Опасности курения в постели (сборник)

— О чем ты?

— Ванадис, та самая, что на твоем видео…

— Как это появилась, откуда? Эта шлюха, да еще с таким странным дерьмовым именем!

— Я ее нашла, на лестнице в парке, что возле фонтана.

— Не выноси мне мозг.

— Зачем мне твой дурацкий мозг?

— А где она сейчас?

— Отправилась в суд, вместе с семьей.

— Это точно она?

— Она. Очень странная, но точно она.

— Не может быть, просто невозможно. Погоди, мне тут звонят, я тебе скоро наберу, ты будешь на месте?

В последующие недели дело дошло до истерии и даже хуже. Пропавшие без вести дети стали появляться не где-нибудь, а в четырех больших городских парках — Чакабуко, Авельянеда, Сармьенто и Ривадавия. Они жили там, по ночам укладывались спать поближе друг к дружке и, похоже, не собирались никуда уходить. Среди них были даже малыши, видимо, те самые жертвы родительского похищения, хотя могли быть и младенцы, украденные из больниц и родильных домов. Обезумевшие родственники приходили сюда искать своих детей, мало задумываясь о том, не слишком ли странен этот случай, не тревожно ли, что все дети вернулись одновременно. Естественно, что первыми покидали парки младенцы. А среди подростков царило молчание. Никто, похоже, не собирался рассказывать о том, где побывал. Своих близких они, вероятно, тоже не узнавали, хотя и уходили вместе с теми, кто их искал, с какой-то жуткой кротостью.

Поскольку никто не знал, чем объяснить такое, плодились самые дикие предположения. Дети молчали, поэтому нельзя было сказать, например, что их всех отпустила преступная группировка, но были газеты, которые поддерживали такую гипотезу. Даже проводились полицейские рейды, и задержанные орали в телекамеру о своей, вероятно, истинной невиновности. Не было никаких доказательств для обвинения их в чем-то, имевшем отношение к этим детям. Немногие следователи, официальные лица и журналисты были честны, как Мечи и Педро. Они искренне не понимали происходящего, не могли ничего объяснить и лишь знали, что это очень страшно.

После эйфории и недоумения первой недели озноб начал постепенно проходить. Вышло так, что сначала в делах «обнаруженных» не нашли ничего необычного. Разумеется, за исключением случая с мальчиком Хуаном Мигелем, которого сбил поезд. Средства массовой информации решили, что отец и мать Хуана Мигеля — бедняки-пьяницы, а посему доверять им нельзя, поскольку они могли перепутать мальчиков. И люди для собственного успокоения приняли эту версию. Остаток первой недели прошел более-менее нормально: возвращались мальчики и девочки, которые исчезли недавно, из относительно стабильных семей, без признаков насилия. Почти счастливое завершение историй. Но в середине второй недели появился приглушенный страх, который никто не осмеливался озвучить, опасаясь, что эхо не утихнет никогда. Одним из детонаторов стал случай с Викторией Кариде. Девушка-студентка изучала экономику и оказалась одной из немногих исчезнувших представительниц высшего среднего класса. Утверждали, что ее похитила банда торговцев женщинами, а может, у нее случился нервный срыв, когда она перестала принимать антидепрессанты, или же она сбежала с женатым мужчиной. Дело Виктории — загадка: девушка вышла купить печенья и не вернулась. Всегда опрятная, с множеством друзей, при деньгах, успешно училась в университете, а из чувства морального долга работала в столовой для бедняков.

Она исчезла пять лет назад, и надежда найти ее почти иссякла. Как вдруг Виктория объявилась в парке Авельянеда, недалеко от станции старинного мини-поезда, курсировавшего по территории парка. Она сидела на скамейке и разглядывала особняк на месте бывшего ранчо. Родители девушки были вне себя от радости, едва увидев ее по телевизору — передвижные камеры находились в каждом парке днем и ночью, — они примчались за ней и тут же увезли, стиснув в объятиях и орошая слезами и соплями.

Ни они, ни кто-либо другой тогда не решились сказать, что за пять лет отсутствия Виктория ничуть не изменилась внешне и что в день исчезновения на ней была та же самая одежда и даже прежняя заколка в хвосте вьющихся каштановых волос.

