Опасности курения в постели (сборник)

В большинстве случаев здесь были запечатлены трахающиеся пары. Странно, что никто (или почти никто) не озаботился тем, чтобы у Нико не оставалось копий. Полагаю, такое требование стало бы чрезмерным, к тому же клиенты не имели возможности осуществлять контроль, и, вероятно, им это было безразлично. Нико объяснил мне, что их очень возбуждает съемка, и они ведут себя с ним так, будто перед ними режиссер порнофильмов. Клиенты не желали сами снимать любительское видео, как иногда делают пары, а предпочитали, чтобы это делал кто-то другой, это было частью их удовольствия. Он показал мне несколько видео; они вызвали скуку. Следить, как занимаются сексом другие, скучновато. Ни Нико, ни я не могли понять, почему порнография — многомиллионный бизнес.

Еще на одном видео женщины на высоких каблуках шагали по улице. Разве нельзя купить такие кадры в секс-шопах, где продают фильмы на любую тему? Нико объяснил, что женщин на высоких каблуках — сколько угодно, но его попросили сделать съемку на конкретных улицах города: клиентам не нужны такие каблуки на прогулках в неизвестных местах. Другое видео запечатлело как раз экскурсию по городу, и его заказала девушка, страдающая фобией, — она не выходила из дома в течение шести месяцев. Нико сказал, что, когда он вручал ей фильм, девушка заплакала и обняла его. Он признался, что никогда не видел человека с таким бледным лицом.

А теперь — самое интересное, сказал он. Поставил компакт-диск под названием «малышки» и пояснил, что один мужчина нанял его снимать девчушек на природе, на площадях, улицах и в школьных дворах. Единственное пожелание — чтобы им было меньше двенадцати лет, но больше шести, и чтобы снимал только белокурых. Нико не стал спрашивать, зачем это ему и для чего, нетрудно было догадаться. И пришлось притворяться отдыхающим на скамейке в парке с камерой на коленях, тогда как она была включена и тайком пыталась поймать в объектив игравших девочек. У Нико не было определенного тарифа съемок (обычно цена оговаривалась с клиентами), однако он не удивился, когда предполагаемый педофил предложил ему три тысячи песо. Нико убедился, что мужчина — педофил, когда тот назвал ему сумму, которую готов выложить.

Как рассказал Нико, он передал ему видео, и на следующий день мужчина перезвонил и высказал недовольство. Сначала не мог или не хотел объяснить, что именно его не устраивает, пока, наконец, после долгих намеков, не сказал прямо, что в фильме не видна кожа. Нико ответил, что найдет решение проблемы, пусть он ему доверится, и заказчик пообещал заплатить двойную сумму, если останется доволен. Мы посмотрели видео. Для съемки Нико выбрал клубный бассейн в Северном квартале, с теплой водой, где обучали плаванию девочек от шести до девяти лет, и среди них было несколько светловолосых. Поднимался пар, девочки бегали по краю бассейна, и съемка с помощью зума приближала их мокрые купальники, прилипшие к лобку, капли, катившиеся по их попкам, и струйки между ног. Одна малышка гладила волосы другой, а та в порыве детской нежности страстно целовала ее, а затем положила голову на плечо подружки. В бассейне можно было разглядеть, как барахтались ноги, как маленькие попки уходили в бурлящую воду. На бортике бассейна некоторые девочки поправляли купальники, у них соскакивали бретельки и почти обнажалась плоская грудь.

— Ему это понравилось?

Нико улыбнулся и пояснил, что получил шесть тысяч песо плюс пятьсот в виде чаевых.

Когда он позвонил мне одним ужасно холодным днем — я в это время пыталась изучать весьма скучный предмет, — по тону его голоса стало ясно: речь пойдет о чем-то срочном, связанном с его работой, ведь только она доставляла ему радость.

По словам Нико, два дня назад ему позвонила женщина. Она не стала ничего объяснять по телефону, и это было в порядке вещей для заказов интимной съемки. Он приехал к ней домой, ничего не подозревая. Но вскоре понял, что на сей раз интуиция его подвела. Что-то было странное в этой женщине — в ее сгорбленной фигуре, аккуратном, но избыточном макияже, не скрывавшем круги под глазами, и прежде всего в том, что она предложила ему чай. Мне он уточнил, что сексопаты всегда угощают не чаем, а кофе или бокалом красного вина вечером.

Женщина принялась объяснять задание спокойно, почти что нравоучительно. Нико догадался, что она учительница, не только по манере изложения фактов. Несмотря на то, что она заламывала руки и старалась не плакать, бросала неодобрительные взгляды на его крашеные волосы и на секунду замешкалась, заметив черный лак на ногтях Нико.

Она сообщила, что недавно у ее дочери начались галлюцинации. Девушка призналась, что у нее были видения, а мать ей не поверила, ибо та всегда была обычной, застенчивой, но совершенно нормальной. Подруг у нее мало, поскольку в последние годы семья часто переезжала, и Марсела не успевала ни с кем подружиться. Лечение у психиатра оказалось бесполезным. Мать была в отчаянии. Девушка отказывалась признавать, что ее видения в галлюцинациях не были реальностью. Никто не мог переубедить Марселу в обратном. Так что мужу этой женщины пришла в голову идея (Нико знал, что история с мужем — вранье: ни один мужчина не позвал бы незнакомца стать свидетелем безумия собственной дочери, к тому же он отсутствовал по неизвестной причине) заснять ее во время галлюцинаций, а потом показать ей видео и таким образом убедить, что она была одна и кричала на голые стены. Снять необходимо на VHS, потому что Марсела никому не доверяла и не поверила бы фильму в более современных, изощренных форматах: она могла обвинить их в обмане с помощью манипуляций изображением. Нет проблем, у Нико было старое оборудование. Когда он сказал, что согласен, женщина бросила на него тяжелый взгляд и попыталась скрыть свои эмоции. С некоторой торжественностью она пригласила его подняться по лестнице в комнату дочери.

Нико признался мне, что ожидал увидеть нечто другое. Например, девушку, привязанную к кровати или накачанную наркотиками, в комнате с мягкими стенами. А на Марселе был, по его словам, свитер огромного размера, вроде мужского, цвета увядшей розы, и джинсы на три размера больше нужного. Невозможно понять, толстая она или худая. Голова обрита — мудрое решение после длительного упорного выдергивания волос, которое началось вместе с галлюцинациями, как ранее объяснила мать. По щеке проходил неглубокий шрам, всего лишь серебристая линия. На кровати — забытый лифчик, несколько кукол в рядок на деревянной полке, выключенный телевизор, фотографии Марселы в портретных рамках или приколотые к стене канцелярскими кнопками: она на снегу в зимней шапочке из синей шерсти; при получении диплома; перед алтарем с испуганным выражением лица во время первого причастия. В то время у нее еще не было галлюцинаций. Когда мать извинилась и оставила их наедине, Марсела подошла к нему. Нико сказал мне, что он почувствовал сильный запах старомодных духов, которые напомнили ему собственную мать и тетушек. Она тихо сказала: «Знаю, зачем она привела тебя сюда. Увидишь, что это правда. Я никогда не вру». Потом Марсела улыбнулась ему, и Нико всему поверил. Когда чуть позже она приблизилась, чтобы поднести ему зажигалку, Нико ошеломил запах, который девушка пыталась скрыть с помощью духов. Он исходил от рук, вонявших вагинальными выделениями, кровью, сексом и дохлой рыбой, гниющей на солнце.

