Тревога

Георгий заметил знакомые лица, припомнил даже некоторые фамилии, хотя нелегко узнать, когда все в одинаковом обмундировании, в фуражках с красными околышами, в шароварах с малиновыми лампасами, в запыленных сапогах. Обычно в штатском — ничем не приметные люди, а военная форма делает их похожими друг на друга, подтянутыми, бравыми. Нет, весь этот маскарад — не просто казачья забава…

Тем временем офицер в плаще быстрым шагом шел в сторону Ишима. Там, недалеко от реки, в казармах, располагалась его команда.

Георгий, с безразличным видом скучающего после окончаний занятий и ко всему равнодушного ученика, миновал новый каменный корпус, предназначавшийся ранее для торгового ряда, но теперь переданный Совдепом в распоряжение Союза увечных и раненых воинов для устройства уездного Дома инвалидов. Дом находился на площади против собора, мимо которого недавно снова прогарцевали всадники, направляясь к Казачьей станице. Они стучали в ворота и ставни окон, требовали хозяина, а когда тот появлялся и приглашал гостей в горницу, отказывались, передавали приказ атамана быть наготове. Закончив объезд, всадники возвращались к атаманскому правлению. Они громко разговаривали и, как догадался Монин, чувствовали себя в полной безопасности.

4. МОНИНЫ

Дом Мониных ничем примечательным не отличался и терялся среди таких же старых строений. Небольшой палисадник обнесен аккуратной оградкой, через которую на улицу смотрят яркие подсолнухи, крупные, нарядные цветы мальвы. На ветру, дующем от Ишима, шелестят листвой рослые тополя. Ветви тополей тянутся к самым окнам, прикрывая их от палящих лучей летнего солнца.

Не одно поколение Мониных выросло в этом доме. Сейчас под крышей жила большая семья: пять дочерей, три сына — Нестор, Яков и Георгий. Ян Кантер, друг и соученик Георгия, считался родным в этой дружной семье.

Размеренно протекала жизнь в доме Мониных. Отзвуки событий, бушевавших в огромной стране, с большим опозданием доносились и в далекий степной Акмолинск.

Мамонт Иванович Монин терзался одной, не дававшей покоя, заботой — как прокормить многочисленную семью? Так было до тех пор, пока не вернулся с фронта старший из сыновей Монина — Нестор. Был он среднего роста, коренастый, широкую мускулистую грудь плотно облегала солдатская гимнастерка. Говорил Нестор быстро, пересыпая слова крепкой, порою забористой шуткой.

Отец внимательно присматривался к старшему сыну, вступал с ним в разговоры о политике и настороженно думал: «Большевик?» В поведении Нестора Мамонт Иванович улавливал что-то новое, доселе ему незнакомое, и казалось отцу, будто в доме, где глава семьи для всех испокон веков был непререкаемым авторитетом, олицетворением власти и закона, вдруг образовалось какое-то двоевластие. Сам собою начал рушиться привычный жизненный уклад. О том, что «старшой» окончательно отбился от отцовских рук (понятно, он взрослый, хочет самостоятельности, только вот к какой жизни прибьется?), Мамонт Иванович часто задумывался. Для него было ясно, что Нестор против временных комиссаров и земских начальников, не признает и городскую управу, ругает и крестьянского начальника, и атамана Кучковского. Словом, он против власти. Но ведь жизнь без власти, что телега без коня — будет стоять на месте, не сдвинется! Власть строго карает тех, кто ее не признает. Спихнули царя — о том печали нет. Стали временные — так они, видно, власть непрочная, если позволяют Нестору и его товарищам выступать против. Как соберутся — весь разговор о Советах, о большевиках, о Ленине. Заодно с Нестором и Яков. Георгий, хоть и подросток, тоже с ними…

И все полнее чувствовал Мамонт Иванович, как дом будто надвое раскололся. А все идет от него, Нестора: И где он этого духу противозаконного набрался? Отец собирался с мыслями и ждал подходящего момента на полном серьезе поговорить с сыновьями: отцовский долг — наставить их на путь праведный.

Монин-старший не понимал убеждений своих сыновей, а после февральской революции даже осуждал их призывы на собраниях и митингах к борьбе за власть Советов.

— Вон сыновья Ачкаса, — ставил их в пример Монин-отец, — хозяйственные, в политику не лезут, цену копейке знают.