Второй случай объяснить еще труднее. Лорена Лопес, девушка из столичного района Вилья-Сольдати, сбежавшая из дома с таксистом, появилась в Розарии парка Чакабуко на пятом месяце беременности. Она отсутствовала полтора года. Гинекологи подтвердили, что это ее первая беременность. Ну и что? Вероятно, Лорена не ждала ребенка, когда сбежала, возможно, речь идет об ошибке или девушка солгала — таксист вроде бы ничего не подтверждал и не опровергал, и правильно делал, потому что иначе сразу попал бы в тюрьму по обвинению в совращении малолетки, — или врачи ошибались, откуда такая уверенность? Лорена возвратилась в Сольдати, однако через две недели родители «вернули» ее в суд по делам несовершеннолетних. Педро видел, как ее туда привезли. Он рассказал Мечи, что мать заявила судье: «Я не знаю, кто это, но не моя дочь. Я ошиблась. Она очень похожа, и все-таки это не она. Я родила Лорену и узнала бы ее даже в полной темноте, только по запаху. А это не моя дочь».

Судья назначил генетическую экспертизу, и пока дожидались результатов, близ памятника Боливару в парке Ривадавия нарисовался, болтая с другими мальчишками, один из самых известных беглецов, Гуачин, или Супер Гуачин, — настоящее имя Джонатан Ледесма. Гуачин был хроническим беглецом и не по годам умелым воришкой; в двенадцать лет он десять раз покидал свой дом в Помпее и сумел улизнуть из двух исправительных учреждений для несовершеннолетних. Люди видели его повсюду, он бродил по улицам, громил светофоры на проспекте 9 Июля, но при этом найти Гуачина не могли довольно долго. К тому же длительное время его местонахождение вообще не было известно.

Однако дело Гуачина закрыли. Год назад его сбил грузовик в Пуэнте-ла-Нория. Он рухнул на асфальт, и колеса грузовика переехали ему грудь. Врачи оказались бессильны. Но лицо осталось нетронутым, как и лицо Хуана Мигеля, жертвы поезда. И это было то же самое лицо, что на фотографиях, так же, как и у Гуачина из парка Ривадавия, только Гуачин не мог очутиться там вместе с другими нашедшимися, ибо умер.

До случая с Гуачином Мечи мирилась с тем, что продолжает работать в офисе под автострадой, с тем, что входит в Совет по правам детей и подростков. Но потом Гуачин явился живым, без малейших признаков того, что его ребра вонзились в легкие, — она видела фотоснимки пятен крови на асфальте, смешанной с кишками, а вдобавок нашелся еще один мальчик, который исчез в восемь лет и вернулся тоже в восемь, хотя отсутствовал шесть лет. Значит, ему было четырнадцать, он должен быть подростком, а не малышом. Мечи почувствовала, что больше не выдержит этого, как не выдержит и общения с родителями, которые поначалу были счастливы, но вскоре впадали в ужас. Она не сможет выдержать отправку детей в психиатрические лечебницы, не сможет видеть глаза мальчишек, сидящих в парке на траве, играющих с кошками и пытающихся залезть в бассейн. Приводя в порядок архив, Мечи не могла объяснить сверхъестественные возвращения и желала, чтобы все шло как раньше.

В конце концов Мечи решила уволиться и пригласила Педро поужинать. Она отключила телевизор, чтобы не слышать истерических новостей о возвращении детей. Ей хватало интернета, она могла часами читать сообщения и комментарии, посещать форумы, но никогда не участвовала в них, чтобы не лишиться рассудка. Несколько раз побывала на страничке Ванадис в MySpace. Послания внезапно прекратились, даже пользователь Zero Negative, татуировщик, ей больше не писал. В последнем, оставленном за несколько дней до этого, говорилось: «Я заеду за тобой сегодня вечером».