В тот день галлюцинаций не случилось, и мать спросила Нико, есть ли у него мобильный телефон. Странный вопрос. Разумеется, есть, ведь она в первый раз позвонила по номеру мобильника, и именно он был указан в объявлении. Бедная женщина была слегка не в себе. В любом случае она хотела выяснить, может ли рассчитывать на его полный рабочий день в ближайшее время. Нико пообещал не браться ни за какую другую работу, но сказал, что надо будет приплатить. Весь следующий день мы ждали звонка вместе, в его квартире-студии. Мобильник лежал на кровати, и мы глазели на него так, будто жаждали известий от похитителя самого близкого человека. Попытались восстановить историю Марселы с помощью подсказок, которые у нас уже были. Католическая школа. Галлюцинации с детства. Что-то среднее между религией, табу и сексом, отсюда и вынужденная мастурбация. Самобичевание: я сказала ему, что, скорее всего, Марсела носит рубашки, свитера и футболки с длинными рукавами не случайно. Она порезала себе лицо, а значит, должна была причинять боль и своему телу. Жизнь Марселы казалась нам насыщенной, и, думаю, мы ей позавидовали. Она сильно отличалась от остальных, от всех, кого мы презирали или избегали; отличалась от людей, не имеющих тайн, с их скучными проблемами и малодушием. Мы вернулись к рассказу ее матери, из которого вроде бы следовало, что Марсела была единственным ребенком. Готовы биться об заклад, что она девственница.

Ее мать позвонила Нико в семь вечера. Я знала, что не смогу сопровождать его, и едва пережила три очень долгих часа, пока он снимал объект со всех возможных ракурсов. Потом мы вместе смотрели, как она билась бритой головой о стены, как сорвала с себя огромный свитер (на руках виднелись шрамы, похожие на карту или паутину), вплоть до того момента, когда, лежа ничком, она принялась вонзать пальцы во влагалище и в задницу, и при этом вопила «Хватит!» и «Нет!». Мы хранили молчание, когда пленка подошла к концу и на экране появились серо-бело-черные полосы. Нико признался: в какой-то момент он надеялся на то, что видение Марселы попадет на пленку. Он желал этого, верил, что такое возможно. Ему бы тоже хотелось, чтобы это было реально или, по меньшей мере, вероятно.

А Марсела отказалась поверить, что на видео — только она. По словам матери, после просмотра этих кадров ее было очень трудно успокоить. На этот раз женщина не стала предлагать Нико чай, а лишь сказала, что Марсела хочет, чтобы он снова снял ее на видео, и что она не может ей отказать, но теперь не в состоянии заплатить за это. Нико ответил, что сделает видео бесплатно. Однако мать не выглядела достаточно благодарной.

Когда Нико снимал Марселу в первый раз, мать выскочила из ее комнаты в тот момент, когда дочь спустила штаны. После мастурбации Марсела забралась в постель и заснула, совершенно голая. У нее было красивое тело, несмотря на шрамы. Нико заснял ее спящей, но, прежде чем вручить кассету, вырезал эту часть. Впалый живот, почти без шрамов, торчащие груди (соски не изувечены) — вибрирующие, едва подталкиваемые биением сердца; мягкие бедра, покрытые золотистым пушком, гладкость которых нарушали лишь грубые шрамы, похожие на швы, руки, подвергшиеся безжалостной нарезке, рассказывающие свою историю.

Отснятый обзор обнаженного тела Марселы длился более получаса. Нико признался, что ему хотелось бы лечь рядом с ней, но он сдержался и покинул комнату в некотором смятении. Разыскивая мать, он робко постучался в какую-то дверь, приоткрыл ее и увидел женщину лежащей на двуспальной кровати лицом вниз. Она вскочила, чтобы проводить его, но не проронила ни слова и даже не посмотрела в глаза. Нико пообещал принести видео как можно скорее, но и тогда не услышал ответа.

В следующий раз его встречал отец Марселы. Я представила себе робкого и малодушного человека. А Нико сказал мне, что по какой-то причине он показался ему полицейским или военным. Однако мы оба ошиблись: он был обычным врачом — мануальным терапевтом, причем более открытым для беседы, чем жена. Отец Марселы предложил гостю кофе и, проведя рукой по седым волосам, выдал ценную информацию, пусть, возможно, и ошибочную. Марсела всегда отличалась богатым воображением, и он чувствовал себя виноватым в том, что способствовал этому. Она постоянно играла с незримыми друзьями. Но это не было проблемой, пока в старших классах она не стала все больше замыкаться в себе, отказываться от вечеринок и приглашений ночевать у одноклассниц, ходить на танцы, не говоря уже о встречах с мальчиками. Он считал себя современным отцом, понадеялся, что этот период скоро пройдет, и не стал вмешиваться. Ведь в конце концов Марсела хорошо училась в школе. Самые серьезные проблемы начались всего год назад, и ему не приходило в голову ни одной причины, он не мог припомнить никакого случая, способного нанести ей травму, чтобы объяснить произошедшее. Кризис у дочери был для него загадкой.

Никто из родителей, пояснил мне Нико, ни разу не упомянул ее раны и мастурбацию. Словно они обсуждали какую-то мелкую проблемку вроде найденной сигареты с марихуаной на прикроватной тумбочке дочери. Новая видеосъемка тоже завершалась долгим обзором тела Марселы, стройного и истерзанного. Как и прежде, камера не зафиксировала присутствия постороннего существа, которое, как она утверждала, было с ней во время галлюцинаций.

Нового фильма не было, но поступил новый звонок. К тому моменту Нико показал мне из машины дом Марселы — скромный фасад, гараж, боковую дверь и широкое окно; строение было с открытой кирпичной кладкой и отделкой из дерева. Звонил отец, так как мать, по мнению Нико, переживала собственный кризис. Отец сообщил, что дочь не хочет новой съемки, а просит пообщаться с Нико.

Она предложила ему сесть, но не спешила начинать разговор. Был редкий день поздней осени, влажный и почти жаркий. Впервые на Марселе не было одежды с длинными рукавами, и шрамы оказались выставлены напоказ. Они были не уродливыми, а на удивление симметричными, будто она использовала свою кожу в качестве холста или перфорированной древесины. Ее волосы отросли, светлый пушок поблескивал в свете лампы, потому что она никогда не открывала жалюзи. Телевизор по-прежнему был выключен, а детские фотографии, которые прежде видел Нико, исчезли.

Марсела заговорила медленно, не глядя на него, робко, но решительно, словно ей требовалось срочно завершить неприятное дело. Сказала, что Нико — единственный, кто ей поверил, и что очень жаль, что он не смог увидеть это существо. Она думала, что Нико — тот самый, избранный, но ошибалась. Призналась, что ей не хочется вытворять с собой такое, но в последнее время этого невозможно избежать. И пожелала увидеть видеосъемки с собственным обнаженным телом. Нико поразили ее слова, он попросил ничего не говорить об этом родителям. Но Марсела успокоила его, сказав, что съемки ее не напрягают, просто хочется взглянуть на себя со стороны.

— Никогда не видела своего тела, — объяснила она. — Я принимаю душ с закрытыми глазами и переодеваюсь так же.

— А когда наносишь себе раны?..

— Не я, а он. Это он причиняет мне боль во время сна.