И когда один из сыновей Ачкаса посватался к младшей сестре Мамонта Ивановича, он не без тайного удовольствия посчитал брак очень удачным. Ведь породниться с зажиточными Ачкасами были не прочь многие акмолинские семьи. Ни алчности, ни хитрой дальновидности не разгадал Мамонт Иванович в Ачкасе и когда началось веселое свадебное бражничанье. Чокаясь со сватом и подмигивая сестре, с достоинством старшего брата и преуспевающего хозяина, он хрипловатым голосом басил:

— Мы с тобой, сват, в согласии будем помогать молодым, пока на ноги не встанут…

Льстивый и жадный Ачкас, отводя глаза в сторону и, по-бабьи подхихикивая, все повторял:

— Будет приплод, да будет ли доход?

Две тайные мысли вынашивал Ачкас. Если укрепится и верх возьмет Совдепия, его не потрясут: там верховодят сыновья Монина и их друзья — большевики. Ну, а если рухнет Совдепия, черт с ними, с Мониными! У новой власти он будет в почете!

Мамонт Иванович думал о другом. Он видел беспорядки в том, что крестьяне-бедняки самовольно захватывали земли у богатых казаков и переселенческого управления и производили порубки леса, смещали неугодных чиновников. А что делали акмолинские фронтовики? Отбирали у купцов мельницы, у церквей — землю и передавали крестьянам. В Акмолинске арестовали судью за взяточничество и лихоимство. А что было Первого мая 1917 года!

В тот день на городской площади собралась большая толпа. Нарядившись в новые сапоги, накинув на плечи черный выходной пиджак, чисто побрившись и закрутив в колечки кончики длинных усов, Мамонт Иванович любопытства ради пошел посмотреть народ. Гудит площадь, словно пчелиный улей! Ремесленники, купцы, приказчики, казаки в форменных фуражках, солдаты. Под перебор гармошки парни и девчата отплясывали русскую. Сквозь гомон и гул шумящей и настороженной толпы прорывались митинговые голоса невесть откуда появлявшихся ораторов. Их тотчас же окружали плотным кольцом и слушали.

Сквозь шум и говор толпы Мамонт Иванович и Георгий различали знакомый звонкий голос, отчетливо и уверенно произносивший сразу же западавшие в сознание фразы:

— Они несут лозунги, на которых начертаны отвергнутые и проклятые народом слова: «Война до победного конца». Они кричат: «Да здравствует Временное правительство!» и, как ширмой, прикрываются хоругвями, иконами и крестами, благо у церковного предтечи этого товара сколь угодно. Они митинг свой открыли молебном с многолетием. Но кому поется это многолетие? Кому? Прапорщику Петрову — ставленнику Временного правительства в Акмолинске, атаману Кучковскому да крестьянским начальникам, которые только и думают о том, как крестьян ограбить и без земли оставить. Им нужна война, чтобы народ от революции отвлечь и удержать власть. Не дайте себя обмануть, товарищи! Вы сбросили ярмо царизма не для того, чтобы надеть подновленный меньшевиками и эсерами хомут временных и других буржуазных правителей. Большевики против всякого угнетения, они за отмену земельной собственности, за передачу земли тому, кто ее обрабатывает! Наши лозунги сердцем и волей трудящихся и эксплуатируемых начертаны: «Долой войну!», «Вся власть Советам!», «Пролетарии всех стран соединяйтесь!»

Над площадью неслось «ура!» Охваченный всеобщим возбуждением, кричал и Георгий. Внешне спокойный Мамонт Иванович резко рванул сына за руку.

— Смотри, — крикнул он, — это же Нестор!

Могучими плечами прокладывая дорогу сквозь плотную толщу, увлекая за собой Георгия, он устремился туда, откуда только что доносился голос сына. Взволнованный и гордый тем, что «старшого» в эти минуты слушает и, конечно же, понимает народ, отец хотел быть рядом с ним. Но пробиться не удалось. Нестора высоко подбросили над толпой. Он мягко опускался на сплетения сильных рук и вновь взлетал.

Кривогуз, Сейфуллин, Бочок, Серикпаев, Нуркин плотным кольцом окружили Нестора. Чуть поодаль, не выделяясь из толпы, стоял офицер в накинутом поверх кителя плаще. Сотни людей вокруг аплодировали, что-то громко кричали.

