Тревога

— Даниил! — крикнул Иван Яров и заглянул в просторную кладовую, погруженную в темноту. Вдруг мимо уха инспектора что-то просвистело и ударилось в косяк за спиной. Яров моментально оглянулся и увидел вибрирующую рукоятку ножа, впившегося в дерево. «Даниил меня не узнал», — мелькнула мысль, и Иван вновь прокричал.

— Даниил, это я, перестань кидаться железками. Кто у тебя?

В ответ послышались хрип и стон. Возня в кладовке не прекращалась.

В то мгновенье, когда в сени кинулся Яров, из темноты метнулась чья-то рука и точно рассчитанным взмахом всадила нож в грудь инспектора. На мгновенье он увидел незнакомое лицо и потерял сознание.

Стиснутыми в один кулак ладонями Даниил с силой ударил Виктора по голове. Тот охнул и свалился, как подкошенный. Дружинники бросились на Даниила, только что сразившего бандита, но внезапно замерли на месте. Они увидели, как Первач, свалив незнакомца, кинулся на помощь инспектору. Но было уже поздно.

На похороны Ивана Ивановича Ярова съехались из деревень и сел те, в чьих судьбах он оставил добрый след, в чьем сознании — добрую по себе память. Съехались в последний раз низко поклониться и дважды, и трижды судимые, в которых вкладывал Яров труд своей души, вернее — делал нечто большее: устраивал их жизнь. Даже ценой собственной жизни.

* * *

Шел сороковой день с тех пор, как схоронили Ивана Ярова. От далеких наших предков пришел к нам обычай именно в этот день обязательно и печально-празднично отдать долг уважения навсегда ушедшему из семьи, но не из памяти.

Алексей Сергеевич Доронин помнил об этом дне, но в Марьевку свернул, пожалуй, не для того, чтобы поспеть на поминки, а из беспокойного желания проведать Елену Алексеевну.

Думал о жене, жить бы ей да жить. Чувствовал себя в вечном долгу.

Никто не вызывал ее в суровом сорок первом на призывной пункт. Пришла туда, твердо сказала: «Мой муж — на передовой, а мне отсиживаться дома? Не хочу!» Когда вручили предписание ехать в тыловой госпиталь, Клава запротестовала: «Только на передовую!» Настойчивость санинструктора взяла верх, и зимой сорок первого началась ее фронтовая жизнь: выносила раненых из-под огня, спасла сотни жизней.

В одном из ожесточенных сражений под Ленинградом Клавдия Ярова, рискуя жизнью, под ураганным огнем врага оказала медицинскую помощь тяжелораненому командиру части. В этот момент осколок задел и ее. Но она вынесла офицера в безопасное место.

После лечения санинструктор снова вернулась в строй.

Много солдат и офицеров стали ее побратимами, донор Ярова безвозмездно давала кровь им для прямого переливания. Ее опять ранило, когда вражеские самолеты бомбили санитарный эшелон. Из госпиталя попала в танковую дивизию, освобождавшую Ленинград. И здесь снова ранение, кусочек металла так и остался в ее теле. Судьба была снисходительна к фронтовой медицинской сестре Яровой, будто знала, что эта привлекательная женщина несет милосердие и спасение.

Но вот контузия. Врачи определили инвалидность второй группы.

— Главное, жива! — радовалась Елена Алексеевна, когда Клавдия возвратилась домой. В День Победы фронтовичку приходили поздравить родные, друзья, коллеги. По традиции надевала она парадный костюм с орденами Красного Знамени, Отечественной войны, другими боевыми наградами. На лацкане ярким пятном пламенел бант с медалью Флоренс Нейтингейл…

Эту драгоценную реликвию он бережно хранил, как воспоминание о вместе пройденном боевом пути. Там, под Ленинградом, когда наши войска рвали цепь блокады, Алексей Доронин и Клавдия Ярова, вспомнив суровые дни своей юности в Актюбинске, поклялись в верности друг другу, вместе встретили конец войны, а в День Победы зарегистрировали брак. А прожили-то рука об руку один-единственный год.

Воспоминания о той памятной победной весне всю дорогу не оставляли Алексея Доронина. Весна и Клава для него сливались воедино и в эту, предвещающую непогоду, злую поземку.