И Марсела попросила его уйти, потому что ей нужно было что-то сделать. Тогда Нико решил, что никогда не покажет ей то видео и не вернется больше в этот дом.

С тех пор мы старались не говорить о Марселе. Мне казалось, что Нико влюбился в нее и что он боится увидеть ее снова, да и я, наверно, поступила бы так же. Мы с Нико и сами почти перестали встречаться, ведь быть вместе означало не расставаться с Марселой, а никто из нас не желал, чтобы она оставалась между нами, обнаженная и истерзанная. Я возобновила контакты со своими бывшими друзьями, но никогда ничего им не рассказывала — то, что доверили, следует хранить в тайне. Однажды я спросила Нико в одном из наших теперь уже редких чатов, хранит ли он еще те видеосъемки. Он ответил утвердительно и задал вопрос, хочу ли я их посмотреть. Я отказалась. И он заверил меня, что выбросит их в ту же ночь, но не знаю, выполнил ли он свое обещание.

Я никогда его об этом не спрашивала.

Вернувшиеся дети

Когда Мечи только начинала работать в Центре управления и контроля столичного парка Чакабуко, над которым проходила автострада, то думала, что никогда не сможет привыкнуть к постоянной вибрации над головой, к глухому шуму, издаваемому на стыках асфальта мчащимися автомобилями, к гудению опор. Казалось, гул пульсирует, а она находится прямо под ним, в офисе идеально квадратной формы, который она делила с Грасиелой и Марией Лаурой, гораздо более опытными сотрудницами, ответственными за обслуживание клиентов, чего Мечи делать не умела, да и не хотела. Но с течением времени она стала привыкать к шоссе над головой и даже научилась различать виды транспорта: когда проезжал тяжелый грузовик, казалось, что по крыше бьет молот, будто великан бродит по офису. Автобусы издавали высокий звук, а легковушки — простое шуршание и биение. Ритм уличного движения сопровождал ее работу и создавал ощущение замкнутости, пребывания в аквариуме, что даже как-то помогало.

Безмолвный труд Мечи держал ее в изоляции. Она занималась пополнением и обновлением архива потерянных и пропавших без вести детей в Буэнос-Айресе. Архив входил в самую большую картотеку одного из офисов Совета по правам детей и подростков. Даже сама Мечи знала не все о бюрократических сетях советов, центров и контор, к которым принадлежала, и временами нелегко было определить, на кого она трудится. Однако за десять лет работы в Администрации города она впервые полюбила свое занятие. С тех пор как Мечи возглавила архив почти два года назад, он получал восторженные отзывы, несмотря на то, что содержал лишь документы, ведь важные дела, которые мобилизовали полицию и следователей на поиски ребятишек, находились в полицейских участках и прокуратурах. Документация была менее полезной — просто постоянное наращивание данных, которые никак не используются. Разумеется, они были доступны каждому, и иногда родственники приходили порыться в архиве в надежде как-то состыковать концы с концами и выяснить местонахождение пропавших детей. Или добавляли новые предположения и данные. Среди самых отчаявшихся были те, кого на служебном жаргоне именовали «жертвами родительского похищения»: отцы или матери, чей партнер сбежал с общим ребенком. Чаще всего — матери. Мужчины, которые приходили, не скрывали тревогу: для них время имело решающее значение, потому что внешность малышей очень быстро меняется. Как только начинают проявляться первые черты характера, отрастают волосы и определяется цвет глаз, младенец, запечатленный на снимке в объявлении о розыске, как будто бы вновь исчезает.

С тех пор как Мечи начала заниматься архивом, ни один ребенок, похищенный отцом или матерью, не нашелся.

К счастью, ей не приходилось видеть лица родственников пропавших без вести. Когда несчастные появлялись в офисе, чтобы полистать папку с документами, Грасиела или Мария Лаура просили ее у Мечи и передавали родственникам. То же самое происходило, когда люди посещали Центр, чтобы сообщить новую информацию: они оставляли данные одной из двух сотрудниц, которые затем передавали все Мечи. А она добавляла данные в свою папку, точнее, папки — цифровую и обычную бумажную. Порой, когда Грасиела и Мария Лаура долго болтали на личные темы или отправлялись перекусить и задерживались, Мечи открывала папки и фантазировала о судьбе детишек. У нее даже хранилась отдельная картотека с расследованными делами нашедшихся. В большинстве своем это почти всегда были подростки, и чаще всего — девочки: они говорили родителям, что идут на танцульки, а домой не возвращались. К примеру, Джессика. Она жила в Пьедрабуэне и Чилаверте, Вилья-Лугано. Судя по фотографиям — в небольшом доме с грязно-белым фасадом, молчавшем о том, что происходит внутри. Шестеро мальчиков, мать-одиночка и комната Джессики с кирпичными стенами без штукатурки, с поролоновым матрасом на досках (кровати как таковой не было). Стены со стороны Джессики — она делила комнату с двумя братьями — украшены фотографиями певца Гилле, ее героя. Снимки Гилле, вырванные из журналов, или более-менее уцелевшие постеры, были покрыты розовыми следами поцелуев и страстными признаниями в любви, начертанными красным маркером. Джессика обычно тусовалась с другими девчонками на площади Южной Америки, недавно отреставрированной, с новыми металлическими скамейками (чтобы долго не засиживались или, не дай бог, не решились здесь заночевать) и полицейским на страже. Про Джессику говорили, что она тихоня, ее ни разу не видели курящей даже обычные сигареты. Но однажды она исчезла, и семья в отчаянии бросилась прочесывать окрестности и распространять листовки. Ксерокопии формата А4 с фотографией Джессики оставили прежде всего на стоянках такси, потому что водители обычно знают всех. Джессика объявилась спустя два месяца, и выяснилось, что она осталась у подружки после ссоры с матерью, накричавшей на нее: «Если будешь продолжать в том же духе, я отправлю тебя в Комодоро-Ривадавия». Там жил отец девочки. Когда Джессика нашлась, Мечи рассмотрела ее фотографию: крашенная в бордовый цвет челка, подведенные черным глаза, блестящие губы, серьги в форме скрипичных ключей… И подумала, что стоило бы сказать этой четырнадцатилетней девочке: несомненно, в городе Комодоро-Ривадавия ей было бы гораздо лучше, чем в Вилья-Лугано; возможно, отец по крайней мере купил бы ей кровать, не похожую на огромную губку. Однако Джессика предпочитала оставаться в столице, потому что могла ходить на концерты Гилле в любое время, а Гилле никогда не гастролировал в Патагонии.

Таких, как Джессика, было немало, потому что большинство пропавших детей — девочки-подростки. Одни уезжали с парнем постарше, другие — напугавшись внезапной беременности. Третьи бежали от пьяницы-отца, от отчима, насиловавшего на рассвете, от брата, который мастурбировал за спиной ночью. Четвертые шли играть в боулинг, напивались и терялись на пару дней, а потом боялись возвращаться. Встречались и безумные, якобы слышавшие щелчок в голове в тот день, когда прекращали принимать лекарства. А похищенные девушки плутали в сетях проституции и больше так и не появлялись, или же представали убийцами своих похитителей, самоубийцами на границе с Парагваем, или расчлененными в каком-нибудь отеле Мар-дель-Платы.

