Помоги проекту - поделись книгой:
— Курить будешь? — спросил младший.
— Не-а, — сказал Гоша. Он с детства испытывал отвращение к курению, так как отец и мать курили отчаянно и вся квартира была пропитана желтым налетом от табачного изобилия.
— Что так? — спросил старший.
— Неохота. Недавно курил уже.
— У нас хорошие сигареты, с фильтром, — сказал младший. — В этом фильтре все вредное остается, он потом такой желтый становится.
— Нам больше останется, — сказал старший.
Странно, подумал Бармалеенко, столько играли, а я не знаю как их зовут. А они — как меня зовут.
Он хотел спросить, а потом передумал. Потоптался с ноги на ногу и сказал:
— Я пойду, наверное…
— Иди себе, — сказал старший.
А младший ничего не сказал, только головой мотнул — иди, мол.
Гоша медленно пошел к забору. Он все наделся, что его окликнут. Но его не позвали. Он перелез через забор в свой двор и пошел домой. Расхотелось ему почему-то гулять.
Такие вот печальные мысли преследовали Георгия, пока они молча сидели в купе и ждали открытия ресторана. Купе было роскошным, ездившим поныне лишь в плацкартных вагонах, но его мозг еще не приспособился к обилию информации. После стольких лет зоновской серости воля не столько опьяняла, сколько смущала, притупляя чувства.
Наконец пошли кушать. Оголодали всерьез. Но больше всего Бармалей хотел заглотнуть стакан водки и немного притушить калейдоскоп новостей, захлестывающих неповоротливый мозг. Однако Профессор не дал ему этой возможности.
— Так, — сказал он толстенькой официантке, — наработаем с вами, милая девушка, хорошие чаевые. Во первых, вот тут вижу, солянка сборная и какой-нибудь салатик на ваше усмотрение. Рыбку сегодня брать не будем, а возьмем азу по-татарски. Кофе, надеюсь, без цикория? Тогда кофе с мороженным? Нет мороженного, ну давайте кексы вот эти — Московские. И — да ты успокойся, Гоша, — и горячительных. Есть хороший коньяк? КВ? Пойдет, несите бутылку. И пиво с собой пару бутылок.
Как-то этот новый дружок уговорил Гошу не пить первую рюмку на голодный желудок, а сперва съесть салатик и несколько ложек супа. Суп оказался вкуснющим. Профессор объяснил, что готовится такое блюдо хитро: в мясной бульон сыплют разные мясные копчености, соленые огурцы и еще всякие разности, про которые Гоша и не слышал. Вот что такое, например, каперсы или маслины?
И лишь потом они вместе выпили по рюмке коньяка. Гоша всегда считал, что коньяк пахнет клопами. Да и тот, который они с корешами как-то пили, был противный — три звездочки на нем были. А этот вообще без звезд, наверное еще хуже.
— А чё на нем звезд нет? — спросил Георгий.
— «КВ» означает «Коньяк Выдержанный». Не менее семи лет выдержки. А те, что со звездами, те только до пяти лет. Да ты пей, только не залпом, а поболтай во рту, почувствуй вкус.
Гоша не понял, какой такой вкус у выпивки, но послушался. Во рту немного пожгло, а когда проглотил напиток, то появился вкус. И не просто появился — взорвался на языке праздничной неопределенностью. Не было обычного с водкой жжения, горечи, сладости, кислоты, посторонних привкусов и запаха, а была память про орехи и шоколад. И еще откуда-то пахнуло дымком от костра.
— В этом и заключается разница между водкой, большинством алкогольных напитков и хорошим коньяком, — заговорил Профессор, тоже смакующий послевкусие (да Гоша и слов таких не знал). Спирт здесь не главный, он не ощущается, просто разливается потом приятным теплом по телу, как хорошая острая специя, добавленная к блюду. Тёплый, насыщенный с мотивами черного шоколада, ореха, дуба — вот это и есть хороший армянский коньяк, семь лет проживший в дубовой бочке.