* * *

…Ночью небо ясное, спокойное, звездное. Давно не было такого чистого тихого неба. Алексей Сергеевич благополучно доставил груз к месту назначения, хотел заночевать в доме приезжих, но тут же бросил эту мысль. А как там Алексеевна? Отсюда до Марьевки рукой подать. Подарки старушкам который день лежат в машине, отвезти их все было недосуг, а теперь надо податься в Марьевку, да и сердце затосковало по Клаше. Каждая встреча с Алексеевной будила в воображении Алексея Сергеевича теплые воспоминания о Клаше, так рано и внезапно ушедшей из жизни. Без Клаши, любимой жены, одиноким и никому на свете ненужным почувствовал себя Алексей. Мать Клаши осталась одним-единственным на свете человеком, близким и родным. Поэтому, как только случай позволял, после рейса на стройку, что в километрах шестидесяти от Марьевки, непременно заезжал проведать Алексеевну. Все тепло, что осталось в сердце от любви к Клаше, отдавал ее матери, и поэтому старался навестить старушку в любой удобный момент.

Часто мешала непогода, весной и осенью — непролазная грязь на раскисших от дождей и таяния снега дорогах, зимой — слепящие глаза бураны и трескучие морозы. Зато летом Алексей делал немалые крюки, мчался в Марьевку, к заветному дому, в поездке мыслями уносился в прошлое, в молодость, к воспоминаниям о Клаше, к волнующим фронтовым встречам.

Сколько лет прошло, как Клаши не стало, время посеребрило его виски, когда-то пышную шевелюру, но не изгладило из памяти, не выветрило из сердца горячих чувств, нежных слов о любимой, жизнерадостной, искренней влюбленной в него Клаши. Это все, что осталось ему от нее. Детей у них не было, но была крепкая вера друг в друга, искренность отношений, они-то и делали их жизнь содержательной, красивой.

Алексей, как схоронил жену, жил один-одинешенек. Он привык к простому жизненному циклу: дом — работа. Одиночество для мужчины не мед, всякие мысли и намеки друзей о женитьбе отвергал, как никчемные и, более того, считал неприличными. Когда приезжал в Марьевку, первым делом приходил на кладбище, садился на скамейке у могилы жены, опустив голову, думал свою нескончаемую думу.

…Шофер Алексей Доронин в блокаду Ленинграда возил грузы «дорогой жизни» — по Ладожскому озеру. Тогда полуторка — плохонький грузовичок с изношенным, вечно кашляющим мотором, пораненным кузовом, — была поистине грозным оружием осажденного города. На полуторках возили муку под стволами дальнобойных вражеских пушек. Под прицелами пикирующих бомбардировщиков. Тридцать километров по капризному льду, ненадежному даже в сильные морозы.

Он завершал четвертый рейс глубокой ночью. Был март. Погода стояла неустойчивая: то еще по-зимнему вьюжная и злая, то уже по-весеннему солнечная и поэтому очень нерадостная и опасная. Лед таял. В те сутки, когда ехал Алексей, температура в полдень подскочила до плюс пяти. Колеса ломали тонкий ледок, и вода заливала машину местами до радиатора. Попробуй увидеть разлом, полынью — можно было их только почувствовать. Смертельно уставший водитель вел грузовик с ржаной мукой. Он подходил к девятому километру, самому опасному, пристрелянному фашистской артиллерией, когда в небе взвыли бомбардировщики. Вспыхнули ракеты — немецкие летчики освещали плацдармы. Ухнули бомбы. Слева! Впереди! Объезд! Полынья!

Алексей крутанул вправо и, кажется, уже проскочил опасный участок. Глянул вверх — на него прицельно пикировал хорошо видевший жертву фашистский стервятник. Доронин затормозил и почувствовал, нет, не услышал за воем авиамоторов, а привычно ощутил, как под колесами треснул лед. Машина круто накренилась, к кузову подбиралась черная вода. Он выскочил из кабины, рядом ударила пулеметная очередь. Осколками льда рассекло лицо. Бросился к хлебу. Скорее облегчить машину. Хватал мешки и оттаскивал в сторону, где надежный лед. Не выбрасывал, а бережно, по-хозяйски складывал, спасал бесценный груз, от которого зависела жизнь людей. Сколько таскал, не помнит, но внезапно гул самолетов исчез.

Мотор в машине пел. Зато кузов превратился в груду дров. Мешки кое-как все же уложил. Мокрый до шапки, обледеневший Алексей жал на газ. И вдруг вновь гул самолетов, наверное, тот же стервятник на бреющем полете обстрелял вдруг ожившую машину. Алексей почувствовал жгучую боль в животе.

Он был ранен и доставлен в полевой госпиталь. Там, на соломе, в ожидании очереди, лежали десятки солдат. Правая нога его не двигалась, в животе невыносимая боль. Ну, конец, подумалось. И тут над ним склонилась женщина в белом халате: «Больно, родной? Потерпи, сейчас мы тебя возьмем, и все будет хорошо». А в операционной палате он увидел, как знакомая женщина отдавала ему свою кровь.

* * *

Морозная ночь синим цветом окрашена. Такая синь навеяла Алексею думу о дне вчерашнем, о светлом и добром, что было в жизни и что уже ушло, и к горлу подступил сухой, непроглатываемый комок. От той жизни вместе с Клашей сколько добрых воспоминаний тисками сжимают душу, горло, да так цепко, что воздуха не хватает. И все от тяжкого сознания горькой, безвременной кончины жены. «Да хватит, возьми себя в руки, — внушал себе Алексей, — мужчина ты, не тряпка». Вглядываясь в стылую тьму, он зажег фары, осветил снежную дорогу в сторону Марьевки, нажал на стартер. Живое видение Клаши, улыбающейся ему с фотографии.

К строительству ведет большая дорога, а точнее, хорошо накатанный зимник. По нему днем и ночью идут машины на стройку, с грузом, спешат управиться до весны, до того, как вскроются, вспухнут реки. Весной земля тут вязкая, вода мелкая, техника застревает.

Всю ночь его машина, словно огромная черепаха, утопая в снегу, одиноко ползла, высвечивая фарами путь. Алексей ловил себя на том, что засыпал, останавливал машину, выскакивал из кабины, приседал, прыгал, чтобы сбить сонливость. И снова ехал.

Дом Яровых стоит в низине, почти в пойме вертлявой речушки Старицы, закованной льдом.

Одно из окошек дома, возле которого он ставил машину, светилось. Доронин заглушил мотор и постучал.

— Боже мой, — сказала Елена Алексеевна, открывая дверь, — неужели ты, Алексей Сергеевич?

— Он самый, — ответил Доронин, и тепло комнаты, а следом и материнское тепло мягко опустилось на плечи. — Рад видеть вас, Елена Алексеевна…

Голос у Алексея Сергеевича тихий, глуховатый. Говорит медленно, с расстановкой, словно каждым словом прицеливается во что-то. А лицо серьезное, лицо деревенского жителя озаряется короткой, светлой улыбкой. Глаза при этом почти неподвижны, и кажется, словно смотрят они при разговоре не столько на встретившую хозяйку, сколько в себя, стараясь различить что-то таявшее за время, как в тумане, в далеком прошлом, тяжелом своими испытаниями, выпавшими на его долю. И если он выдержал их, то благодаря только Клаве, да ее брату Ивану Ярову.

— Ты что же так поздно подгадал, Алексей Сергеевич? Да и пурга, теперь, наверное, на целую неделю.

Елена Алексеевна смотрела на него, уже немолодого, с сединой в иссиня черных волосах, и роднее этого человека никого для нее, казалось, не существовало.

— Я сейчас только чайник поставлю, вот уж не ждала тебя в такую пору. А видеть тебя мне радостно всегда. Потом постель постелю, отдохнешь…

— Не получится с отдыхом, мне чуть свет на строительстве нужно быть. Часок побуду. А где тетя Авдотья?

— Прихворнула она после похорон Ванюшки нашего. — Алексеевна поднесла платок к губам, — совсем занедужила. А я еле выкарабкалась.

Он разделся, повесил полушубок на вешалку, долго мыл в сенях руки, пахнущие бензином, сел к столу, достал из сумки банки с сотовым медом, акмолинскую коврижку, целлофановый мешочек с ощипанной курицей.

Она накрыла на стол, принесла чайник, и вечер, а следом и ночь, остались снаружи, в пустынной дали, засыпанной колючим снегом. А здесь были теплые изразцы печи и знакомый белый эмалированный чайник с черной ручкой, и вазочка с его любимым вишневым вареньем, и слабые голубые глаза матери, похожие на глаза Клаши.

— Как же вы жили меж собой хорошо, так ладно жили, что радовали своим счастьем и близких, и родных, и всех, кто был подле вас, — вспоминает Елена Алексеевна.

Они пили чай, а снег за окном, видимо, еще припустил и бушевал в порывах ветра.

— Как хорошо, что ты есть на свете, Алексей Сергеевич, а без тебя и не знала бы, как жить. Но только думаю я все одну думку, все время думаю и не могу сказать.

— Это о чем же? — спросил Доронин.

Ему стало грустно, когда он заметил, как по ее щеке скатилась слезинка.

— Нашей с тобой Клаши уже много годов как нет в живых, — сказала Лексевна, — ну, я — ладно, я — мать, матери положено все на свете испытать, дорогой мой человек, ты давно мне как сыном стал, как же я могу не думать о тебе? Найти себе кого по сердцу. Алексей Сергеевич, я с радостью приму, если жизнь у вас сложится.

— Все уже сложилось, — сказал он тихо. — Мне лишь ваше одно окошко светится. Мне никто не нужен.

Доронин говорил с грустью, отстраняя все то, с чем не в первый раз приступала Елена Алексеевна с материнским пристрастием, с болью за него приступала, и он понимал эту боль, но в мыслях своих был тверд. «Как же отказаться от всего, чем живешь?»

* * *

На следующий день после отъезда Алексея Доронина Елена Алексеевна, взволнованная, ждала фронтового товарища сына Владимира — Тагира Шарденова. Он извлек из портфеля аккуратно исписанный листок бумаги, громко стал читать:

«Мы, жители польского села Житовиче, узнали имя Героя, который ринулся на пулемет врага, чтобы быстрее пришла свобода в наш дом…

Мы поднимаем имя русского солдата Сергея Ярова как знамя великого братства русского и польского народов. Мы собрались в селе, где еще дымятся развалины наших домов, где вместо жилищ — страшные пепелища. Это следы разбойничьих дел фашистов. Но сквозь дым пожарищ наши глаза видят завтрашний день, залитый ярким солнцем завоеванной в битвах свободы…

В знак благодарности русскому народу, брату-освободителю общее собрание жителей села Житовиче постановляет:

1. Занести имя русского солдата Сергея Ивановича Ярова навечно в список почетных граждан села Житовиче.

2. Высечь его имя на мраморной плите, которую установить в центре села.

3. Учителям каждый год начинать первый урок в первом классе с рассказа о воине-герое и его соратниках, чьей кровью для польских детей добыто право на счастье и свободу.

Пусть послушают дети этот рассказ стоя. Пусть их сердца наполняются гордостью за русского брата и воина. Пусть их понимание жизни начинается с мысли о братстве польского и советского народов».

Елена Алексеевна прошептала:

— Далеко от нас эта деревня, сынок?

— Далеко.

— Сынок, а нельзя ли мне в части побывать, где служил мой сынок-то? С командирами его поговорить…

— А что, Елена Алексеевна, если они к вам сами в гости придут?

— Рада буду, сынок, только ведь не найдут они меня, сколько годов прошло с тех пор, да мало ль таких матерей, как я, всех не сыщешь.

— Эти нашли вас, — он показал в окно.

В дом Елены Алексеевны неожиданно нагрянули гости во главе с Петром. Головы седые, грудь в орденах. Звон пошел, как поклонились. Военный даже вслух подивился:

— Вот вы какая! Другой вас представлял. По солдату своему судил. А еще вернее — по высокому подвигу его.

— Чьи ж вы будете? — справилась она, приглашая в горницу пришедших.

— Командиры, — ответил Тагир Шарденов за всех.

— А мы сейчас солдат Сергея и Владимира Яровых на пост ставили, — сказал военный.

— Бессмертный пост, — уточнил его товарищ, который свои награды на штатский пиджак приколол. — А хотелось увидеть дом, где Сергея и Владимира мать живет.

Петр пояснил матери:

— Поставили памятник вашим сынам.

— Их благодарить надо, — сказал военный, кивнув на Петра и Шарденова.

Тагир отмахнулся:

— Какая благодарность?! Долг свой исполнили.

Бывший командир полка, с которым служил Сергей Яров, Михаил Иванович Танков, покашляв и поглядев в заплаканные глаза Алексеевны, начал свой рассказ.

— Ситуация тогда складывалась сложной: предстояла переправа с боем, а враг укрепился сильно. Приказал я послать одну роту на тот берег, чтобы прощупать там слабое место. В этой роте как раз и служил ваш сын… Командир ее Самородов геройский парень. А дело предстояло отчаянное. Ротный приказал отделению Ярова выдвинуться ползком к дзоту, отвлечь огонь на себя и дать роте сделать бросок. Проползли, отвлекли. Поднялась рота. Но вражеские пулеметы вели плотный прицельный огонь. Рота залегла. Теперь решения принимал отделенный, ваш сын, Елена Алексеевна. Его команда — приготовить гранаты. Последний приказ: «Прикройте меня!».

Сергей действовал смело, решительно и верно. Полз, потом бросок гранаты. Пулемет замолчал, рванулись вперед бойцы. Бог знает, что там случилось. Опомнились ли оглушенные пулеметчики? Или их место занял новый расчет? Но пулемет ударил снова. И ребята перед ним оказались, как на ладошке. Сергей находился уже в непростреливаемой зоне, был к пулемету ближе других.