Мечи считала, что ее аккуратность в ведении досье и серьезный интерес к пропавшим детям как-то связаны с Педро, одним из ее немногих друзей. Она познакомилась с ним около пяти лет назад, когда работала в центре города, в конторе недалеко от площади Пласа-де-Майо. Мечи наблюдала из окна за маршами протеста и демонстрациями, и это служило ей едва ли не единственным развлечением, единственной сильной эмоцией, когда очередной протест заканчивался столкновениями и в окно влетали звуки сирены, крики и жгучий запах слезоточивого газа. Иногда после обеда Мечи решалась выпить пива, прежде чем вернуться домой. Ни один из окрестных баров ей особо не нравился. Под конец рабочего дня, ближе к шести, их заполняли молодые менеджеры, хорошо оплачиваемые клерки, дорого одетые секретарши. В нерабочее время они заказывали импортное пиво и пытались привлечь внимание, познакомиться и, если возможно, понравиться друг другу настолько, чтобы переспать. Никто не заговаривал с Мечи. Она была слишком худой и невысокой, летом носила сапоги на платформе и никогда не красилась. Мечи и не надеялась, что кто-нибудь из парней в костюмах, надушенных дорогим лосьоном после бритья, пригласит ее выпить пива «Игуана». Она трезво оценивала ситуацию и не слишком-то парилась по этому поводу. Бары — не ее место. Но ей нравилось возвращаться домой слегка навеселе, прогуливаться по аллее на закате дня — так было намного проще не замечать того, что делалось вокруг. Иногда она даже брала с собой книгу, что привлекало взгляды, но никто никогда не удосуживался спросить, что она читает. Чтение помогало ей не слушать разговоры «офисного планктона», которые ее не интересовали.

В один из таких дней она и встретила Педро. Он попросил разрешения сесть за ее столик, поскольку бар был полон посетителей. Много говорил, не задавая вопросов. Рассказал, что он журналист и работает в газете, редакция которой находится поблизости, специализируется на криминальных новостях и днем редко покидает редакцию, чтобы выпить пива (ушел с работы после десяти часов вечера). В тот день Педро был очень занят, и ему требовалось собраться с мыслями. Он попросил у Мечи номер телефона, и она дала его без особой надежды на звонок. Педро был нервным, привлекательным, с маленькой бородкой и большими темными глазами. Такие парни редко удостаивали ее своим вниманием.

Тем не менее уже следующим вечером Педро позвонил и пригласил встретиться в другом баре, более дешевом и далеком от конторских служащих, а потом выпить еще чего-нибудь в его квартире. Мечи до сих пор помнит это место. В раковине рядом с кухней — наполнитель из кошачьего лотка, полный экскрементов: видимо, уборку здесь не делали неделями. Книги распиханы по углам; красивый каменный балкон; компьютер на столе и винтажный постер фильма «Собачий полдень» с Аль Пачино в главной роли.

Они потягивали пиво, сидя на диване, и, не допив, улеглись на матрасе прямо на полу. Будильник у изголовья, полная окурков пепельница в пределах досягаемости; несвежие белые простыни, казавшиеся серыми. Мечи не понравился секс с Педро. Она почему-то не могла расслабиться и разглядывала стильные детали шкафа, ночное небо, любопытные глаза кота, выглядывавшего из-за полуоткрытой двери, и даже освещенное окно спальни в квартире напротив, которое можно было увидеть с матраса. Она делала вид, будто получает удовольствие, потому что Педро, казалось, был вполне доволен, проявляя то напор, то нежность в подходящие моменты. Он страстно целовал ее и гладил по спине, но, когда потянулся за вторым презервативом, Мечи мягко остановила его, поцеловала в щеку и попросила сигарету. Они курили до рассвета. Педро принял немного кокаина, а ей не захотелось, и тогда он стал подробно рассказывать о самых зловещих делах в своей практике. Ей было интересно, причем Педро заметил, что подробности не вызывают у Мечи отвращения, они ее не впечатляют. Мечи объяснила, что криминальные истории ее пугают, но одновременно и развлекают. Она покинула квартиру Педро на рассвете, уверенная, что они никогда больше не будут заниматься сексом. И она не ошиблась, хотя недооценила Педро, когда решила, что тот не станет больше с ней общаться. Педро захотел продолжать встречаться, но при этом не настаивал на том, чтобы спать вместе. С первого же раза выяснилось, хотя никто не осмелился признаться в этом вслух: они недостаточно сильно любят друг друга, и это было известно еще до первой проведенной вместе ночи. Однако все равно предприняли попытку, будучи одинокими и мечтая, чтобы их встреча как минимум послужила началом сближения. Влюбленности вовсе не было, а возникла постоянная, пусть и не такая уж близкая дружба. Сначала Мечи звонила Педро, чтобы прокомментировать его статьи, а он ей — чтобы сообщить о ходе расследования дел, которые ее интересовали. Со временем они стали исповедоваться друг другу в своих неудавшихся любовных связях и скромных надеждах, обычно быстро угасавших. Педро часто менял подружек, Мечи была одинокой, и хотя оба роптали на судьбу, однако признавали, что им больше подходит одиночество.

В последние годы Педро сменил специализацию в своих полицейских темах. Уставший от многолетних опасных погружений в мафиозные разборки, он приступил к расследованию исчезновений подростков, прежде всего девочек. И в конце концов вышел на целые сети торговли детьми и обнаружил персонажей не менее отвратительных и страшных, чем наркоманы-убийцы. Было что-то особенное в ужасных пропажах девочек — в первую очередь девочек, хотя он занимался и расследованиями, касавшимися мальчиков, — это побуждало его писать особые, очень длинные и подробные хроники, которые широко комментировались и удостаивались похвал начальства. Ему даже повысили зарплату.

По странному совпадению, пока Педро изучал провинциальные бордели и малоизвестные полицейские участки, разыскивая пропавших девочек, Мечи предложили работу в архиве Совета по исчезнувшим детям. Она сразу же согласилась и первым делом после оформления документов и служебного пропуска позвонила Педро. Он встретил новость восторженно, много раз радостно воскликнув «Не может быть!». Начал часто ее посещать, и как только Мечи навела идеальный порядок в архиве, обращение к этой картотеке стало для него обязательным. До прихода Мечи это была хаотичная груда бумажек, на которые не обращал внимания никто, за исключением отчаявшихся родственников. По словам Педро, за три месяца архив превратился в жемчужину.

— Дурочка, да это же золотой песок, — твердил он, листая страницы и выписывая нужные ему данные в свой блокнот. — Я постоянно говорю о тебе прокурорше, ты должна с ней познакомиться; она, блин, курит черные сигареты, голос ужасный, накрашена кое-как, вот увидишь! Давай на днях пообедаем вместе, идет?