Потом принесли азу, которое тоже оказалось совершенно не похожим на столовское. Нет, Бармалеенко знал, что азу по-татарски представляет собой картошку с мясом и огурцами. Но оно в столовых было совсем другим по вкусу.
— А чего оно не такое, как в столовой? — спросил Бармалей.
— Дело в том, что классическое «Азу по-татарски» готовится в двух посудинах, — объяснил напарник. — Чаще всего это казан и сковорода. В первом мясо обжаривается и тушится. Во второй жарят овощи в растительном масле, причём каждые отдельно и до полуготовности. И по очередность все складывается в казан с мясом, такое приготовление не даст блюду быть излишне жирным да и вкусы каждого составляющего сохраняются.
— Ты что, еще и поварить умеешь?
— Конечно. Мужчина должен уметь готовить.
Профессор открывался Бармалеенко с другой стороны. Уже не как хитрый мошенник, знающий жизнюху, но и как интересный собеседник и личность более высокого ранга, чем сам Бармалей. Он это не понимал, но чувствовал. К тому же Бармалей впервые встал из-за стола не пьяный с раздутым животом, а слегка выпивший (и добавит не хочется), сытый и довольный. Он даже кофе отхлебнул, чтоб запить ромовую бабу (которой оказался Московский кекс) и ничего, не так уж и горько оказалось.
В общем, Гоша даже передумал хитрить с Профессором и выдавать ему бриллианты по частям, чтоб не обманул.
Они зашли в купе, где народу не прибавилось. Гоша просто не знал, что Профессор выкупил все купе, чтоб не рисковать с соседями, могущими напоить напарника. А пьяный Бармалей… это пьяный Бармалей.
И вот еще что удивляло Георгия. Выпили всего ничего, а больше не хочется. Хотя вот и пиво стоит на столе, принесли с собой. А не хочется не пить, не бродить (как он всегда поступал после выпивки) в поисках приключений.
— Толкнем брюлики, — сказал засыпающему Бармалею Профессор, — баб снимем. Нахаримся досыта…
Глава 7
Несмотря на удачно завершенную операцию меня томила тоска. Чувство гадливости, направленное на самого себя — эта страшно утомляет. Гоша — бандит, но для меня он уже не бандит, а неуклюжий мужик с глазами доверчивого ребенка. Он считал меня другом… напрасно. Как там у старика Хайяма:
Нет, не помню, что дальше.
Скверно все это. Скверно, что поверил в благородство начальников 1961 года, что полез в эту долбанную Москву, где интриги, предательства, злоба… Чего, спрашивается, не сиделось в уютной квартирке в Вязьме! Да и для Хрущева я лишь очередной собутыльник, живая игрушка. Заводя такие игрушки для застольев он пытается компенсировать ту унизительную роль, которую исполнял для Сталина лично. Так что агентом влияния мне при Хруще не стать. А организацию сети питомников по Союзу поручают хозяйственникам, а не кинологам, так что и в этой роли мне не проявлять себя. Понятно, что меня просто оттесняют от денежных потоков, брошенных Хрущевым с привычной безалаберностью на собаководство. Но собаки — не кукуруза…
Но наверно читателю интересно, как происходило изъятие ценностей? Спешу разочаровать — банально и без стрельбы. Когда мы вошли в село Немчиновка и собрались заглянуть в сельсовет, чтоб снять комнату, появились в поле зрения оба молодца, не одинаковых с лица. (Подполковник Замятин МВД и майор Майоров КГБ). Оба в партикулярном. Предложили остановится в дачном комплексе, цены назвали. С понтом, что приняли нас за отдыхающих. Гоша купился, а я только раздраженно поморщился. Разместили и правда в приличном домике с верандой.
Своим возникновением Немчиновка обязана Московско-Брестской железной дороге. В 1870 году был открыт участок Москва-Смоленск. После проведения железной дороги вдоль неё возникают пристанционные посёлки. В 1875 году М. А. Немчинов получает разрешение на строительство платформы на 16-й версте Московско-Брестской железной дороги. При станции возник посёлок.
