Тревога

Как писала «Комсомольская правда», мужеству матери невозможно найти удачное сравнение:

Случай ваш непредвиденный. Так придумай, страна, Для нее исключительно, Новые ордена. Чтоб за каждого сына, Прямо так и назвать: «За Илью», «За Василия», Чтоб носила их мать!

ЛЕД И ПЛАМЕНЬ

1. ВОЗМУЩЕНИЕ

Офицер в темно-зеленом плаще внезапно появился из-за угла двухэтажного дома, остановился. Ворота со скрипом распахнулись, и на улицу вырвалась шумная ватага учащихся высшего начального училища. Они энергично спорили.

— По-моему, сегодня преподаватели выглядели учениками! — утверждал один.

— На перепуганных индюков больше похожи… — дерзко говорил другой, и дружный хохот горячил и без того возбужденных юношей.

— А Ситников, кажется, понял, что его самодурству пришел конец…

— Не спеши с выводами. Длинная линейка, которая не раз причесывала твою шевелюру, может оказаться в других руках…

Новый взрыв смеха привлек внимание прохожих и смутил рослого старшеклассника, которому были адресованы эти слова. Произнес их высокий стройный юноша, в отличие от других не проявлявший бурных эмоций.

— Впрочем, тебе бояться нечего, — многозначительно продолжал юноша. — Ведь невинную голову и линейка не сечет…

Взоры всех обратились к старшекласснику, которому приходилось теперь краснеть за свое поведение во время только что закончившегося бурного собрания в училище. Кучка учащихся из купеческих сынков, среди которых был и племянник акмолинского атамана Кучковский, на все лады превозносила заслуги директора училища Андрея Петровича Ситникова, у которого не последним средством воспитания было рукоприкладство. Вот за это-то и выдавал теперь сполна подхалиму Георгий Монин, выделяющийся из массы воспитанников смекалкой и дерзостью.

События, происходившее в Акмолинском высшем начальном училище, в какой-то мере отражали создавшуюся в стране напряженную и сложную обстановку, когда в центральных районах огромной Российской империи уже победила Советская власть, а на далеких ее окраинах едва чувствовалось дуновение живительного ветра революции. Акмолинский Совет, созданный в результате длительной и упорной борьбы большевиков, делал свои первые шаги, действовал порой нерешительно, и это позволяло представителям имущих классов не терять надежду, что все останется без перемен.

Что же происходило в те дни в высшем начальном четырехклассном училище?

На уроке закона божия, который преподавал священник Добротин, неожиданно произошел взрыв всеобщего возмущения, копившийся длительное время. Законоучитель, как всегда, войдя в класс, хмурым, уставшим взглядом окинул учеников, молча сел за первую парту и негромким скрипучим голосом начал рассказ о житии и деяниях очередного праведника.

Класс оставался безразличным к словам законоучителя, каждый занимался своим делом. Чтобы лишний раз не раздражать себя непочтительным поведением школяров, батюшка всегда садился к ним спиной, опустив лохматую голову на широкие ладони рук, прикрыв глаза тяжелыми, набрякшими веками. Он монотонно рассказывал о чудесах святого, в которые вряд ли верил сам. Так было и на этот раз. Когда отец-законоучитель закончил рассказ и после слова «аминь» поднял кверху глаза, он увидел прямо перед собой туго затянутую ремнем фигуру. В классе все притихли. Стоявший перед батюшкой Георгий Монин на весь класс сказал:

— Пора бы нам закону божию сказать «аминь»!

Это было неслыханной дерзостью. Класс будто взорвался — все дружно захлопали. Георгий повернулся и неторопливо пошел к своей парте. А священник вскочил с места, чуть не опрокинув парту, и грозно густым баритоном произнес:

— Кто «за», прошу поднять руку! — и сам первый поднял правую длань.

Никто не ожидал от него подобного поступка. В классе воцарилась тишина. В момент, когда вслед за ошеломленным, но быстро успокоившимся Мониным стали поднимать руки другие, из-за парты выскочил Кучковский и бросился к директору.

В училище произошел взрыв всеобщего возмущения, как будто кто-то незаметно, но тщательно готовил его. Недовольные притеснениями администрации, грубым и бестактным обращением педагогов, преподаванием закона божия учащиеся самолично созывали собрания, избрали совет училища, а в классах — комитеты. Преподаватели стремились избегать этих, как они презрительно говорили, сборищ, но не в силах были остановить бурлящий поток.

— В Петрограде новая, Советская власть, а у нас прежние порядки, с которыми надо давно кончать! — кричал Шакир Бахтиозин, татарин по национальности, горячий, вспыльчивый в спорах, неудержимый в негодовании. Он бросился к кафедре, оттолкнув медленно шедшего к ней Кучковского, но его опередил Георгий, мгновенно оказавшийся возле друга.

Вошел Ситников, иронически и нарочито громко сказал:

— Кажется, в нашем училище верховодит Совдепия!

Монин пропустил мимо ушей эти слова. Горячо и убедительно говорил:

— Не анархия, а организованность — вот что нам нужно…

Монин? Опять Монин!

— Кажется, достаточно того, что в Совдепе есть один Монин, как его, Нестором звать? Это ваш брат? — вкрадчиво спросил директор.

— Да, это мой брат.

— Поистине, яблоко от яблоньки… — язвительно, словно бы негромко, но так, что все слышали, произнес Ситников, все еще надеясь на поддержку воспитанников, которым он настойчиво и систематически вдалбливал уважение к власти, «богом данной». И только сейчас, видимо, представил, как он был далек от понимания своих питомцев, как глубоко заблуждался относительно их преданности. Кучковский, ну еще несколько подхалимов, скрытых и откровенных… Нет, не они теперь создают политическую атмосферу в стенах училища, а эти — Монины, Бахтиозины. А те, те только вводили его, многоопытного педагога и администратора, тонкого психолога, в заблуждение. Андрей Петрович считал свой авторитет у учащихся непоколебимым, но теперь убеждался в обратном. Рукоприкладство? Страх вызывает уважение и рабское преклонение перед силой. Так было вечно. Новый дух времени, веяние эпохи? Все это преходяще и не должно касаться вверенного ему училища.

Эти размышления прервали слова Монина:

— Наше дерево зелено, и плоды на нем еще не созрели. Оно и сильно своей молодостью…

Ситников вспомнил подозрительное поведение батюшки, который, как ему рассказал Кучковский, первым проголосовал за отмену закона божия. «За священником Добротиным и прежде замечали странности, — подумал директор, — так неужели в нем верх взял еретический дух? Или хитрит отец-законоучитель, приспосабливается к моменту? Вот она — сухая ветвь вековых устоев, рухнувшая от первого порыва буйного ветра».

— Мы написали в Совдеп заявление, — продолжал невозмутимо Георгий, — в котором выразили протест против порядков в училище, выслеживания учеников, грубости и рукоприкладства. Волею сознательного большинства мы отменили преподавание закона божия. Мы просим Совдеп утвердить это решение.

— «Мы», «наше»! — взорвался директор, — а кого, собственно, вы, Монин, представляете?

— Справедливость! — с достоинством ответил Георгий.

— Это абстракция! — крикнул директор.

— Демагогия… — послышался робкий голос.

— Он представляет самого себя! — заорал Кучковский.

Директор одобрительно кивнул и бодро посмотрел на собравшихся.

Георгий корректно и сдержанно произнес:

— Под заявлением подписалось большинство учащихся.

2. ПРЕДСТАВИТЕЛЬ СОВДЕПА

В училище ждали представителя Совдепа. Как отнесется новая власть к заявлению? А вдруг усмотрит в этом школярский бунт? Что будет с теми, кто подписал заявление? Отчисление? Но тогда надо разогнать все училище! Такие мысли беспокоили Георгия Монина. Тревожные вопросы не давали покоя и директору. Одно успокаивало Ситникова: власть меняется, а порядки в училище остаются прежние. Был царь, потом земство, Временное правительство. А еще атаманское правление — тоже власть. Теперь Совдеп, он тоже не вмешивался. Глядишь, все и обойдется…

Ситников распорядился на втором этаже, в конце зала, поставить стол, собрать учащихся. Поговорил с учителями о том, как вести себя, когда прибудет представитель новой власти.