Предстоящие перемены беспокоили Мечи. Денег на аренду другой квартиры у нее не было, она ничего не откладывала, да и зарплата не позволяла, поэтому пришлось вернуться в родительский дом. С предками она уже переговорила, они, казалось, были рады ее возвращению. Но Мечи было жаль покидать квартиру с красивой ванной, которой она ни разу не воспользовалась, ведь там требовалось устранить течь, а у нее не было ни времени, ни желания вызвать кого-то для починки. В иных случаях весьма придирчивый хозяин наверняка поворчал бы об ущербе, нанесенном помещению, которое Мечи снимала почти два года: появились дырки в стенах от балкона до комнаты, чтобы она могла протянуть кабель и смотреть телевизор в постели. Серое пятно на белой стене над компьютером — кто-то пояснил ей, что это нормально, это якобы от жара, поднимаемого вентилятором из аппарата, — но выглядело просто ужасно, тем более что она сделала лишь хуже, попытавшись смыть пятно водой. Другое пятно — настоящее бедствие: от рвоты винно-красного цвета в коридоре, результат раннего утреннего пьянства и рассеянности. Мечи припоминала парня, провожавшего ее до дверей подъезда, она не пустила его к себе, помнила, как купила «миграл» от головной боли и кока-колу от похмелья, но так и не смогла вспомнить, как ее рвало, а следы рвоты обнаружила, проснувшись на следующее утро, с мучительной мигренью и в одежде, даже в туфлях. Ключи нашлись в замке снаружи двери. К счастью, их никто не прикарманил, а ведь если бы заметили соседи, то могли и полицию вызвать. Однако не исключено, что хозяин ничего не скажет Мечи. И даже, возможно, не потребует с нее арендную плату за последние несколько месяцев. Ведь с момента возвращения детей люди ведут себя очень странно, у них какая-то депрессивная лень, очевидная в рассеянных взглядах киоскеров, у которых таскают печенье, будто им все по фигу, и в работниках метрополитена, бесплатно пропускающих пассажиров, у которых нет мелких денег на билет. Везде царило глухое затишье, в автобусах — полнейшая тишина, телефонных звонков стало меньше, в квартирах допоздна смотрели телевизор. Мало кто выходил на улицы, и никто не приближался к паркам, где жили ребята. Они по-прежнему бездельничали. Спустя месяцы после первого возвращения стало очевидно: дети ничем не питаются. Поначалу их снабжали фруктами, пиццей и жареным куриным мясом, и они принимали дары с улыбкой, но никогда не ели перед телекамерами и в присутствии посторонних, приносивших им ужин. Со временем более дерзкие операторы и обыватели с любительскими видеокамерами принялись снимать повседневные привычки детей. Спать-то они спали, но не ели и не пили. Казалось, им не нужна вода для умывания, они никогда не купались, а лишь играли с водой в общественных бассейнах парков, в прудах и фонтанах. Никто не обсуждал эту тему, потому что было непонятно, как дети живут без еды. Все немного успокоились, когда некий торговец из парка Авельянеда заверил, что ночью ребята проникли в его магазин и утащили груды консервов и много молочных продуктов. Однако вскоре выяснилось, что речь идет о рядовом ограблении, совершенном парнями из соседних домов. После опровержения версии о супермаркете горожане вновь затаили дыхание, вернувшись к бессонному ожиданию.

Педро проявил пунктуальность — договорились встретиться в десять, и ровно в этот час он был на месте. Он редко приходил вовремя не только потому, что был нерасторопным, но и потому, что в редакции к нему нередко возникали вопросы в последнюю минуту. И вот теперь их нет — Педро находился в состоянии анабиоза, как и почти все остальные. Например, курьер, доставивший им пиццу: прежде чем отыскать Мечи, он звонил из других квартир и бурчал извинения, сказав, что потерял бумажку с номером этажа. А потом едва не ушел, не отдав им сдачу, потому что был очень рассеян.

Нарезая пиццу, Мечи обсуждала с Педро поведение курьера. Она заметила, что пиццу к тому же теперь не привозят уже поделенной на порции. Педро покачал головой и открыл бутылку вина. Ей показалось, что он решил крепко напиться в расчете на анестезию и забвение.

— Мечи, дорогуша, что за чертовщина происходит? — спросил он, сделав первый глоток. — Я уже почти что вышел на торговцев детьми, и вдруг пропащие появляются как ни в чем не бывало, и все разваливается. Они угробили мою работу за все эти годы. Будто ничего и не было. Клянусь тебе, мои расследования, и не только мои, почти достигли цели! А как далеко зашла прокурорша!

— Теперь она уволилась?