Место совершенно очаровательное. Через Немчиновку протекает речка Чаченка, на которой в черте села расположено два пруда. Немчиновка окружена серебряноборским лесным массивом. С севера к Немчиновке примыкает Ромашковский (Рублёвский) лес, в где произрастают редкие виды растений, занесённые в Красную книгу. С юго-запада находится Немчиновский лес и природный рекреационный комплекс «Подушкинский лес».
Немчиновка — историческое дачное место. В разное время в Немчиновке проживали Фёдор Шехтель, Мариэтта Шагинян, Игорь Рейснер. Уроженцы села — Герои Советского Союза Анатолий Иевский и Алексей Чикин.
А теперь отдыхаем мы. В сельпо отоварились тушенкой и портвейном. Кстати, марочным — «Портвейн красный Южнобережный». Производитель — Массандровский винзавод. Аромат плодовый, с классическим послевкусием — шоколад, вишня и немного чернослива.
Ждем ночи. Гоша терзает гитару, которая стояла сироткой на веранде. Точно знает три аккорда. Но голос приятный, чуть хрипловатый. И мелодия угадывается.
Странная песня. Я, вроде, поэт да и по хазам блатным пошатался, по малинам, но таких слов не знаю.
Вечер был томным. Подтянулись отдыхающие с других дач, на песню подтянулись. Оба молодца тут как тут. Подполковник Замятин тоже порадовал нас древним блатным шансоном.
На первый взгляд песня отдает мелодраматическим примитивом, сентиментальным раешником, да еще с привкусом социальной демагогии, но ведь в ней есть эмоциональный заряд: недаром милиционер ее пел с подлинным чувством. А я по причине грусти нашел в тексте не только слезливую сентиментальность, но и следы философской проблемы Господина и Раба по Гегелю[6].
Грусть возникла от тайного переговора с сопровождением. Я настаивал на том, что просто возьму все ценности и пропаду их якобы продавать. А Бармалея оставлю обманутым, но свободным.
Комитетчик Майоров настаивал на другом варианте. Проследить и взять на месте захоронки.
— А если он в разных местах закопал, — спорил я. — А если он не любит хранить яйца в одной корзине. — И даже добавил для убедительности: — Don't put all your eggs in one basket. — Но понял меня, вроде, только комитетчик.
— Мы не можем рисковать! — твердил подполковник Замятин. — Там ценностей на несколько миллионов, сам Никита Сергеевич под контролем держит операцию.
Но тем временем вечер плавно перетек в ночь, гости раззевались и я выпроводил гостей.
— Ну что, Георгий, — сказал, — подождем часик, да и на охоту.
— Ага, — сказал он вяло. — Пойдем на кладбище.
— Почему на кладбище? — удивился я.
— Так я там брюлики затырил, на бабаниной могилке.
Хорошо весенней ночью на сельском кладбище. Главное, все спокойно и пахнет приятно — свежестью.
Только Бармалей, припавший на миг к неогороженной могиле с простым и темным от старости крестом, вдруг взвыл раненным вепрем — утробно и глухо. Начал рыть, сминая просевший холмик, вырвал крест и сел на слежавшуюся землю.
— Все, нету-ти. Кто-то скрысячил!
Я знал, кто скрысил, но промолчал. Эта майорская крыска гебешную подслушку где-то заныкала в избе. Скорей всего еще до нашего заселения. Впрочем, что зря пену пускать — задание выполнено. Можно возвращаться на работу, получить зарплату за несколько месяцев, премиальные. И наконец определиться — чем я должен заниматься в МУРе. Если так и будут совать подставным, то я лучше рапорт подам и построю свою новую жизнь более самостоятельно.
И тут на меня бросился Бармалеенко, размахивая обломком креста. В полной луне его фигура выглядела апокалиптически.
Глава 8
Как бы там не было, но я готов подать рапорт на увольнение. И даже не из-за неприятного осадка после выполнения задания, а по сути возможного будущего. Не мое все это! И карьерный рост мне не нужен, да и с преступностью бороться не хочу. А кинологию у меня нагло отобрали, какие-то генералы или полковники делят там крупные суммы, выделенные азартным Хрущем на это, а я пролетел, как фанера над Парижем. Ну и ху сим!