Вдруг Мамонт Иванович почувствовал, как кто-то сильно, но будто невзначай, толкнул его в бок. Ругнувшись сквозь зубы, он до боли в пальцах сжал квадратный тугой кулак: крутой нрав ни от кого обиды не терпел. Оглянувшись, Монин-отец увидел полное, расплывшееся лицо Ачкаса-старшего. «Вот некстати!», — чертыхнулся про себя Мамонт Иванович, пытаясь затеряться в людской массе. Хоть и сват, но говорить с ним сейчас особенно не хотелось, как не хотелось и скрывать неприязнь к родичу. А зародилась эта неприязнь не день и не два назад. Легла она камнем, когда Ачкас, придя в дом к Мамонту Ивановичу, запросил список имущества, которое он, Монин, отдаст «вместе с младшей сестрой», как выразился Ачкас. Горечь обиды и тогда не сразу высказал Мамонт, спокойно, с тайной насмешкой заметил:

— Мы с тобой, когда женились, списков на имущество не составляли.

— Времена, Мамонт, другие. Погляди на своего Нестора, против властей агитирует. На доверии сейчас далеко не уедешь.

И он опять напомнил о списке.

— Нешто я у тебя из веры вышел? — встал Мамонт из-за стола, сам не зная зачем: все в нем кипело.

Ачкас вытащил смятый лист бумаги, деловито разложил на столе, уставленном закусками, и карандашом стал помечать названия означенных и еще не отданных предметов. Там были носовые платки, чулки, аршины сатина, ситца, тюля, пуды овса, проса, пшеницы, сала. Как ни напрягал память Мамонт Иванович, не мог припомнить, чтобы писал он этот злополучный список. Все приданое, что обещал, сполна и по совести отдал молодым.

Мамонт Иванович налил свату стакан самогона, сам пить не стал. Он испытывал чувство омерзения к этому жадному торгашу и только предельным усилием воли сдерживал себя.

Разомлевший Ачкас опрокинул стакан в широко открытый рот, передохнул, отер тыльной стороной ладони жирные губы и повторил:

— Иль забыл? Долг-то платежом красен, как у нас, у русских говорят…

Монин схватил Ачкаса за борта пиджака, поднял с табурета, волоком дотащил до ступенек крыльца и вышвырнул во двор.

С тех пор тот и затаил злобу на Мамонта Ивановича, скрывал ее до поры до времени, выжидал момента, а пока относился к нему почтительно, предпочитая умалчивать о своем позорном выдворении из гостеприимного дома Мониных.

Вот почему встреча с Ачкасом была так некстати, и Мамонт Иванович помрачнел. Оттолкнув кого-то плечом, он резко повернулся к свату. Злорадная усмешка застыла на лице Ачкаса, рыхлый подбородок свисал на ворот рубашки, маленькие, быстро моргающие глазки холодно и зло сверлили Мамонта.

Мамонт Иванович не подал руки и не ответил на приветствие свата. Георгий заметил, как сдвинулись к переносице отца широкие брови, плотно сжались губы, гневом сверкнули лучисто-карие глаза. «Быть грому!» — подумал юноша. В такие минуты отец казался еще более могучим. Ачкас против него выглядел жалким и беспомощным, хотя внешне напоминал откормленного борова. Улыбка исчезла с его лица, уступив место растерянности и страху. Георгий вспомнил о списке, который предъявил Ачкас, будучи в гостях у отца, и с достоинством сказал:

— Вам на постоялом дворе место, а не на митинге народном!

Ачкас держал постоялый двор, и в другой обстановке эти слова не тронули бы его за живое, сейчас же они показались оскорбительными, да и сказаны были с нескрываемой насмешкой. Мамонт Иванович крепко сжал руку сына.

Ачкас растерялся. Он слышал речь Нестора, считал ее антиправительственной, но слова упрека, приготовленные для Мамонта, застряли у него в горле.

— Народ бунтовать пришли! — процедил он сквозь зубы и добавил: — Ну погоди, Мамонт, как аукнется, так и откликнется…

С митинга Мамонт Иванович и Георгий пошли домой. Люди расходились с площади взволнованные. Монин-отец был задумчив и чем-то озабочен, сын — радостно возбужден и весел, внимательно вслушивался в громкие слова споривших о смелой речи Нестора, улавливал знакомые фамилии.

Вскоре пришли Нестор и Яков. Сели за стол, говорили о митинге.

— Комиссар Временного правительства Петров после твоей речи, Нестор, не осмелился выступить. А ведь те, кто горланил «Да здравствуют временные!», ждали его на трибуне, — произнес Яков.

— Смолчал не случайно, Яша, — ответил Нестор. — Хитер, как старый лис. Понял — народ на нашей стороне. Тут уж не до речей, лучше помолчать. Да и вообще глупо орать здравие правителям, когда их дни сочтены. На то и временные, чтобы уйти, только сами-то не уйдут, их столкнуть надо.