— Идет к тому.

— А что с видео Ванадис?

— А, ты про эту сучку-сатану… Я намерен продать запись одному телешоу. Они дают приличные деньги, и я уеду жить в Монтевидео или в Бразилию, вот так-то. Поедем со мной, Мечи, станем непоседами, как говорила моя бабушка.

— На днях вычитала кое-что в интернете, и мне показалось… ну, не знаю, наверное, ерунда.

— Не сиди подолгу в интернете, он сводит с ума. Ну, выкладывай.

— Точно не помню, но что-то вроде этого. Японцы верят, что после их смерти души переселяются в одно место, где действует, скажем так, ограниченная квота. И что, когда предел достигнут, когда душам не остается места, они начинают возвращаться в наш мир. По сути, это возвращение знаменует конец света.

Педро помолчал. Вспомнил увиденную в суде фотографию Гуачина на асфальте, со смятой грудью и раздробленными ногами.

— Надо же, какое представление о загробной жизни у этих японцев! Все связано с жилой площадью.

— Да, много людей в маленькой стране.

— Ну да, Мечи, должно быть, так. А дети действительно возвращаются, уж и не знаю, чему верить, может случиться всякое. Вчера я ходил в «Ложу Смерти», в тюрьму «Касерос».

— Искал подружку Ванадис?

— Даже не знаю. Сейчас трудно понять, правда? Пошел посмотреть, что там происходит. И знаешь что? Там никого нет.

— Как это никого? Было полно беспризорников, я проходила мимо несколько раз, там повсюду наркоманы.

— Все в округе говорят мне то же самое, а я отвечаю — взгляните сами. Никого там не осталось. Я ходил туда днем, я же не сумасшедший, чтобы пойти ночью. Там повсюду одежда, картонные коробки, матрасы, даже пара палаток, да, вот такие бездомные с палатками, видно, кто-то из среднего класса. Обычно так не поступают. Я услышал какой-то шум, увидел тень, она так быстро двигалась. В общем, я испугался и свалил оттуда.

— Наверное, собака.

— Откуда я знаю, это могло быть что угодно. Но серьезно, там нет никого, будто все разбежались.

Они молчали, не прикасаясь к пицце.

— Так ты собираешься покинуть Буэнос-Айрес?

— Не желаю больше жить в этом городе, полном призраков, со всеми этими безумствами, просто не могу выносить это, Мечи, а почему ты хочешь здесь остаться?

— У меня нет бабок.

— Но у меня-то есть, и я тебе одолжу. Поехали на какое-то время, пока тут все не устаканится? Не могу больше жить в подвешенном состоянии; ты заметила, здесь все чего-то ждут? Собираются сжечь этих детей, потравить их газом, отправить в полицию, а я не желаю такое видеть. Или дети начнут нападать на взрослых.

— Сдается мне, ты тоже много времени проводишь в интернете.

— Да, поэтому и говорю тебе, что он сводит людей с ума. Хочу отчалить отсюда, пока не случилось неизбежное, и будет неплохо, если ты поедешь со мной.

Мечи не ответила, а лишь испытующе посмотрела на Педро. Она механически покачивала правой ногой и непрерывно теребила волосы на голове, да так, что они стали жирными. Нет, с Педро она никуда не поедет. К тому же хочется посмотреть, чем все это закончится.

— Так ты едешь со мной, подружка?

— Не-а.

— Упрямица.

— А ты уверен, что где-то еще не произойдет точно то же самое?

— Уверен, потому что так не бывает! Это случается только в Буэнос-Айресе, а стоит отъехать в Мар-дель-Плату, и там все спокойно. Не прикидывайся тупицей.

— Все-таки ответь, откуда ты знаешь, что другие места от этого застрахованы?

— Слушай, Мечи, уж не считаешь ли ты, что приближается конец света и началось массовое возвращение живых мертвецов? Начнем с того, что многие из этих детей вовсе и не умирали. Завязывай с интернетом. Неужели ты веришь, что существует некий план приближения конца света?