Даже получка за два с лишним месяца и премия в размере оклада немного порадовали, 447 рублей получилось после вычета налоги на бездетность. Хорошие деньги в 1961 году!
А оба молодца, не одинаковых с лица, которые бросили меня наедине с взбешенным Бармалеем, встретили в МУРе как ни в чем не бывало.
— Мы, — говорят, — не сомневались, что ты справишься, а сами поспешили сдать ценности в Гохран да и доложить Хрущеву о выполнении задания. Тебя не забыли, награда последует.
А я едва убежал от этого ненормального. И в избу он уже более спокойным заявился. То, что я мог уехать, но не уехал, почти убедило Гошу в моей невиновности. А то, что я почти все деньги присланные на оперативные нужды, ему отдал, себе оставил только на автобус до Москвы, окончательно успокоило.
— Как пришло на халяву, так и ушло, — сказал он равнодушно. Ничего, к корешам поеду в Одессу, как раз денег на билет хватит и покушать. Спасибо тебе, Профессор!
Ну вот. Пришел я в МУР, а дежурный говорит:
— Иди в кассу, там получи деньги с премиальными, а потом тебе три дня отдыха положено. Место в гостинице за тобой забронировано, начальник сказал, чтоб отдыхал, приводил себя в порядок.
Что ж, гостиница так гостиница, да и время на подумать появилось. Пошел пешком, весна. Хорошо в старой советской Москве — воздух чистый, машин мало. Регулировщик на Манежной площади стоит…
И продолжение народ придумал: «Моя милиция меня бережёт: сперва посадит, потом стережёт». А в школе мы переделывали вот так:
Манежная кажется незавершенной без памятника Жукову и фонтанов. Да и скульптур Церетели, слава Господу, еще нет. А вот регулировщик в сапожках, белом кители и белых перчатках хорош! Голенища гармошкой, стоит на специальном дощатом круге…
Но так то я к гостинице с тыла подошел, с фасада. Надо обходить. Ну, это не слишком долго. Благо, ноги без артрита ступают бодро, несут новое туловище как им и положено, без качки. Сердце стучит ровно, легкие сдуваются и раздуваются без напряжения — нет повода для грусти. А хочешь быть свободным, так запишись в писатели. Тем более поэтическая жилка наличествует. Да и сюжет успешных в этом времени произведений известен, так что перспективы есть. В конце концов человек, после своей смерти давший мне новое тело, вполне советской биографией обременен. Профессиональный военный, попавший под Хрущевское сокращение, проявил себя и на оперативной работе в МВД. Кандидат в КПСС. С такой биографией хоть на завод — в цех, хоть в вуз — повышать грамотность, хоть в писатели… В «Юности» сейчас основатель его Валентин Катаев или либеральный Борис Полевой. А в «Новом мире» друг Хрущева Твардовский. как раз, наверное, восхищается Солдженицким, его «Иваном Денисовичем» — лагерным мужичком, что по жизни не рыба — не мясо, а так, рядом с опущенными. Хотя сам Солженициын отсиживался в «шаражках» и к настоящим лагерям имеет косвенное отношение[8].
Ну а мне про лагерную жизнь рассказывать — как за чаем внукам свою молодость описывать. Даже в фантастике могу себя проявить…
Все эти рассуждения привели к тому, что я, сделав несколько кругов вокруг гостиницы, направился прямо в редакцию «Юности».
Ну как направился? Сперва купил в киоске сам журнал и уселся его изучать в ближайшем кафе-мороженном, попивая вкусный чай с пирожными.
Сперва, естественно, ознакомился с содержанием.
Лев Смирнов… помню его стихи еще по прошлой жизни. Особенно врезалось небольшое: «Баллада о солдате»:
Вроде даже песня была такая на его слова:
Да я, если вдуматься, и Льва Васильевича помню, слушал его по ю-тубу. Хорошо пожил человек, был успешен и как поэт, и как поэт-песенник, и как юрист. Скончался на 93-м году жизни, не смог побороть ковид[9].
Поделиться книгой: