Тревога

— Дочка ведь…

А сам мыслями был уже в доме Макарыча.

— Как время бежит, — сказал он Макарычу, едва поздоровавшись. — Ольга моя в первый класс идет. Вот платьишко ей форменное с белым фартуком купил. Ранец, тетради. Сам поведу в школу.

И развернул сверток, разложил перед дядей купленное, словно тот не верил племяннику.

Даниил вынул из кармана бутылку, легко сковырнул с горлышка жестянку и попросил стаканчики. Макарыч вспыхнул гневом, неудержимым и яростным:

— Обмывать покупку пришел! Ты за кого меня принимаешь? Я тебе по твоим прошлым затеям не союзник, не защитник, не дока и не пройдоха! Не подкупай меня бутылкой, бродяга, в меня народ верит. Я это кровью заслужил.

— Да нет же, Макарыч, я это так, ну, по случаю… к тебе…

— Купил покупки, так вот и причина надрызгаться! — еще сильнее взъярился Макарыч. — Я не тот, за кого ты меня принимаешь!

Даниил швырнул бутылку, выплеснул из стакана через плечо и повернулся к калитке. Он еще не протопал за угол, как Макарыч басисто закричал в одышке:

— Постой, ну, чего прешь, как скороход, погоди!

Даниил остановился. Макарыч тяжело дышал, хватался за сердце, вытирал лоб рукавом рубашки.

Племянник колебался: возвращаться ли? Опасливо покосился на Макарыча. Когда они вновь оказались на усадьбе, дядя смягчился:

— Дочку-то, первоклашку, сам в школу проводи. По-отцовски… Хошь, я с тобой пойду?

— А знаешь, Макарыч, не распивать я к тебе пришел. Я к тебе за цветами. Ни у кого на селе нет таких цветов, как у тебя.

— С этого и начинал бы. А цветов у меня сколько твоей душе угодно. Пошли, сейчас такой букет сварганим, всем людям на загляденье.

Тот день, торжественный и полный переживаний, запомнился Даниилу на всю жизнь. Намотавшись по лагерям и колониям, он, как и все добропорядочные отцы, проводил дочку в первый класс. Нет, никто на него косо не смотрел. Знакомые приветливо здоровались, и шел Даниил из школы с облегченным сердцем.

Дома его ждал Виктор, с которым Даниил в одной тюрьме отбывал наказание. «Некстати встреча!» — чертыхнулся про себя Даниил и хмуро, в упор посмотрел в темно-синие очки нежданного гостя.

* * *

Иван Яров в дороге больше молчал, его товарищи говорили, что при выполнении оперативных заданий у него собственный «почерк», какая-то особая, легкая рука. Запомнилась история с механизатором Алексеем Блиновым. Начал он пить безудержно, вел себя бесшабашно. Однажды допился до того, что поджег собственный дом, потом, опять же пьяный, бегал с топором по скотному двору, гонялся за людьми, угрожал смертью каждому, кто подойдет к нему. Иван Яров, не чуя под собой ног, кинулся на скотный двор, вышиб топор у дебошира, отправил его с дружинниками в милицию, а сам с односельчанами кинулся тушить пожар, самолично вынес из огня и дыма детишек Блинова.

А дальше повел себя несколько неожиданно. Казалось, дело ясное — судить пьянчугу. А участковый инспектор просит под суд не отдавать, надо, мол, лечить, ведь бывший десантник, и что вернется трезвым, работящим. С трудом, но Ярова тогда поддержал начальник РОВД Хамидулла Шманов. Он сделал резкий жест рукой, как всегда, перед тем как принять решение, и произнес: «На тебя, твой опыт, надеюсь, Иван Иванович, не подведи».

Пока Блинов лечился, участковый инспектор часто интересовался самочувствием своего подопечного. И вернулся-таки человек домой здоровым. В первую же после излечения уборку хлеба Блинов показал себя одним из лучших механизаторов. Да еще руководству подсказал, когда вернее начать жатву, бросив свою излюбленную фразу: «Земледельцы, как и авиаторы, смотрят на небо, прежде чем взять в руки штурвал».

Разные были случаи в жизни и работе участкового инспектора Ярова. Обычно сдержанный, корректный, он как-то не выдержал, нашумел…

— Отколол номерок, спасибо! Ты хоть понимаешь, что это дело подсудное?