В коридоре, ведущем к залу, послышались быстрые шаги, и вскоре в дверях показался человек. Среднего роста, коренастый, черноглазый. Аккуратно подстриженные усы, гладко причесанные иссиня-черные волосы. Лучистые карие глаза. Притаившаяся на смуглом лице улыбка. Одет в современный, хорошо отутюженный черный костюм; черный галстук на ослепительно белой сорочке. Он поклонился педагогам, поздоровался с учащимися.

Собравшихся разбирало любопытство. Ждали человека в гимнастерке и галифе, с пистолетом на боку, в сопровождении вооруженных людей. Ведь придут усмирять!

— Моя фамилия Сейфуллин, занимаюсь, в частности, делами народного образования в Совдепе. Заявление ваше читал. Никто не передумал?

Все настороженно смотрели то на представителя Совдепа, то на директора — как дело обернется?

— Кто согласен с текстом заявления, прошу поднять руки.

Это был Сакен Сейфуллин, впоследствии крупный государственный деятель, председатель Совнаркома республики, один из основоположников казахской советской литературы. Он опасался, что некоторые ребята струсят: одно дело подписать бумагу за спиной директора, другое — голосовать за нее в присутствии Ситникова. Тем не менее Сакен решил поступить именно так, как подсказала ему интуиция педагога новой школы. Ведь он сам еще недавно был учителем.

Воцарилась напряженная тишина. Шла внутренняя борьба: как поступить? Если подписал заявление, а не проголосовал — значит, смалодушничал, струсил. А вдруг исключат, если проголосуешь? Первыми подняли руки Монин, Кантер, Бахтиозин. Потом еще и еще. — поднялся целый лес рук.

— Кто против содержания этого заявления? Ведь вы его обсуждали в классах, на комитетах и в совете!

Чувствовалось, как нарастало напряжение в зале.

— Не надо голосовать… — послышались негромкие, приглушенные выкрики, и Ситников заметил, что особенно задорно, вызывающе протестовал против голосования Серебряков, закадычный дружок Кучковского, атаманского племяша. Это несколько приободрило директора училища, растерявшегося от такой постановки вопроса представителем Совдепа.

Сейфуллин выжидающе посматривал на учащихся.

— Тогда разрешите вслух прочитать заявление?

— Позвольте, но это клевета, подрыв авторитета! — начал было Ситников.

— Если в письме содержится ложь, ваш авторитет не пострадает, — заметил Сейфуллин.

— Да, но я не знаю, что в нем написано!

— Так почему вы заранее полагаете, что на вас клевещут?

Представитель Совдепа прочитал письмо. Те, кто не был знаком с его содержанием, теперь безоговорочно поддержали выраженный в нем протест.

— Я не могу больше оставаться в училище! — закричал Ситников.

— Да, вы правы, — согласился Сейфуллин. — Директором вы оставаться не можете, слишком уж скомпрометировали себя. Поэтому Совдеп отстраняет вас от должности. Советская власть целиком поддерживает справедливую волю учащихся об отмене закона божия.

— Это кощунство, это забвение традиций русской школы, игнорирование программы! — выкрикивал, задыхаясь, Ситников.

— Русский народ всегда восставал против традиций, угнетающих его. И вот победил, сломал старый строй, перечеркнул старые законы, теперь создает новую жизнь, а с ней и новые традиции. Декретом Советской власти церковь отделена от государства, а школа — от церкви. Отмена преподавания закона божия будет первым практическим шагом в выполнении этого декрета, имеющего огромные политические и социальные последствия.

Сакен помолчал, вглядываясь в лица преподавателей и учащихся, и словно о чем-то вспомнил. Возбужденный Ситников, теряя самообладание, срывающимся голосом прокричал:

— Как директор, я подчиняюсь инспекции народных училищ и комитету по народному образованию, только они могут отстранить меня от должности, если найдут веские основания.

— Вы, гражданин Ситников, — ответил Сейфуллин, вынимая из кармана бумагу, — отстали от жизни.

И громко, отчетливо, выделяя наиболее важные слова, зачитал решение Совета от 12 марта 1918 года.

«…постановлено: нижеследующим циркуляром уведомить учащихся и волостные власти о переходе власти по народному просвещению к Акмолинскому Совдепу.

Циркуляр по… училищу. Сообщается для сведения и исполнения нижеследующее.