Но встреча так и не состоялась, потому что Педро никогда не просыпался вовремя, и кроме того, отправлялся в поездки по меньшей мере раз в две недели по маршрутам похитителей девочек. С помощью досье Мечи и расследований Педро вскоре поймали одного из «царей» торговли женщинами и подростками — миссионера, базировавшегося в Посадасе и имевшего выходы в Бразилию и Парагвай. Его щупальца простирались до южной части Большого Буэнос-Айреса. Когда «царь» предстал перед судом, вскрылись ужасающие подробности. Были опрошены девушки — некоторые жили в центре Палермо, крупнейшего района столицы, теснясь в однокомнатной квартире, им даже не разрешали выходить на улицу, и надсмотрщица приносила им еду и предметы первой необходимости. Они были бледными от заточения, с пересохшими губами. А Педро после этого стал телезвездой, участвовал в ток-шоу, выпусках новостей и в самых рейтинговых программах. На волне успеха он накупил себе дюжину белых пиджаков и рубашек, и Мечи подумалось, как же легко слава и телевидение даются мужчинам. Появление всего лишь в разных пиджаках обеспечивает им элегантность, а если бы на его месте была она, то ей пришлось бы, наверное, приобрести двенадцать разных платьев. В своих интервью Педро был искренен и щедр, несколько раз упомянул Мечи, ибо он расшифровал большую часть сети детской проституции с помощью перекрестных данных, и ключевую роль в этом сыграли архивы Совета по правам детей и подростков. Однако телевидение не пригласило Мечи рассказать об этом. Только какие-то газеты взяли у нее интервью. Она приняла нескольких журналистов в офисе парка Чакабуко, и все они обратили внимание на шум, исходивший от шоссе и монотонно наполнявший помещение. Мечи сказала, что через какое-то время к шуму привыкаешь, но это была неправда, и журналисты ей не поверили, что было видно по их вежливым улыбкам. «Зато поблизости есть парк», — успокоили ее, и Мечи пришлось признать, что это — награда за вибрацию автострады над головой. Иногда она использовала время обеденного перерыва, чтобы прогуляться по парку. Она быстро съедала бутерброд, сидя на скамейке, — или заходила в бар, если с собой не было ничего перекусить, а потом бродила по парку. Ей особенно нравилось место возле станции метро — скамейки небольшого романтического розария с его беседками и аллеями, претендующими на элегантный декаданс, разрушаемый постоянным движением автомашин по шоссе и его чудовищными опорами в форме рогатки. Иногда Мечи брала с собой несколько папок, чтобы ознакомиться с именами и условиями жизни потерявшихся мальчиков, мысленно заполняя многоточия, чтобы придумать для них историю. Ее удивляло, что фотография, выбранная семьей, почти всегда та же самая, какую прежде использовали для плакатов и листовок о розыске, — никудышная. Мальчики выглядели уродливо: объектив находился так близко, что искажал черты лица, или так далеко, что размывал их. У них было странное выражение лица при неудачном освещении. На этих фотографиях исчезнувшие дети почти никогда не выглядели симпатичными.

За исключением девочки с очень странным именем Ванадис. Мечи нашла его в энциклопедическом словаре: ни много ни мало вариант имени скандинавской богини Фрейи, божества юности, любви, красоты и повелительницы мертвых. Ванадис, пропавшая без вести в четырнадцать лет, была единственной красавицей во всем досье. В нем находилось более двадцати ее фотографий, слишком много по сравнению с другими, и на всех она казалась загадочной: темные волосы и раскосые глаза, большие скулы и поджатые губы — образ незрелой обольстительницы. Мечи отнюдь не была одержима исчезнувшими детьми, но, изучая дело Ванадис, приблизилась к такому состоянию. Более того, что-то в этой истории не стыковалось: вроде бы она занималась проституцией в привокзальном районе Конститусьон, где преобладали трансвеститы, а женщины вообще «не работали», не говоря уже о молодых девушках. В семье о Ванадис никто не хотел заботиться, и тогда вмешались социальные работники. Они упекли девочку в исправительное учреждение для несовершеннолетних, откуда она сбежала. Больше о ней ничего не было слышно. Семья не проявляла интереса к поискам. Те, кто иногда приносил какие-то сведения, были ее уличными знакомыми. Ванадис боготворили другие дети, а также продавцы, таксисты, приступавшие к работе на рассвете, молодежь, трудившаяся в пекарнях, круглосуточных забегаловках быстрого питания и в газетных киосках, и проститутки, и некоторые трансвеститы. Иные захаживали в офис и рассказывали о Ванадис, но чаще оставляли письма, записки с краткими забавными историями и даже нарисованные сердечки или красные ленточки для нее, если она вдруг появится. Нередко Грасиела записывала слова посетителей, а затем передавала Мечи — сама Грасиела никак не могла понять, как работает цифровая аппаратура, — и та их воспроизводила. Потом эти голоса сопровождали ее в метро по пути домой. Папка «Ванадис» распухла и закрывалась с трудом. Она разрослась настолько, что однажды днем, в обеденный перерыв, Мечи обронила одну из фотографий возле станции «Эмилио Митре». Когда бросилась искать — было ветрено и снимок мог улететь, — на мгновение увидела это лицо на тротуаре и подумала, что с Ванадис, девушкой, похожей на Бьянку Джаггер, не должно случиться ничего плохого, хотя она и родилась в городе Док-Суд[16], ибо с богинями никогда не случается ничего плохого, даже с такими грустными и бездомными.

Когда Ванадис занималась проституцией в окрестностях Конститусьона, ее пути пересекались с тюремными детьми. Нет, не заключенными: это были мальчики и девочки, и среди них даже взрослые, обитавшие в руинах тюрьмы «Касерос». Считалось, что уцелевшие стены должны были снести много лет назад, но они все еще там стояли, огромные и опасные. Казалось, никому до них нет дела, кроме жителей окрестных мест.

Мало-помалу бывшую тюрьму заполнили дети, пристрастившиеся к «дури», в основном к кокаиновой пасте, а также к алкоголю и клею. Подростки-наркоманы изгнали из руин поселившихся там бедняков и бездомных. Никто не мог сосуществовать с подростками, попавшими в зависимость от наркотиков. Здесь вспыхивали драки, случались грабежи и смерти от передозировки, находили убитых наркоторговцев и мертвых убийц, кругом — ужасная грязь. Никто не смел приблизиться к бывшей тюрьме, и окрестности близ руин постепенно вымирали. Юные наркоманы покидали развалины на закате, чтобы попрошайничать.

Однажды девочка из «Ложи Смерти Касерос» — так один телевизионный канал окрестил руины; жуткое название прилипло и стало активно использоваться при упоминании этого места — явилась в Центр управления и контроля парка Чакабуко и заявила, что хочет рассказать все, что знает о Ванадис. Призналась Грасиеле, что не желает обращаться в полицию или к юристам, потому что сыта ими по горло, и ей ни к чему арест или реабилитация. Девочка хотела умереть на улице, ей было все равно, ее ноги и руки были испещрены язвами, в руинах Касероса она перенесла два выкидыша и не знала, кем были отцы неродившихся детей, но чувствовала, что, должно быть, кто-то из наркоманов, она не помнила. Наверняка спала с ними за деньги, ради очередной порции кокаиновой пасты, хотя ей нравились женщины. В показаниях ее подлинное имя не значится, поскольку она отказалась его сообщить и попросила записать как Ла Лоли. Грасиела сказала, что эта Ла Лоли — настоящий отстой, ее одежда такая грязная, что джинсы и рубашка кажутся коричневыми, а из рваных кроссовок торчат пальцы. Грасиела заметила, что в ней есть что-то волчье; она очень худая, и челюсть выступает из лица, как пасть хищника. Ла Лоли рассказала ей о своей жизни, прежде чем заговорить о Ванадис, просто потому, что никогда не переставала говорить, а замолкала, лишь чтобы с шумом перевести дыхание. Грасиела впервые увидела умирающего, но движущегося человека, чей разум еще не замечает гибели тела. На нее это произвело сильное впечатление. Ла Лоли поведала, что однажды ночью она в отчаянии покинула «Ложу Смерти». У нее не было ни гроша, тело болело, мысли путались, ей нужны были деньги. Она двинулась в сторону Конститусьона, шла с оглядкой, чтобы не столкнуться с полицейскими, и не хотела просить денег у трансвеститов, избивающих таких, как она. Нужно было найти кого-то, кто ждал автобуса, или просто гулял, шел к киоску или домой. В кармане куртки она прятала отбитое горлышко бутылки.