Прощаясь на рассвете, они крепко обнялись. Педро собирался в Бразилию, к своему другу, работавшему в одной из газет Сан-Паулу, — тот очень хотел, чтобы журналист из Буэнос-Айреса из первых уст поведал о возвращении детей, которое приобрело уже международную известность. Перед отъездом Педро сказал Мечи, что его начальник предоставил ему четырехнедельный отпуск, не моргнув глазом, почти с облегчением. Педро признался: у него было ощущение, что босс не хочет терпеть его рядом — побаивается.

Мечи сразу же отметила, что ее родители находятся в легкой прострации, как и большинство людей, с которыми она пересекалась. Впрочем, когда предки помогали расставлять вещи в ее комнате — бывшей детской, они тоже очень хотели узнать побольше, выяснить подробности, расспросить ее. Мечи почувствовала их разочарование и даже недоверие, когда заявила, что ничего не знает и так же сбита с толку, как и все остальные. Парни из транспортной фирмы закончили расстановку ее скудной мебели в сарае. Родительский дом находился поблизости, на улице Вилья-Девото, там было просторно, имелся даже бассейн, пусть и не очень большой.

Мечи сочла все это подходящим местом для отдыха и к тому же далеким от парков, что тоже было прекрасно.

Увольнение прошло вполне нормально, глава Совета заверил Мечи, что все отлично понимает. Этот разумный человек казался искренне взволнованным; у него были мешки под глазами и красное пятно от лопнувшего сосудика в левом глазу. Но когда она пошла забрать свои вещи, начались странности. Для начала там не было Грасиелы. А Мария Лаура, ее коллега, заявила с нескрываемой злобой, что Грасиела запросила психиатрическое обследование, и неизвестно, вернется ли она на работу, ведь у нее серьезнейшие приступы паники, она не может встать с постели. Бедняжка Грасиела, сказала Мечи. И тут Мария Лаура швырнула в нее пресс-папье. Мечи едва увернулась и уставилась на Марию Лауру. Волосы выкрашены в жуткий бордовый цвет, лицо разъяренное, зубы торчат, шея напряжена — ну прямо ведьма в конторе под автострадой.

— Вали отсюда, не то — убью!

— Да что с тобой стряслось?

Тут Мария Лаура начала дико орать, что во всем виновата Мечи, это она привела маленькую шлюху из парка тем утром. Грасиела сошла с ума по ее вине, и Мария Лаура тоже плохо кончит из-за нее же. Если бы Мечи не вернулась за своими вещами, их бы сожгли, тебя надо посадить, не знаю, что еще с тобой сделать, ты все затеяла с этой гадкой шлюхой, вас обеих следовало убить, но это дерьмовое правительство ничего не делает, ничего, ничего…

Мечи выскочила из офиса с немногими вещичками в сумке, которые удалось прихватить. Слава богу, в ящиках стола она хранила не так уж много всего. Жаль было оставлять архив, но все равно она не могла взять его с собой, это не ее собственность, к тому же Педро перед вылетом в Бразилию сделал ксерокопии некоторых досье, в том числе переснял бумаги Ванадис.

Каким-то образом Мечи понимала Марию Лауру: ей нужен козел отпущения, а именно Мечи привела Ванадис, положив начало возвращению детей. Что действительно вызывало у нее тревогу, так это ощущение опасности. Мария Лаура способна на все, даже на убийство. Она не убила Мечи только потому, что Грасиела была просто немного не в себе, а дети в парках не причиняли вреда, ну и потом Мария Лаура худо-бедно все еще работала. Тем не менее пресс-папье летело в голову Мечи и вполне могло угодить в цель. Так что увольнение было отличной идеей.

Мечи ожидала автобуса 134-го маршрута на углу напротив парка, ей нужно было доехать до Вилья-Девото. Детей почти не было видно из-за насыпи, к которой они не приближались, а бродили по парку. Впечатляло то, что раньше по тротуару, окружавшему парк Чакабуко, в любое время дня совершали пробежки десятки людей, с которыми смешивались покидавшие станцию метро пассажиры, так как один из выходов расположен вблизи Розария, и жители окрестных улиц, выгуливавшие собак. Теперь тротуары опустели, а выход из метро оказался закрыт до особого распоряжения. Мечи ждала автобуса в одиночестве. Водитель 134-го маршрута промчался по парку, вдвое превысив разрешенную скорость, и лишь выехав оттуда, сбросил ее. Когда он притормозил на остановке, Мечи поняла, что ей чудом повезло.