Напротив, опустив голову, стоял Юрий Дымов, еще одни подопечный участкового.

— Да я же, Иван Иванович…

— Во-во, скажи, мол, нечаянно ударил человека! — бушевал Яров.

Сколько возился с парнем, на работу помог устроиться, в техникум поступить. Ну, думал, все, взялся человек за ум. С учета в милиции снимал — праздник на душе. А радоваться, оказалось, рано.

«Наверное, надо быть построже, пожестче», — размышлял Яров после ухода провинившегося. И тут же вспомнились слова начальника отделения профилактической службы подполковника милиции: «Главная власть участкового — это авторитет среди людей». Может, как раз и не хватает этого авторитета?

— Что-то хмурый сегодня, — прервал невеселые размышления Ярова Александр Петрович Свирин, секретарь партбюро местного кирпичного завода. Он, председатель совета общественного пункта охраны правопорядка, часто приходил к Ярову, своему заместителю.

Выслушав участкового, Свирин положил ему руку на плечо:

— Ты, Иван Иваныч, не горячись. Уж такая у нас с тобой работа. Человека вдруг не переделаешь, не станок ведь. Тут порой не знаешь, с какого боку, да как подступиться. Ну, а про авторитет… По-моему, у тебя есть. Только будь осторожен.

Незадолго до выезда оперативной группы для ареста Даниила Первача произошел случай, взволновавший жителей деревни.

Сентябрьский ветер завывал за окнами, и дружинники радовались, что вечер выдался спокойным. До конца дежурства оставался всего какой-то час, когда в опорный пункт охраны правопорядка прибежала плачущая женщина. Она показалась Ярову знакомой. Из ее сбивчивого объяснения трудно было что-то понять.

— Саша, возьми ребят и выясни, в чем дело, — сказал инспектор Иван Яров. А потом вспомнил, что уже видел эту женщину. Недавно судили ее сына. Следствие вел работник уголовного розыска Набин, и Яров помог ему размотать сложный клубок хитросплетений. Мать одного из осужденных просила Ярова передать сыну письмо. Оно запомнилось инспектору излиянием материнской справедливой горечи.

«Здравствуй, мой сын! — писала мать преступника. — Как обидно, что ты, моя кровь, стал на такой путь жизни. Я кормила тебя грудью, а теперь должна ходить в тюрьму! Как стыдно мне за тебя, сколько грязи в твоей душе! А самое главное — ты потерял совесть человеческую. Если случится, что не станет меня, не забудь мои руки и душу матери. Но если станешь на правильный путь жизни, не будет на свете человека счастливее меня. Поклон мой материнский до земли тем, кто поможет тебе в этом».

Эта самая женщина и привела дружинников в дом на окраине Затонихи. Здесь буйствовал пьяный хулиган, бывший дружок того из осужденных, кому было адресовано письмо. Увидев дружинников, дебошир приутих, покорно ответил на все вопросы («Беляков, работаю водителем на автобазе в Марьевке») и с готовностью согласился пройти в опорный пункт охраны правопорядка.

— Куртку надень, холодно, — остановил его дружинник Александр Криницкий.

Потом его товарищи скажут на следствии: «Саша Криницкий всегда и ко всем относится по-человечески». На улице, когда Беляков попросил разрешения закурить, к нему опять отнеслись снисходительно, освободили руки…

Беляков полез в карман. Никто не следил за его движениями: ведь вел себя пьянчужка тихо и спокойно. Поэтому Криницкий в первый момент даже не понял, что произошло, когда почувствовал резкую боль в животе. Но все-таки успел крикнуть: «Ребята, у него нож!» — и, падая, крепко вцепился в руку хулигана. Беляков рванулся, но пальцы теряющего сознание Александра разжались не сразу, и это помогло ребятам. Белякова обезоружили.

Саша Криницкий, к счастью, выздоровел. Но подумалось тогда Ивану, что на месте его должен был бы быть он — Яров. И кто знает, чем бы все закончилось. Умереть в мирное время от ножа хулигана не хотелось. Умирал уже… Но то было во время войны…

* * *

Впереди извилистой сероватой лентой вилась пыльная, в колдобинах, дорога. От зноя и горячего ветра пожелтели жухлой травой обочины. Слева и справа от них, вначале редкими перелесками, затем густой стеной раскинулся сосновый бор. Тишина таинственным саваном окутала окрестность, словно не гремел здесь минувшей ночью жестокий бой. Кругом следы опустошительного урагана войны, с невероятной силой прочесавшего лес огнем и металлом. Выворочены с корнем и повалены в кювет белоствольные раскидистые березы. В овальный нежный бок стройной сосны, лесной красавицы, обнажив рваную бело-зеленую рану (видно, с ходу врезался танк и подмял, сломал в талии, измолотил гусеницами раскинутые на замшелой земле ветви, в сморщенных, умирающих листьях еще хранившие остатки жизни).

Три советских солдата осторожно вышли из густых темных зарослей на дорогу, увидели, как зверски, беспощадно потрудился жестокий бурелом войны. Вместе с искореженными деревьями валялись трупы наших бойцов. Солдаты догадывались, что оказались в окружении, их часть приняла неравный бой и стремительно отступила. Где она сейчас? Ее искали бойцы. Отчаянно отбивались от наседавших фашистов, прорвали было кольцо, но неожиданно из засады вышли немецкие танки, расстреливая из пушек и пулеметов советских воинов.

Трое в поисках своих после того злополучного боя долго блуждали и к вечеру вторых суток вышли на широкую колею, не тронутую снарядами.

Но не успели они сделать и шагу, как услышали сзади громкую немецкую речь, пьяный смех, звуки губной гармошки. Немцы гурьбой выкатились из леса и оказались на лужайке перед дорогой, с которой минутой раньше сошли советские солдаты в густой лес. Их заметили, и фашистский офицер, беспечно шедший с засученными рукавами впереди десятка-двух солдат, крикнул по-русски:

— Стой!

В ответ прогремели выстрелы, фашисты залегли в кустарниках и открыли огонь по невидимым целям. Рассчитывая на свое численное превосходство, они пытались захватить наших в плен. Открыто и беспечно фрицы кинулись в атаку. Их встретил плотный огонь автоматов. Наши бойцы меняли позиции, переползая в высокой траве и зарослях с одного места на другое, прячась за толстыми стволами деревьев. Во время одной из таких перебежек Яров не рассчитал, поднялся выше, чем следовало, в ту же секунду споткнулся, упал в высокий травостой. Выше локтя левой руки пронзила огненная боль, хлестнула кровь.

В трех шагах от него плюхнулся пожилой солдат, из его затылка за ворот гимнастерки тонким ручейком текла кровь. Распластавшись широкой спиной на траве, он пытался пилоткой прикрыть голову. Яров схватил его автомат и сделал резкое отвлекающее движение вправо, мигом оказался на прежнем, пристрелянном месте, дополз до густого кустарника, укрылся в нем. Молодой солдат залег рядом с ним, целый и невредимый.

— Жми, Петро, дальше от просеки, — приказал Яров. — Я прикрою.

Пуля обожгла бок Ивана. Он дал очередь по фашистам, когда их каски показались над травой.

Петр метнулся в заросли. Иван сдерживал натиск немцев. Уже последний диск он примкнул к автомату. Раны мешали Ярову часто менять позиции. Немцы догадались, что он остался в одиночестве, и, теряя своих пьяных головорезов, пытались во что бы то ни стало взять бойца живым. Скрывший его кустарник был «пострижен» густыми очередями пуль, поредел, срезанные ветки завалили смельчака, замаскировали, но долго оставаться на одном месте было рискованно. От немцев его отделяла небольшая поляна. Каждый раз, когда они пытались перебежать ее, он вел прицельный огонь и, оставляя убитых, враги пятились назад. Фашисты пошли на хитрость: в нескольких местах они подняли каски, однако никто не стрелял, будто не видя мишеней. Немцы плотным кольцом окружили кустарник, где подозрительно затих русский. Пригибаясь, подкрались ближе, потом метнулись со всех сторон к опасному месту. Он вскочил с автоматом в руках:

— Стреляйте же, гады, стреляйте!

Немцы в испуге отпрянули, а он, угрожающе взмахнув автоматом, бросился к вражеской цепи. Сильным ударом сбил одного, другого, но тут на него навалились, придавили к земле. Он захрипел, забился, вырываясь из злых рук. Но страшный удар по голове оглушил его.

…Яров очнулся, раскрыл глаза, осмотрелся. Хотел было подняться, но не смог и застонал от боли и бессилия. Левая нога и правая рука туго привязаны к краям железной койки. Он повел глазами по серому осклизлому потолку. Потолок в полутора метрах каменной глыбой висел над Яровым, какие-то волнистые, тяжелые тени пробегали по нему, они будто оживали, то поднимаясь вверх, то опускаясь вниз, к самой груди Ярова, готовые раздавить его. Яров хотел защититься от падающей глыбы свободной левой рукой, но рука выше локтя была ранена и туго забинтована. Бетонные стены, как грязные айсберги, наползали с боков па Ярова. Раздвинь руки в стороны и достанешь до их шершавой, испещренной надписями, холодной и сырой поверхности. По ней сверху, с потолка стекали мутные капли. Стены будто вспотели от зноя и покрылись потом, словно разгоряченное тело больного человека. Яров чувствовал, как от живота к груди, к горлу и голове подплывал горячий, пронизывающий кости жар. Глаза покрылись влажной пленкой, сквозь нее он тускло видел кровать, эти давящие каменные глыбы, а у потолка маленькое, выдолбленное в толстой стене отверстие, затянутое крест-накрест железными прутьями. В голове помутилось от боли, жара, нестерпимой жажды.

В еле тлеющем сознании тихо журчал по камешкам янтарный родничок, что бил из глубины земли недалеко от их хаты и в родной Марьевке. Мама, как всегда в платке и фартуке, подносит к его запекшимся губам ковш, и он пьет, ненасытно, большими глотками.

Спасибо, мама, напоила меня, в жаркой пустыне заблудился, кругом пески, ни деревца, ни кустарника, солнце печет, и горит все мое тело, оно покрылось ранами, синими пятнами и запекшейся кровью. Не пугайся, мама, лопаются вспухшие на теле от палящего зноя волдыри, это не страшно, я просто перекалился. Ты, мама, напоила меня живой водой, исцеляющей, теперь все пройдет. Ты же помнишь, в детстве мы, твои сыновья, мальчишки, загорали, перекаливались у речки, вся спина к вечеру покрывалась пупырышками, они лопались, кожа сползала. Ты оттирала нас сметаной и все боли как рукой снимало. Мама, дай же еще чуть-чуть водички, как я перекалился, и кожа, и внутри все горит огнем. Остуди жар, мама, холодной родниковой водой потуши, он жжет грудь, ноги, руки, голову. Мама, хоть одну еще капельку…

Мама появилась в черном, свободном на ней пальто. С широким крепдешиновым шарфом на седых волосах. Один конец его закинут назад, чтобы шарф не сползал с головы.

У нее мягкие дряблые щеки и подбородок, но морщин совсем нет. Я все знаю о ней. Чистые, синие-синие глаза. И как же она смотрит на меня, почему я все не могу поймать ее взгляд — так далеко-далеко теперь она. Сколько ни всматривайся.

Тихо шелестят воды речки Старицы. Густо поросли ее берега черемухой, ольхой и кустарником. Светлеют над водой белоснежные березы, зелеными колоннами стоят над речкой сосны и ели. Благодать с удочкой у тихой заводи, побродить бы по росной луговине среди полевых цветов, послушать птичье пение. Невелика речка, а большой красоты.

Сгущаются сумерки. Тихо потрескивают сучья в небольшом костерике, весело играют отблески огня на бронзовых стволах сосен, на черной речной воде.

Тишина расплескалась над плесом, над луговинами, над зарослями ольхи и черемухи. И вдруг эту удивительную тишину разорвала звонкая птичья трель. Трель раздалась с того берега Старицы и, словно песня-призыв, песня-вызов, пронеслась в тишине и ушла в глубь ночи. «Тиу! Тиу! Чок-чок-чок!» — раздалось в ответ из кустов. Певец сидел где-то близко, Иван застыл, боясь неловким движением спугнуть его.

И вдруг соловей ввинтил в тишину майской ночи трель такой силы и красоты, что все остальные замолкли. Она рассыпалась по листве кустов, и их ветки словно заколебались.