Все рассмеялись, только Мамонт Иванович хранил молчание.

— Не слыхать было и атамана Кучковского, — вставил Яков.

— И городской голова Ланщиков в молчанку играет… — добавил Георгий.

Внимательно слушавший Мамонт Иванович строго спросил, обращаясь к Нестору:

— Говоришь, на «нашей стороне народ». На чьей это «вашей стороне», и какой власти вы добиваетесь?

— Самой справедливой, отец, — ответил Нестор. — Без буржуев и помещиков. Без угнетения человека человеком, без частной собственности. Все богатства будут собственностью государства рабочих и крестьян — вся власть будет принадлежать народу в этом государстве. А ведут народ на борьбу за свое освобождение большевики, партия рабочего класса, которому верным союзником является трудовое крестьянство. И в Москве, и в Питере, и в Акмолинске большевики страшны богачам, кулакам-мироедам, таким, как Ачкас…

Мамонт Иванович вспыхнул:

— Не трожь Ачкаса! Хотя не мил он мне, а сватом доводится…

— Он наш враг! — стоял на своем Нестор.

— Он наш родственник, говорю! — еще больше ярился Монин-старший.

— Потому вдвойне опасный враг! — воскликнул Георгий.

Как тяжелая булава грохнул о стол свинцовый кулак Мамонта Ивановича. Из тарелок расплескался суп, на пол покатились чашки и ложки. Все ждали бурю, но Монин-старший, словно испугавшись собственного гнева, тяжело дыша, заговорил:

— Яйца курицу не учат! Кто в доме хозяин? Порочить свата не позволю даже сыновьям. На своих руку поднимаете! Ослепли от светлых идей… В доме заваруху затеваете, почтенного гражданина, состоятельного человека, родственника нашего врагом сделали! Царя свалили — мало, новые власти опять неугодны. Не знаю, от бога ли эти власти, но на то и власть, чтобы ее почитали, подчинялись ей! Иначе ж кто остановит, скрутит неразбериху в жизни?..

Он передохнул, но тут Георгий, воспользовавшись паузой, тихо сказал:

— Ты же, батя, сам Ачкаса…

Не успел договорить Георгий, как Мамонт Иванович поднялся и вышел из-за стола. Неясно было, что он собирается делать. Внешне спокоен, только глаза сверкают обжигающим блеском. В углу, уставленном образами, висела лампада. Мамонт Иванович медленно подошел к иконам и перекрестился. Что с ним? Набожностью он никогда не отличался. Потом погасил огонек лампадки и, вернувшись к столу, задумчиво произнес:

— На Ачкаса я поднял руку, как на злодея, грех на душу взял. Но ведь он не власть! Нечто я перечил, как вы, властям? Ни атаману, ни городскому голове, ни временному комиссару поперек пути не вставал, верно, и шапку не ломал перед ними. Есть они, нет их — мне от того ни лучше, ни хуже…

— Дай власть Ачкасам, они не посмотрят, что ты родственник, за нас с тебя три шкуры сдерут! — проговорил Нестор.

Погруженный в свои думы, Мамонт Иванович не слышал слов сына. Очнувшись от минутного забытья, словно сам с собой, он заговорил, ни к кому не обращаясь:

— Ведь и у Ачкаса сыновья тоже с фронта вернулись, живут тихо-мирно, никого не трогают, не баламутят народ. Почему это вам больше всех надо?

…День клонился к вечеру. В дверь постучали, Георгий подошел и открыл.

Вошел Тимофей Бочок, усатый, чернобровый. Ступал он мягко, неторопливо, говорил тихо, будто опасаясь, чтоб не подслушал тот, кому не след. Таким запомнился он Георгию еще в тот день, когда впервые пришел к брату. За ним ввалился шумный и грузный Мартылога-Мартыновский, под шагами которого скрипели лестничные доски, прогибались полы. По веселому приветствию «салям» Георгий безошибочно узнал Сакена Сейфуллина. Он был, как всегда, подтянут и элегантен. Мягкий, приглушенный голос Феодосия Кривогуза, вошедшего вслед за Сакеном, Георгий слышал на митингах. Среди пришедших он впервые увидел человека в тельняшке и матросской бескозырке. Это был Михаил Авдеев, присланный в Акмолинск ЦК партии большевиков и Петроградским Военно-революционным комитетом для организации отрядов Красной Гвардии.