Первый вечер с родителями прошел вполне мирно. Правда, когда они после ужина уселись на диване в гостиной и включили телевизор, Мечи не захотела остаться с ними и тем самым расстроила стариков. От реальной жизни не спрячешься, сказали они, но дочь проигнорировала их и заперлась в своей комнате. Она знала, что они хотят увидеть: повторяемый новостными каналами вновь и вновь репортаж о родителях, покончивших жизнь самоубийством в Эль-Паломаре после того, как вышвырнули свою найденную дочь на улицу. Это была одна из девочек Парка Сентенарио, она сбежала три года назад после жестокой ссоры: ее ударил отец. Когда она вернулась, у нее было опухшее веко и разбитая нижняя губа, кровоточащая так, будто удары были нанесены всего сутки назад. Девушка невысокая, с короткими светлыми волосами и пирсингом в носу. Мечи знала об этих отцовских побоях из досье и полагала, что журналисты тоже все знали, но когда девушка вернулась, они не обнародовали эту информацию, а просто-напросто показали волнительную встречу, недоумевая, «где это Марисоль упала». Ей задали этот вопрос, она ответила, что вообще не падала, и больше ничего. Журналисты не стали расспрашивать, бил ли ее кто-то. Столь выборочное замалчивание стало для Мечи доказательством того, что у прессы есть информация об избиении дочери отцом, но ей не дают хода, потому что… Конечно же потому, что избиение случилось тремя годами ранее. И на протяжении всех этих лет Марисоль сохраняла ту же длину и цвет волос, что и до побега. Иногда Мечи приходила в ярость от трусости прессы. Ей хотелось, чтобы кто-то начал кричать по телевизору, выть, твердить: «Да это все чушь, чушь, кто такие эти ребята, кто они?»

А теперь она сожалела о том, что хотела прорыва сдерживающей плотины. Потому что это началось, истерия нарастала. Мать и отец Марисоль легли в постель и положили между собой фотографию малышки. Первым выстрелил себе в висок он. Затем жена высвободила пистолет из его руки, сунула дуло себе в рот и снесла пулей полчерепа. Супруги оставили записку, в которой повторялось то, что утверждали многие родители: «Это не наша дочь».

Марисоль покинула дом после того, как раздались выстрелы, соседи увидели, как она уходит, и стали прогонять ее палками и камнями. Один даже выстрелил издалека.

Начало охоты, на которую намекал Педро? До этого родители просто возвращали своих детей, а если не могли справиться с безумной ситуацией, то в лучшем случае помещали их в психиатрические лечебницы, а в худшем ребята снова оказывались в парках. К тому же родители не раскрывали причин, делавших совместную жизнь невыносимой. Было известно, что некоторые радио- и телепрограммы и даже газеты и журналы платили за интервью с родителями, вернувшими своих детей. Весьма неожиданным для таких болтливых и привычных к средствам массовой информации людей, как жители столицы, стал их отказ излить душу репортерам.

Самоубийство в Эль-Паломаре не было единственным. Недавно Мечи снова зашла на страничку Ванадис в MySpace в поисках татуировщика. И наткнулась на новое сообщение после многих дней молчания. В нем говорилось: «Я навестил тебя, но это не ты. У тебя белые зубы вампира помнишь как мы играли, а та которую я увидел и она меня не узнала это копия у нее не твой рот но я не понимаю не понимаю. Чао ванадис а что если мы увидимся любовь моя?»

Это «а что, если мы увидимся» насторожило Мечи, и она кликнула на профиль Zero Negative. Из комментариев друзей мастера татуировки следовало, что он покончил с собой. Мечи покинула страничку со слезами на глазах, но она не могла позволить себе плакать по тридцатилетнему мужчине, влюбившемуся в четырнадцатилетнюю девочку. Нельзя его жалеть. Он любил подростка, это правда, но ведь он был болен. А поплакать ей следовало из-за себя, потому что она никогда не испытывала ничего, даже отдаленно напоминавшего чувство татуировщика к Ванадис.