1. Власть по народному просвещению в Акмолинском уезде с настоящего времени перешла к Акмолинскому Совету крестьянских, рабочих, солдатских и мусульманских депутатов.

2. Инспекция народных училищ и комитет по народному образованию, управлявшие до (настоящего) времени делами по народному просвещению, с сего времени упразднены»[1].

Он спрятал листок, предварительно показав его присутствующим.

— Разве не известно бывшему директору об этом решении?

Раздались нестройные хлопки. Преподаватели присмирели и смотрели на все происходящее кто равнодушно, а кто с нескрываемым изумлением.

— Товарищи начинают кусаться, — сквозь зубы процедил преподаватель истории Лунков, склонившись с высоты своего огромного роста к математику Красноштанову.

У порога Сейфуллин остановился и сказал учащимся:

— Всем вам замечание: обсуждали заявление, кажется, демократически — на совете, в классах, а директора, педагогов не пригласили. Таиться в таком деле не положено, тем более, что дело-то ваше правое и вас большинство…

3. НА СОБОРНОЙ ПЛОЩАДИ

Когда к толпе учащихся подошел офицер в темно-зеленом плаще, никто на него не обратил внимания. Говорили все сразу, перебивая друга друга. Спор принимал все более острый характер и готов был превратиться в кулачный бой. Ясно обрисовались противостоящие друг другу толпы. Первую возглавляли Монин, Кантер и Бахтиозин. Участники второй жались вокруг Кучковского и его дружков.

Монин почувствовал на себе чей-то упорный взгляд, оглянулся и увидел офицера, подававшего ему знаки: «Следуй за мной». Когда офицер понял, что его сигнал принят, он свернул за угол двухэтажного здания училища. Офицер мысленно отдал должное сообразительности Георгия: тот не сразу кинулся к нему, чтобы не привлечь внимания. Затерялся в толпе, потом незаметно проскользнул во двор, другим ходом выбрался на улицу, миновал здание почтамта и оказался на окраине сенного базара. Георгий внимательно оглядел пустынную улицу, базарную площадь. Офицера в плаще нигде не было.

«Он не случайно подавал мне сигналы, — размышлял Монин, — что-то случилось». Георгий видел красивого, стройного, неразговорчивого офицера в своем доме, в компании старшего брата Нестора, Кривогуза, Сейфуллина. Мысль сразу вернулась к Сейфуллину, к этому приметному казаху.

«Как он сегодня действовал! Новая власть сильна, коль такие люди управляют ею», — подумал юноша.

Георгий вздрогнул от неожиданности — кто-то положил ему руку на плечо. Это был офицер. Указательный палец он прижал к губам: «Молчи и слушай внимательно».

Вдалеке послышалось цоканье конских копыт — по улицам города метались отряды вооруженных всадников.

— Это казаки, — сказал офицер. — Запомни и передай Нестору: они готовят заговор с целью разогнать Совдеп, установить свою власть. Атаман Кучковский ждет указаний. Сигналом к восстанию будет зашифрованная телеграмма: «Шерсть в цене, начинайте стричь баранов». Сегодня же немедленно передай это Нестору…

Офицер протянул Георгию руку и зашагал по пустынной в этот час улице.

Когда всадники оказались в нескольких метрах, Георгий нагнулся, зашнуровывая ботинки, а сам внимательно вслушивался в гулкий цокот копыт. Долетали обрывки фраз:

— Объехали ночью все казачьи дворы! Теперь бы с богом…

— На Совдепию!

Потом другой, насмешливый голос:

— В маске ты больше был похож на чучело… И когда это было слыхано — на казацкую голову надевать колпак?

— Ихнюю коммунию, мать ее…

— Но-но, ты всему базару поведай!

— Базару ни к чему, а вот солдатикам ежели…

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь.

Всадники неторопливо пересекли соборную площадь, направляясь в сторону казарм.

— А ты что задумался, Микола, как коза перед дойкой? — Казаки захохотали беззаботно и неудержимо.

— Эй, парень! — окликнул Георгия усатый рыжий казак. — Ты что же согнулся коромыслом и глядеть не хочешь?

Монин ждал этого окрика — казаки любят, чтоб шапки перед ними ломали.

— Кланяюсь православной вере и ее доблестным защитникам.