Несколько позже прибыли Григорий Дризге, командированный омскими большевиками для создания в Акмолинске партийной организации, и Захар Катченко, уполномоченный Западно-Сибирского Совета крестьянских депутатов.

Большинство прибывших Георгий не раз видел в обществе своих братьев Нестора и Якова. Одна из встреч, состоявшаяся глубокой зимой, в декабре 1917 года, особенно запомнилась ему.

Когда по узкой лестнице все спустились в подвальное помещение, из которого был выход во двор, Нестор подозвал Георгия.

— Обо всем виденном и слышанном никому ни слова. Будешь дежурить возле сеней. В случае опасности стукни два раза в пол. У нас вечеринка. В полночь прибудет офицер. Впустишь по условному паролю. Он спросит: «У вас найдется седло?», ответь: «Да, с отличными стременами».

Нестор сошел вниз. Георгий, устроившись возле лампы, поставленной недалеко от окна, настороженно всматривался в темноту морозной ночи. Из ученического ранца достал брошюру, раздобытую у брата, на обложке прочитал слова: «Мир хижинам, война дворцам!» и стал листать зачитанные страницы.

Из подвала доносились еле слышные голоса. Совещание длилось уже несколько часов. Нестор, держа в руках бумагу, обвел собравшихся строгим взглядом.

— Это воззвание Комиссариата Степного края и Акмолинской области об установлении Советской власти…

— Директива, — поправил его Дризге.

— Откуда ты ее взял, товарищ Монин?

— Помог прапорщик Петров, комиссар Временного…

— Сейчас шутки неуместны, — строго заметил Дризге.

— Я говорю серьезно. Чтобы избавиться от меня и Феодосия Кривогуза, Петров под предлогом отправки на фронт выдворил нас из Акмолинска. Мы прибыли в Омск, встретились там с большевиками и получили это воззвание и директивы Омского Совдепа.

— Читай, — пробасил Мартылога.

— «Товарищи рабочие, солдаты, крестьяне и трудовые казаки! — звонким, четким голосом начал Нестор. — Продолжающаяся рабочая революция везде и всюду передает власть в руки Советов. И повсеместно Советы заменяют единоличное управление управлением коллегиальным. Этот же вопрос стоит теперь и перед рабочими, солдатами, крестьянами и трудовыми казаками Акмолинской области.

Президиум Омского Совета рабочих и солдатских депутатов отстранил от должности комиссара Временного правительства и образовал временный Комиссариат по управлению Степным краем и Акмолинской областью. Комиссариат имеет полномочия до съезда Советов рабочих и солдатских депутатов Степного края».

— Съезд назначен на 5 января, — вставил Катченко. — А 15 января созывается съезд Советов крестьянских депутатов Западной Сибири. Эти съезды призваны утвердить Советскую власть и в Акмолинской области.

— Верно, — подтвердил Монин, глядя в воззвание. И продолжал:

— «Вступая во временное управление, Комиссариат Степного края и Акмолинской области обращается к Советам на местах с призывом брать власть в свои руки, осуществлять контроль над всеми государственными и общественными учреждениями и всюду вводить коллегиальное управление.

Товарищи рабочие, солдаты, крестьяне и трудовые казаки, в вашей активности, в самодеятельности ваших классовых организаций — Советов — сила русской революции. Да здравствует Революция!»[2].

Закончив читать, Нестор сел. Все молчали. Каждый обдумывал первые слова, первые шаги, которые предстояло сделать. Они всегда трудны.

— Готовы ли акмолинские большевики взять политическую инициативу в городе в свои руки? — спросил Дризге.

— Она в наших руках, — ответил Монин.

— Власть в руках эсеров и меньшевиков. От них идет опасность!

— Комиссар Временного правительства прапорщик Петров бежал из города, — сказал Кривогуз.

— Плохо. Его надо было арестовать и судить.

— И расстрелять как врага народа!

— В городе создан Совет, — продолжал Монин, — во главе с товарищем Бочком назначены комиссары.

— Совет есть, но у него нет власти, — жестким тоном сказал Катченко. — Исполком Временного правительства не разогнали? Нет.

— Петров скрылся, — вновь повторил Монин.

— Чернов остался, председатель земской управы.

— Прапорщик удрал, ветврач[3] приготовил нож, — раздался бас Мартылоги.

— В городе действуют националисты во главе с Алаш-Ордой, — проговорил Сейфуллин.

— Национальный казахский комитет агитирует местное население против Совета, — вставил Асылбеков.