Ей казалось, что прошло около часа, но она не встретила никого подходящего для нападения. Обыватели старались не появляться здесь в это время, зная, чем это грозит. И когда она уже потеряла надежду, увидела Ванадис. Полубезумное состояние не помешало ей понять, что эта девушка не трансвестит. Она приблизилась сзади и уперла острый конец осколка в спину Ванадис. Та мигом обернулась, почти подпрыгнув: оказалась настороже. Они уставились друг на друга, долго смотрели глаза в глаза, и Ванадис уступила, не дожидаясь новой угрозы. Протянула тридцать песо, сказав: «Но теперь ты не будешь требовать у меня деньги две недели, о’кей? Не приставай, и помни, что я уже дала тебе бабки, не крысятничай».

Ла Лоли бросилась бежать с деньгами в руках, испытывая странное чувство, как будто и не грабила Ванадис. Если бы та отказала, Ла Лоли ушла бы восвояси. Сама не понимала почему, ведь она отчаянно нуждалась в деньгах, но все равно оставила бы ее в покое.

Несколько дней спустя — Ла Лоли не могла вспомнить, когда именно, ведь время в «Ложе Смерти» не замечали — они встретились снова. Ванадис сказала: «Эй, не вздумай снова клянчить, лучше вспомни то, что было». И Ла Лоли вспомнила, а когда Ванадис улыбнулась, она в нее просто влюбилась. Спросила, можно ли быть при ней, и Ванадис позволила. Ла Лоли поведала ей о своей жизни, рассказала о «Ложе Смерти», и Ванадис разволновалась, она не была наркоманкой, и жизнь этих людей казалась ей такой трагичной. Она сказала Ла Лоли, что хотела бы побывать в «Ложе Смерти», но та отказалась взять ее с собой — слишком опасно — и не хотела, чтобы Ванадис увидела ужасное место, где она обитала. Ночами, когда они вместе курили сигареты в промежутках между клиентами Ванадис, Ла Лоли думала, что могла бы бросить «дурь», снова начать есть, посетить бесплатную больницу, чтобы избавиться от хворей, и признаться в своей любви. Может, Ванадис ответит взаимностью. Ла Лоли надоели проститутки, их было много, а до того, как она начала курить пасту, у нее даже была невеста-шлюха.

Она рассказала Грасиеле, что Ванадис много трудилась и наверняка отнимала работу у трансвеститов, но они ее почему-то не беспокоили, никто ее не трогал. Ла Лоли не замечала типов, которые постоянно дежурят в машине по ночам. Ванадис никогда не говорила о своих делах — не упоминала ни свою семью, ни дом, не рассказывала о том, как жила до того, как очутилась на улице. А когда Ла Лоли пыталась расспросить, она просто улыбалась и меняла тему, например, рассказывала о какой-то странной паре. Это Ла Лоли и хотела сообщить: когда Ванадис сбежала из исправительного учреждения и исчезла, она подумала, что, вероятно, ее забрали эти «странные типы». Более того, узнав от одного трансвестита, что Ванадис пропала, Ла Лоли поняла, что никогда не бросит «пасту» и умрет в Касеросе, потому что это была последняя дверь, и она для нее захлопнулась. Тогда-то и захотелось поделиться информацией, чтобы успеть.

Странные типы вместе забирали Ванадис и отвозили в гостиницу поблизости, почти напротив вокзала. Пока один трахал ее, другой снимал видео, и так по очереди. Они не заставляли ее делать ничего необычного, просто снимали. Ванадис поинтересовалась судьбой видео, а они ответили, что это для них, что они смотрят видео сами. Но Ванадис им не поверила, и Ла Лоли тоже. Когда Ванадис настаивала, чтобы ей сказали, куда попадут съемки — в интернет или еще куда-то, — ее предупредили: если она будет трепаться, они ее убьют, и обозвали уличной шлюхой, до которой никому нет дела. Ванадис не сопротивлялась, и съемки продолжились, хотя она боялась парней, но никому не сообщила о фильмах. Ла Лоли ее понимала. Ванадис называла их «двумя мудаками» и заявляла, что ей безразлично, выложат они свои ролики в интернет или продадут их. Конечно, они платили больше обычных клиентов, уже что-то.

Ла Лоли разузнала о прибытии социальных работников и полиции в Конститусьон, когда Ванадис была уже в исправительном учреждении. Ждала ее возвращения, и спустя очень долгое время — казалось, прошли годы — один трансвестит сообщил, что Ванадис исчезла. И это раздавило меня, сказала Ла Лоли. Может, ее тоже убили. Эта девушка была прекрасна, она была самым красивым созданием, которое я видела в своей жизни.

Все признавали красоту Ванадис, особенно в ее профиле в сети MySpace. Удивительно, как много пропавших без вести детей оставили свои профили в «Фейсбуке» и «МайСпейсе», застыв, как надгробные плиты. Их посещала лишь горстка из сотен друзей и несколько родственников, которые продолжали оставлять сообщения в надежде на ответ.

Профиль Ванадис удивил Мечи, потому что к нему добавлялись почти ежедневно все новые и новые сообщения. При этом о ней самой информации было очень мало. Редкая фотография, снятая на мобильный телефон: волосы туго собраны, и хорошо видно лицо с пухлыми губами. Мягкая улыбка. Фото дополняло запрошенную информацию странной смесью правды и мрачных фантазий: Ванадис была фанаткой музыки хеви-метал и фильмов ужасов. Называла себя «Ночной Бродягой», «червем, проникшим в каждый труп», и утверждала, что ей 103 года. Раздел «Обо мне» остался пустым, а в графе «С кем я хочу познакомиться» она написала: «Со всеми». Остальное выглядело так:

Интересы

В целом:

Сейчас нет времени, позже Музыка: металл!!!

Фильмы: игра страха, экзорцист, другие, японские

Телевидение: у меня его нет, оно причиняет зло!!!

Книги: ха-ха

Герои: мои пальцы

Группы: marilyn manson, slipknot, korn

Персональные данные:

Семейное положение: у меня его нет

Посещаю: друзей

Сексуальная ориентация: бисексуал

Родной город: подземный мир

Рост: 1.60 костлявая!!!

Этническая принадлежность:?

Религия: никакой

Знак Зодиака: Скорпион

Пью/курю: да и да

Дети: несчастные мальчики

Образование:?

Зарплата: ха-ха

У нее было 228 друзей и 7200 посланий. «Надеюсь, ты появишься здесь, красотка-подружка, я тебя люблю!!!!», «красавица, я люблю тебя, вернись, мне тебя не хватает».