Соловьиная ночь. Спит глубоким сном родная Марьевка. Дремлет чуткая роса на уже забелевшей от тумана заречной луговине. Клубится седыми клочьями тумана спящая темная речная вода. Ночь принесла прохладу и острые запахи зацветающих трав.

Вот уже посветлели стволы сосен, выдвинулась из сумерек палатка. И хотя еще полная луна висела над речкой, сосновым бором и белесыми от утреннего тумана лугами, небо уже на востоке начинало светлеть, и край горизонта чуть-чуть обозначился светло-алой полоской.

Ночь незаметно перешла в утро — зоревое и росное. Туман растаял. Багряная полоска зари все ширилась и разрасталась. Вот уже край солнца поднялся над кромкой далекого леса: заблестели серебряные капли росы на зеленых луговинах. Красавица речка, проснувшись, плеснула на еще дремлющий берег легкую волну.

…Он очнулся от болезненного забытья, вернее, от звука собственного крика. Сознание еще пребывало в плену соблазнительных видений. Скрип железных уключин Яров еле услышал, в голове стучало. Непослушное, жестоко избитое тело знобило, морозило и в то же время распирало внутренним жаром. Шагов он не услышал.

— Гутен морген, Яров, — услышал он ломанную русскую речь. — Я вижу, ты наливаешься здоровьем. Молодость, молодость, как она сильна! Ей нипочем телесные и духовные раны, пролитая кровь, пережитый страх смерти. Говорят, грехи молодости крепко мстят потом, когда жизнь человека покатится к старости. Но до нее надо дожить. И не просто тянуть лямку в бедности и рабском бесправии, а жить весело, беспечно. Без денег такая жизнь немыслима.

Гестаповец пощупал пульс, не глядя на часы, как обычно делают врачи, больно задрал веко, осмотрел повязки, заставил несколько раз сесть на койке и вновь лечь на спину.

— Все идет хорошо. Яров, — довольно сказал он. — Впереди тебя ждет светлое будущее, сытая, беззаботная, уютная жизнь, девочки, рестораны. Но сначала ты выполнишь одно наше задание. Пустяк для храброго солдата, сущий пустячок.

Яров насторожился и все время молчал, пока самоуверенно ворковал толстяк, ничего общего, пожалуй, не имеющий с медициной. Да и вся его наигранная деликатность и обходительность выглядели надуманным и вместе с тем наивным фарсом.

— Задание? Какое? — тихо спросил Иван, чуть приподнявшись с кровати.

— Если хочешь жить, ты должен проникнуть в один партизанский отряд. Документы у тебя будут надежные. Ты выходишь из окружения, ведь верно? Случайно набрел на партизан и пока решил побывать с ними. О всех планах отряда будешь сообщать нам через надежного человека. Пароль и документы получишь перед отправкой. — Гестаповец помолчал, сверля Ярова острым взглядом, добавил: — если откажешься, тебя расстреляем…

Яров отверг спасение собственной жизни путем измены…

* * *

…Фашисты прикладами толкали в спины раненых и обессиленных солдат. Товарищи, кто покрепче, поддерживали друг друга, помогали идти. Падавших в изнеможении конвоиры убивали выстрелами в упор. А пленники шли, выбиваясь из последних сил.

Их втолкнули в землянку, и они повалились на прелую вонючую солому у входа. Мертвая тишина стояла вокруг, только стоны да вздохи изредка нарушали ее.

— Видать, последние часы доживаем. Как ты думаешь, Иван? — спросил рослый сильный казах Имаш, его звали просто Мишей, и он втайне гордился этим уважительным отношением однополчан.

— Не тужи, земляк, — тихо ответил Иван Яров, — чему быть — не миновать. Братцы, набирайтесь сил на дорогу.

— В могилу, — крикнул кто-то мрачно.

— Не знаю куда, а топать придется.

Друг другу сделали перевязки из нательных рубах, разодранных на бинты.

С ржавым скрежетом отворилась дверь в подземелье — последний приют пленников. Луч света, проникший сквозь мрак, осветил бледные лица смертников. Они сидели на земляном полу, прижавшись друг к другу. Гестаповский офицер приказал всем выйти. От белого снега после затхлой темноты слезили глаза.