Самоубийство Zero Negative осталось незамеченным. А вот случай в Эль-Паломаре вызвал толки. Соседи погибших родителей свидетельствовали, что с момента возвращения девочки они слышали ночи напролет стоны ее матери. Тамошний мясник принялся расспрашивать отца о Марисоль, и тот сказал, что все в порядке, вот только ребенок уж слишком молчалив. Все соседи в один голос подтверждали, что Марисоль никогда не выходила из дома. Кто-то обвинял ее, утверждая, что родители ни в коем случае не совершили бы самоубийство, так как были верующими и вели себя очень корректно, что их убила та девочка. Потом хлынул водопад признаний — другие родители начали рассказывать свои маленькие истории, оправдывая отказ от детей после воссоединения с ними. Мечи не желала их слушать: так или иначе, они были несправедливы к своим детям. Да, возможно, это и чудовища, как знать, но все-таки они заслуживали сочувствия и лучшего отношения; несправедливо вынуждать их спать под открытым небом, как зверенышей.

Подобные мысли преследовали ее днем. А ночью, под доносившиеся звуки родительского телевизора, ей виделась кривозубая улыбка Ванадис. Под кроватью Мечи лежали ксерокопии досье из архива. Она думала о той короткой съемке, которую никогда не смотрела — и которая, вероятно, очень скоро появится на телевидении, если Педро успел ее продать. И приходила к выводу: она тоже не стала бы предоставлять кров той тихой черноволосой девушке с пугающей улыбкой, девушке, в которую она чуть не влюбилась и которая теперь является ей в кошмарах.

Самоубийство родителей Марисоль и реакция соседей, которые спустя несколько дней призывали к линчеванию или, по меньшей мере, к казни девушки, обвиняемой в убийстве, привели к переменам. Точнее — к вытеснению ребят из парков. Они уходили стройными рядами ночью, в тумане: дело было зимой. Когда шагали по проспектам, люди выходили на балконы поглазеть на них. Кто-то выкрикнул оскорбление, но на него зашикали. Дети отступали безмолвно. Они ретировались так же тихо, как и пришли. Двигались посреди улиц, будто не боялись автомобилей. Полиция из соображений безопасности или просто не зная, что делать, перекрыла проезд по главным улицам. Продолжалось все это несколько дней. Педро прислал Мечи электронное письмо из Сан-Паулу, где был теперь экспертом по вернувшимся аргентинским детям (ему всегда удавалось заставить все работать на себя). В послании говорилось: «Я видел эти процессии по телику. Полный мрак, дорогуша. Здесь все обезумели, бразильцы бесстрашны, они не такие поганки, как мы. Рвутся в Аргентину, чтобы увидеть все своими глазами. Они от нас отличаются, тебе надо сюда приехать, они вправят тебе мозги. Знаешь, что мне напомнили стройные ряды детишек? Перенос кладбищ в Париже в конце XVIII века. Безумие. Кажется, тогда старые кладбища трещали по швам и были источником нечистот и заразы, поэтому решили все кости закопать и перенести кладбища на окраину. Кости перевозили несколько лет — по ночам, в телегах, запряженных лошадьми в черных попонах, в тон настроению. Процессии сопровождались пением монахов, все происходило при зажженных свечах. Ты спросишь, откуда я это знаю. Когда был при деньгах, посетил Европу и как турист спускался в катакомбы!!! А там все это объясняют. Я и представлял себе случай с детьми как-то так.

Меня впечатлили твои слова о японцах, что они верят, будто, когда покойникам не хватает места, их души возвращаются. Кости в катакомбах наводят на подобную мысль: они оказались на глубине, поскольку на кладбищах — нехватка места. Не знаю, не знаю, все это странно. Хватит тебе видеть кошмары. Приезжай ко мне в гости. Нет, лучше оставайся там и рассказывай, что происходит».

Мечи поразмыслила о монахах, костях и поняла, что имел в виду Педро. Траурное отступление детей имело религиозный оттенок.

Непонятно было, куда они направлялись. Первая группа, из парка Ривадавия, обозначила свой маршрут: сначала она разделилась, а затем каждая колонна разбрелась по разным заброшенным домам. Три сотни детишек забрались в здание с пальмой на улице Риобамба[17], в центре города. Еще триста обосновались на углу пассажа «Игуальдад», в квартале Кафератта парка Чакабуко, в доме розового цвета, облезшем и заброшенном. В нем было единственное окно, расположенное очень близко к остроконечной крыше, которое пришельцы оставили распахнутым. Маленький квартал нуворишей пришел в ужас, но полицейские на контрольно-пропускных пунктах, расставленных по углам, не смогли придумать, что же им делать, и, когда дети проникли внутрь, никто не посмел выгнать их оттуда.