— Дозволь, Михаил Иванович, теперь мне слово сказать. — И бывший командир дивизии повернулся к старушке. — Мне, Елена Алексеевна, доложили так: все случилось вмиг. Пулеметная очередь. И тут же рванулся навстречу солдат. Словно весь белый свет хотел заслонить собой, все живое. Тем солдатом был ваш сын, герой.

Елена Алексеевна уткнула лицо в платок.

После томительной паузы гости направились к выходу. Елена Алексеевна с крыльца спускалась без посторонней помощи. И тюльпаны, что принес по такому необычному случаю Макарыч, никому не доверила.

— Лексевна, куда это вы?

— К сынам.

— Так и мы с вами! — в один голос сказали ветераны.

Подпрыгивала машина.

— Может, потише, мамаша?

Помотала головой.

— А шибче, Петя, не можешь?

У нарядного обелиска машина остановилась, ей помогли выйти. Но едва она оказалась на земле, отстранила всех и пошла вперед одна, торжественно выставив букет цветов.

* * *

Во время пребывания в Кисловодске и Пятигорске автор этих строк сначала услыхал от местных жителей похожую на легенду, а потом прочитал и увидел, воплощенную в камне правдивую историю, многими штрихами напоминающую ту, которая легла в основу данного повествования.

В дикий камень у горной дороги воплотил скульптор семерых сыновей и мать. Семь белых журавлей взлетают в небо над черной каменной глыбой. Они летят цепочкой, поддерживая друг друга, крыло к крылу. А мать? Она проступает из черной глыбы. Матери почти не видно. Как всегда. Но ее святым именем взывают народы к миру, ее именем обретают крылья подвига сыновья. Было у горянки Тасо семь сыновей. Тракторист Магомет, председатель сельсовета Дзарахмет, лихой косарь и наездник Хаджисмел, учитель Мухарбек, командир Красной Армии Шамиль, подросток Сазрыко и школьник Хасанбек. Все они один за другим ушли на большую войну. Ни одного не дождалась мать. На много лет пережила она сыновей, после бессонных ночей вставала вместе с утренней звездочкой, поднималась ближе к снежным вершинам, откуда виднее. Выглядывала, выплакивала глаза, когда не видели люди. Шли годы, а Тасо ждала и старела. Старела и ждала, пока не окаменела от горя и ожидания.

Это не легенда. Это правда жизни, пронзительная, как журавлиный стон.

Трогательный памятник. Трагический.

В этом не только благодарность народа, но и благородство нашей державы. Человеческая память — могучее сверхоружие. Когда дети перестают уважать отцов, рушатся семьи, когда умирает память в народе, гибнут цивилизации.

Лучшие люди Земли, кто бы они ни были: рабочие, землепашцы, писатели, ученые солдаты, военачальники, матери поверяли они свои заветные думы, посвящали ей самые теплые слова, самые душевные строчки, присылали их в потертых фронтовых треугольниках, открытках, телеграммах.

«Не отдаст ли нам мать последнее? Не отдаст ли то, без чего не может выжить на земле человек?» Жертвенность материнского чувства естественна, но естественной должна быть и наша готовность противостоять благородной неразумности материнских щедрот, материнской отваги.

В муках мы, писал Н. А. Некрасов, только «мать вспоминаем». Но и за спасением от первых детских недугов тоже обращаемся к ней. «Ничего страшного. Все пройдет…» — шепчет мама. И болезнь проходит, потому что рядом она.

Матери… Им всегда дорог свой ребенок — пусть он не Моцарт, не прославленный ученый, космонавт, пусть не очень удачливый, даже убогий. Их бескорыстье, их верность и преданность своему дитяти, не взирая на его возраст, поистине безграничны.

Способность к такой самоотверженности раздвигает стены старого дома, границы одной семьи. Женщина, отдающая, казалось, бы, все без остатка своим собственным детям, создает вокруг себя климат сердечности, доброты, столь необходимой для физического и нравственного здоровья не только ее детей, для нравственного здоровья всей нашей планеты. Таково свойство подлинной человечности.

Необычна судьба семьи Яровых! А сколько у нас таких семей! Мы знаем о прославленных, а в стране таких семей, как Яровы, не счесть. И у каждой своя судьба, необычная, невероятная, изломанная, искалеченная пронесшимся огненным ураганом войны. Мы видим несгибаемую волю Елены Алексеевны Яровой, перед испытаниями ее бледнеют человеческие муки.