У некоторых ее друзей были собственные профили, но лишь немногие заполнены. За исключением Zero Negative, мастера татуировок, у которого в профиле было полным-полно фотографий его работ, включая те, что были сделаны для Ванадис, ведь он набил два крыла на ее лопатках и слезу на затылке — эти произведения на коже девушки он и выставил. В профиле Ванадис он писал как минимум раз в неделю: одни обращения были краткими («скажи, где ты, куколка»; «если кто-то тебе сделал что-то плохое, я его убью»), а другие очень длинными, до максимума слов, допускаемого сообщением: «маленькая ведьма, не могу тебя забыть и о том, что ты мне рассказала, я искал тебя прошлой ночью повсюду в конститусьон и в парке патрисиос, пока не забрел в тюрьму, и они чуть меня не обработали, если ты начала курить это дерьмо я вышибу его из тебя но спасу тебя скажи только где ты мне кажется ты не умерла прошлой ночью ты явилась мне во сне ты парила над кроватью а я лежал голый на спине и у тебя были настоящие крылья вроде тех что я вытатуировал и у тебя были очень странные глаза как посеребренные это напомнило мне как ты приходила сюда и говорила мне что тебе нужно спать под одеялом даже в жару потому что ты чувствуешь что по ночам чьи-то руки прикасаются к тебе и тебе снились бредовые сны и иногда ты слышала голоса не дававшие спать, я искал тебя также в больницах не сошла ли ты с ума? Иногда ты любовь моя казалась сумасшедшей и я искал тебя в других городах провинции но тебя нигде нет я сойду с ума».

Мечи спросила Грасиелу, появлялся ли когда-нибудь этот татуировщик, чтобы оставить информацию, и назвала его имя, но нет, он не приходил. Мечи ему поверила, казалось, он действительно влюблен в Ванадис, и ей стало так жаль его, что она начала подумывать о том, чтобы нарушить свое обещание не связываться с поиском пропавших детей, ограничившись работой с архивом, — и навестить татуировщика. Попросить его получше объяснить, о чем были эти сны и что за голоса, но, в конце концов, предпочла сохранить дистанцию. Пристальное внимание, уделяемое Ванадис, показалось Мечи несправедливым по отношению к другим детям, и она решила, как всегда, пустить дело на самотек.

Прошел год после громкого дела миссионера, заправлявшего торговлей и эксплуатацией несовершеннолетних проституток. Если не считать отдельных успехов — обнаружения нескольких девушек (большинство исчезнувших были девушки, и Мечи поражало, как их много), офис жил в обычном ритме, тревожном, но рутинном. Педро вернулся к своим картам с отмеченными маршрутами похищенных девочек: он отслеживал их следы благодаря надписям, которые они оставляли в туалетах на станциях и в гостиницах: «Я Дайана, мама, я жива похищена помоги мне».

Каждые две-три недели он посещал Мечи и ее архив. Делал выписки, а в отсутствие Грасиелы ксерокопировал нужные ему страницы. Впрочем, Мечи предпочитала встречаться с ним в баре. В офисе было неудобно, потому что Педро все время орал, особенно выпив пива. Когда они познакомились, он уже тогда был малость неуравновешенным, постоянно много курил, непрерывно говорил по телефону. Но теперь он слишком много пил и быстро пьянел. Мечи это смущало, и ей стало немного противно, когда она увидела, как изо рта Педро вылетают брызги слюны, стоит ему расхохотаться. Правда, иногда он ее смешил. И ей нравилось потягивать с ним пиво в парке на травке, словно они два подростка, и рассуждать о некрасивых фотографиях на листовках или о количестве таксистов, сбежавших с несовершеннолетними, или о похищенных детях, вывезенных из страны через Парагвай (как утверждал омбудсмен) или Бразилию, как подозревали сотрудники неправительственных организаций и журналисты.

Так продолжалось, пока однажды Педро не появился с известием, которое, по его словам, было невероятным. Один из его «источников» — а он так и не объяснил Мечи, кто эти информаторы, — продавал видеофильм, запечатлевший несовершеннолетнюю, пропавшую без вести. Ее снимали на мобильный телефон. Девчушку завернули в одеяло или засунули в спальный мешок, или во что-то еще, так что она оставалась невидимой. Девочка была мертва, и камера зафиксировала, как из-за неловкого движения при выносе тела через дверь, чтобы погрузить в автофургон, покрывало соскользнуло, и можно было отлично разглядеть ее лицо. Педро собирался купить видеозапись и попросил у Мечи разрешения проверить в архиве, нет ли там данных об этой девушке. Мечи услышала в голосе Педро то же самое волнение, которое вызвало у него эйфорию при расследовании дела миссионера. Она согласилась, сказав, что после просмотра видео — сама она не хотела его смотреть, притом что Педро предложил ей копию, — он может зайти в офис и проверить архив. Педро позвонил в понедельник поздно вечером и приехал взволнованный, от него пахло метро, а на лбу были капли пота, как будто в Буэнос-Айресе разгар лета, а не август.

— Ох, дорогая Мечи, жизнь моя. Видео мощное, но ни черта не разглядеть, все в пикселях, и оно мне ни к чему, потому что не различить номерной знак фургона, в котором увезли девушку, а лица у всех скрыты какими-то балаклавами. Дом может быть любым, улица вроде бы в Большом Буэнос-Айресе, и это все. Зато девочку можно разглядеть идеально. Они переворачивают ее так, будто хотят продемонстрировать. Не знаю, специально ли так снял тип с мобильником, потому что звук отсутствует. Они слегка двигают ее туда-сюда, покрывало сползает, и можно видеть все ее лицо. Потом вроде бы крупный план, какие же они сукины дети, и ее рука свободно падает ей на грудь.

— Она была мертвая?

— Разглядеть трудно, но не окостеневшая, синяков на лице нет. Могла быть под наркотиком, пьяной или спящей. Похоже, я купил кота в мешке. Ну, конечно, она могла быть и мертвой. Съемка длится тридцать секунд, ее лицо показывают около десяти секунд. Божественная шлюшка, ничего не скажешь. Божественная, смахивает на модель.

Мечи почувствовала, что тоже вспотела, ее живот затвердел, а щеки вспыхнули, будто бы она вдруг осознала, что переходит проспект на красный свет по собственной глупости, так как была в наушниках и не обратила внимания на сигнал светофора. Она не призналась Педро в своей одержимости Ванадис и не хотела думать почему. Не желала задаваться вопросом о причине, но испытывала стыд или вину. Так что прямо сейчас Мечи не могла показать, что она чувствовала. Уверенность и потрясение. Она отвернулась, чтобы Педро не видел ее лица, нашла досье Ванадис, открыла его и спросила Педро, не та ли там девушка. Она, без колебаний ответил Педро и погрузился в папку, одну из самых толстых, которые он просматривал. Однако, перевернув три страницы, поднял голову.

— Но как ты узнала, что на видео была именно она? Я имею в виду, что ты не колебалась, а сразу дала мне это досье!

— Чисто случайно.

— Как это случайно? Мечи, детка, не темни, скажи мне.

— На днях я со скуки листала папку… Ну, я только что прочла там одно интервью с уличной подружкой Ванадис, да, эту девушку зовут Ванадис, и та говорит, что ее снимали два типа, которые трахали ее по очереди. В папке есть все, девушка занималась проституцией в квартале Конститусьон.