Даже постановление судьи было проигнорировано — побоялись, ибо не могли понять, как подросткам удалось влезть в этот дом. Ведь его дверь и окна, за исключением того, что под крышей, были замурованы кирпичами, но ребята все-таки туда проникли. Никто не мог объяснить, как это произошло. Видели их входящими, но при этом утверждали: они не могли преодолеть каменную кладку. Однако это не совсем так. Дети просто вошли в дом, словно никаких кирпичей на их пути не было.

Вожаком группы Кафератта была Ванадис, от которой ее семья отказалась через две недели после радостной встречи. Отказалась под тем же предлогом, что и остальные семьи, вышвыривавшие детей на улицу или бросавшие их у дверей судов, или возвращавшие в парки: это не та девушка, которую мы знали, это не наш ребенок. Нам неизвестно, кто это. Выглядит так же, у нее такой же голос, то же имя, она такая же до мелочей, но это не наша дочь. Делайте с ней что хотите, но мы не желаем ее видеть.

Мечи узнала о Ванадис и розовом доме из газеты. Там поместили фотографию девушки, высунувшейся из окна. Рот ее был закрыт, а взгляд устремлен в объектив фотоаппарата. От этого взгляда у Мечи закружилась голова, вспотели руки. Ей захотелось повидать Ванадис, расспросить ее; как глупо, что она не сделала этого раньше, когда заметила ее на ступенях фонтана в парке. Теперь Мечи желала побеседовать, хотя и очень боялась: она не сомневалась, что подлинная Ванадис — девочка-подросток, убитая пузатыми мужчинами в грязной загородной гостинице, использованная и уничтоженная. Девушка, которая чересчур рисковала, полагаясь на защитное свойство своей красоты.

То видео Мечи посмотрела по телевизору. Педро успешно продал запись и сообщил ей, когда она выйдет в эфир. Лицо девушки было видно четко — лицо Ванадис. И хотя Педро считал, что запечатленная камерой, возможно, жива, Мечи была уверена, что это не так. Последние слова татуировщика убедили: девочка появилась на экране с полуоткрытым ртом, и можно было видеть ее большие, острые, словно наточенные зубы, как клыки вампира. Могли они со временем измениться? Да, но не настолько же. Зубы нынешней Ванадис не просто желтые, но сломанные, кривые. Для Мечи это служило доказательством, что Ванадис мертва, а девушка из розового дома не она, но все равно хотелось с ней повидаться, поболтать, вот такая была потребность.

Поездка в автобусе стала непривычной, странноватой. Пассажиры держались на расстоянии друг от друга, избегали прикосновений, будто в каждом таилась заразная болезнь. Мечи не сказала родителям, куда отправляется, не хотела их волновать. Покинула дом с ключами в кармане и сообщила, что идет на прогулку в английский квартал, самую красивую часть Вилья-Девото. Однако на самом деле помчалась на проспект и села в автобус 134-го маршрута. Зачем она бросилась бежать? В последнее время чувствовала, что родители следят за ней. Однажды даже слышала сквозь сон, как они прикрывают дверь ее спальни. Мечи догадывалась, что мать и отец побаиваются дочери. Судя по всему, не за горами время нового переезда, придется покинуть отчий дом.

Кафератта охранялась по периметру, и здешние семьи среднего класса, с которыми Мечи доводилось встречаться в годы работы, наверняка обезумели от злости, не сумев смириться с подобной помехой их комфортной жизни. Тем не менее полицейские ее пропустили. Они были бледные, дрожали. Мечи убедилась, что такие убегут со своего поста при малейшем странном жесте детей, находящихся в доме. А случись это, направят ли сюда армейские подразделения? Поубивают ли всех, как потребовала в телевизионном интервью одна мать, сравнившая этих детей с пустотелыми ракушками — мол, у них ничего нет внутри?

Возможно. Но не сейчас.