— Быстрее, быстрее, — орал немец, подталкивая узников в строй, но строй не получался. Обессиленные валились с ног. Гестаповец выстрелил в самого слабого, небольшая колонна выровнялась и, хрустя снегом, двинулась в сторону леса.

Оружие, во что бы то ни стало, оружие! Отобрать у конвоира, ухлопать автоматчиков и бежать. Дерзкая мысль звала к решительным действиям. Яров повернул голову в сторону шедшего сбоку фашиста. И тут что-то тяжелое ударило ниже затылка. В глазах сверкнули искры, кровь хлынула из раны и залило лицо. Удар в плечо свалил его головой в глубокий снег, он не почувствовал ни боли, ни холода. Ему кажется, где-то далеко-далеко, за лесом стреляют.

…Фашисты вплотную подошли к убитым. Ивана с силой ударили по ноге.

— Рус капут!

Щелкнул затвор винтовки, раздался выстрел. «Звери! — выругался Иван, — добивают!»

Снова выстрел. И на этот раз пуля предназначалась не ему. Он ждал своей участи, теряя сознание. Фашисты, очевидно, посчитали его мертвым. Они покурили на месте расстрела и, не торопясь, ушли.

Кругом тишина. Иван осторожно поднял голову, открыл глаза. Вокруг никого. Вдруг он услышал стон, вздрогнул от неожиданности и тут только понял, что сознание медленно возвращается к нему. Он прислушался, пытаясь стряхнуть давящую в затылке тяжесть. И застонал непроизвольно и громко. Сквозь туман, застилавший глаза от боли и кромешной круговерти в голове, он услышал скрип снега, приближающиеся шаги. Сейчас грянет выстрел, его добьют. Но выстрела не было. Иван увидел ноги в изношенных армейских сапогах, поднял голову.

— Имаш, — прошептал Иван опухшими губами, — живой!

Могучего сложения солдат сделал несколько шагов, наткнулся на молодое деревце, обнял его да так и замер стоя. Губы шептали:

— Иван, прощай…

Он не договорил. Под тяжестью дюжего тела упругое деревце сломалось, и Имаш свалился в снег. На его спине кровянилось огромное пятно. Яров взял руку друга, но пульса не нащупал.

— Прощай, Имаш, прощай, буду жив — отомщу…

Шатаясь, Иван пошел в глубь леса…

Чудом тогда уцелел Иван, хоть и была война, стреляли в него. А теперь мирное время. Чего же бояться? Но если бы Ярову в свое время была известна ориентировка на сбежавшего бандита, вероятно, он действовал бы осторожнее. В ней указывалось: «Рецидивист. Мстительный, наглый, грубый, хитрый, озлобленный, вспыльчивый, лживый». И дальше: «Смелый, настойчивый, способный подчинять себе других, на путь исправления не встал».

Вот и бледные огни видны в избах, а к дому, где поселился Даниил, ехать еще да ехать по ухабистой дороге. А в самой деревне милицейская машина уже видна в синеватой дымке наступающих сумерек.

Видят ее Даниил и его нежданный гость, встреча с которым в расчеты группы не входила. Пробел в плане захвата? Нет. Стечение обстоятельств. Предполагали Даниила застать одного, а у него оказался неизвестный, только что на виду милиционеров захлопнувший двери в сени. Это осложнило операцию.

Задержание Даниила Яров, конечно, всерьез не брал. Но, будучи опытным работником милиции, понимал, насколько этот человек может быть опасным в компании своих собутыльников, решив оказать сопротивление.

Между тем Виктор, увидев милицейскую машину, струсил: не подстроил ли Первач этот неожиданный визит милиции, уж больно сухо прошла их встреча. Виктор быстро накинул плащ, погасил электрический свет в сенях и, увлекая за рукав упирающегося хозяина, крикнул: «В лес!» Он вышиб ногой дощатую дверь в кладовую, запутался там в какой-то рухляди, плечом саданул в доски, но они не поддались. А тут, как назло, Даниил шарахнулся под ноги. Виктор в темноте рухнул на какие-то жестяные предметы. Шум и возню услышали милиционеры. Яров приказал дружинникам вести наружное наблюдение, а сам с сержантом кинулся к дому Первача и резко распахнул дверь. Из кладовки, что была правее у входа в сени, доносилась возня. На кухне никого не было, в горнице — тоже.