Педро был поражен и доволен одновременно. Кто эта подружка, спросил он, и тогда Мечи рассказала о бывшей тюрьме в Касеросе. Педро становился все довольнее, а она почувствовала легкое раздражение, как всегда, когда ее друг видел возможность для нового расследования, которое поможет ему в карьере. Такое расследование — лучше не придумаешь: «Ложа Смерти», наркоманка и лесбиянка, красивая девушка, которой нравились зомби. Мечи постаралась справиться со своим плохим настроением, потому что ничего другого от Педро добиться невозможно. Она дала ему адрес в MySpace, рассказала о татуировщике и после двухминутной мольбы позволила ему сделать фотокопии всей папки Ванадис. Они остались в офисе после закрытия; автомобили гудели над головой, на улице темнело. Перед уходом Педро снова спросил, не хочет ли она посмотреть видео. Она ответила отрицательно и сказала, пряча остатки гнева, что он должен передать запись в прокуратуру завтра же утром. Но он не был в этом уверен. Зная, что хранить фильм не следует, все-таки намеревался продолжить расследование. К тому же теперь у него было так много материала. Само по себе видео почти ничего не доказывало, но с дополнительными сведениями, которые он надеялся получить от своего информатора и, возможно, от некоторых друзей Ванадис, а также отследить благодаря папке, можно будет подготовить солидный материал и предложить его прокурорше. Мечи молча выслушала его оправдания. Ей казалось неправильным, что Педро сразу же не предъявил видео в суд, он обязан был это сделать. Но она не могла изображать прекраснодушие, ведь ей очень хотелось — точнее, она просто умирала от желания посмотреть это видео с мобильника, а нездоровое любопытство не очень-то соответствует этическим нормам. Педро больше не настаивал на показе, и она тоже не просила об этом. Смогла сдержаться. Педро попрощался с ней на лестнице метро поцелуем и обещал позвонить на следующий день. Его план — отыскать Ла Лоли в развалинах тюрьмы «Касерос» сразу после полудня, затем пообщаться с кем-то из трансвеститов, которые выйдут на работу вечером, и, возможно, даже связаться с влюбленным тату-мастером. Мечи пообещала дожидаться звонка ночью, оставив включенным мобильник. Тем не менее она выключила его и даже отключила обычный телефон, чтобы выспаться. Но ей это не удалось; она несколько раз просыпалась, вздрагивая, с испариной на груди. За утренним кофе Мечи не смогла вспомнить, о чем были ночные кошмары, но смутно видела фигуру обнаженной девушки с окровавленной спиной, этакого ангелочка с вырванными крыльями.

Мечи провела беспокойное утро, поглядывая краем глаза на свой мобильник, хотя ожидала звонка Педро к вечеру. Отправилась на обед немного раньше обычного и решила зайти в бар на другой стороне парка Чакабуко, чтобы сменить обстановку, немного отвлечься. Но даже не успела пересечь парк. Когда Мечи поднималась по ступеням к главному фонтану, который в тот день не работал, то увидела Ванадис, сидящую на одной из ступенек. Никаких сомнений: девушка была одета точно так же, как на одной из фотографий в MySpace, единственной, где она снята во весь рост. Мечи узнала ее как раз благодаря одежде — это было похоже на фотографию 3D. Черные сапоги до колен, джинсовая юбка, черные чулки, густые темные волосы. Мечи подумала, что это самовнушение, но через секунду была совершенно уверена — перед ней Ванадис, на этом настаивали тошнота и дрожь в руках. Она медленно приблизилась к девушке, но та не смотрела на нее. Мечи встала прямо перед ней.

— Ванадис? Ты — Ванадис?

— Да. Привет, как дела? — ответила девушка, которая отнюдь не выглядела мертвой. Она точно не могла быть той, что запечатлена на видео, потому что улыбалась в лучах солнца, и улыбка обнажила кривые желтые зубы — единственный ущерб ее красоте, который не был виден ни на одной фотографии, вероятно, потому что Ванадис мало смеялась и редко открывала рот.

Мечи не знала, как продолжить разговор, девушка хранила молчание. Мечи опасалась, что она встанет и уйдет, ускользнет от нее. Поэтому попросила разрешения побыть с ней, и Ванадис согласилась. В ту первую встречу Мечи не решилась расспрашивать ее, а просто уговорила пойти вместе в офис, где их приветствовали радостными воплями и возгласами удивления Грасиела и Мария Лаура, которые чуть не сошли с ума от радости, узнав, кто эта девушка. Они предложили Ванадис капучино из кофеварки и засыпали ее вопросами, на которые девушка отвечала кивком головы и множеством «не помню». «Она в шоке», — сказала Грасиела, набирая номер прокуратуры, а потом и номер матери Ванадис. Через двадцать минут офис был переполнен, да вдобавок примчались родственники Ванадис в полуобморочном состоянии — они и плакали, и кричали, и веселились как безумные. Странное дело, подумала Мечи, ведь за целый год отсутствия Ванадис они даже не позвонили, а раньше, когда она находилась в исправительном учреждении, не удосужились навестить. Не говоря уже о том, что ее не забрали с улицы, когда она стала четырнадцатилетней проституткой. Мечи поделилась своими мыслями с Грасиелой, но та посмотрела на нее, будто говоря: «Какая ты грубая и бессердечная». И нравоучительно изрекла: «Люди по-разному реагируют на травмы и утраты. Некоторые семьи одержимы непрерывным поиском ребенка, а другие делают вид, что ничего не произошло. Это не значит, что они не любят своих детей». Грасиела, как всегда, придерживалась стиля социального психолога и постоянно негодовала, а ее аргументы были простыми, но при этом высокомерными.

Мечи в очередной раз порадовалась возможности работать отдельно от коллег, а также тому, что никогда не пыталась подружиться с ними, и уж тем более — что она не была бедной родственницей, которые вынуждены сидеть с такими людьми за одним столом и выслушивать их.

В суматохе она забыла позвонить Педро, и сделала это, как только Ванадис и ее семья уехали на машине в суд, чтобы внести свой вклад в громкое дело.

— Ты не знаешь, что произошло.

— Ха! А ты не знаешь, что случилось у меня. Я не смог поехать на площадь Конститусьон по делу Ванадис, или в тюрьму, или еще куда-то, потому что мой редактор перезвонил мне и срочно отправил сюда.

— Где ты сейчас? Хватит, Педро, ты слишком много…

— Я в парке Ривадавия, в Кабальито. Одна женщина опознала пропавшего ребенка, он смотрел фильмы в каком-то павильоне. Его зовут Хуан Мигель Гонсалес, ему тринадцать лет…

— Стоп, Педро, что…

— Дай же мне договорить, это настоящее безумие! Не могу поверить, что ты об этом не знала.

— Но и здесь у нас тоже…

— Помолчи! Женщина подходит к мальчику, он ей знаком. Хуан Мигель, это ты? — спрашивает она, и мальчик отвечает: да. Женщина тут же звонит по мобильнику семье, прямо из парка, а мать ребенка начинает кричать, что ее сына нашли мертвым еще три месяца назад! Помнишь тот случай? Эта новость лезла из всех утюгов! Про маленького мальчика, попавшего под поезд. А теперь слушай: мать не захотела прийти к мальчику, найденному в парке, поскольку у нее случился припадок. Явился отец. Пацана держали в полицейском участке, туда меня и послал редактор, когда его источник сообщил ему об этом. Приходит отец и заявляет, что это его сын! У меня едет крыша, я не собираюсь тебе врать, я облажался, серьезно, мне очень плохо, ведь этот мальчик был мертв, поезд отрезал ему ноги, но не затронул лицо, оно то же самое, и это тот же самый мальчонка.

— Педро…

— Вдобавок к найденному вчера видео — это просто безумие какое-то!

— Педро, появилась Ванадис. Здесь, в парке Чакабуко.