Опасности курения в постели (сборник)

Конечно, в отеле останавливались отчаявшиеся люди. Да, она слышала, как они размышляли о желании умереть, и посылала им сны о тяжелом детстве и позабытых муках. Но никто не был к этому готов. И неправда, что для таких существ, как она, времени не существует. Ее охватила тяжкая усталость. Каждым новым летом она надеялась, что оно станет последним, и все больше времени проводила на смотровой площадке, куда почти не проникали голоса живых людей, которым она умела так хорошо подражать, но не понимала их.

…А если этот дерьмовый пакет не поместится в чемодане, я сдохну ночью от холода на побережье, подумала Элина и, не сдержавшись, заплакала снова, как теперь случалось даже от пустяка. Так было, когда перегорела лампочка в столовой, а у нее не было запасной, да она и понятия не имела, как ее заменить. Или когда забыла заплатить за электричество и пришлось тащиться через весь город в офис компании. Или когда у нее кончились таблетки и она отправилась искать дежурную аптеку в четыре часа утра. Элина отпросилась с занятий на факультете и попыталась успокоить свою семью и друзей, но это было так трудно, что она перестала отвечать на телефонные звонки и сообщения. Теперь ей стало безразлично, тревожится ли о ней кто-то. Она даже скрыла от всех, что бросила терапию и осталась лишь на таблетках. Ей не о чем стало говорить, хотелось не выворачивать душу, а жить в смутном эфемерном состоянии, которое отключало ее от действительности, но позволяло влачить существование — все более слабое, но достаточное.

У Элины не было желания даже ехать в отель, но она пообещала себе это несколько месяцев назад, до больницы, когда еще верила, что неделя на море может привести ее в чувство, заставит перестать думать о Пабло. Он ушел и больше не звонил и не писал. Элина не знала, жив он или мертв, она предпочла бы любую из двух версий, лишь бы не жить в подвешенном состоянии, дожидаясь его на протяжении года. Как обычно, она отправила ему послание, сообщив, куда намерена поехать. Даже выслала номер телефона. Она собиралась отметить свой день рождения в отеле. И если Пабло жив, если когда-то он действительно любил ее, он должен откликнуться.

Элина тосковала по тому, как он поглаживал ее по спинке, подтрунивая над ее паранойей, скучала по его бесполезным попыткам ее утешить… Пусть даже он посмеивался над ее привычкой подолгу мыться, над ее равнодушием к еде, над костлявыми бедрами и манерой говорить, размахивая руками. Ей очень хотелось снова разглядывать фотографии Пабло и ревновать, когда он уделял ей меньше внимания, чем коту, и прогуливаться с ним под лучами солнца, для защиты от которых он всегда носил темные очки. Скучала по его звонкам на рассвете, по любованию им, спящим, по его умению молчать, вызывавшему у нее злость, если оно затягивалось, по тем утрам, когда умоляла его не уходить и рыдала, когда он покидал ее, хотя и возвращался через два часа. И она никогда, никогда не оставила бы его так — в неведении, не попрощавшись, неблагодарно, а если он умер, что вполне вероятно, поскольку никто о нем ничего не знал, разве что от нее это скрывали, но как могли скрывать, видя, как ее рвало кровью от голода, видя, как она кусает подушку, разрывая наволочку, если видели ее наносящей себе раны и пьяной, дожидающейся часами письма по электронной почте, уставившись в экран компьютера до головной боли и красных глаз и рыданий на клавиатуре, и она не выходила на улицу в ожидании телефонного звонка; и если все они слышали, как она посылает в задницу всю эту чушь — советы двигаться вперед и король умер — да здравствует король, и жизнь продолжается, тебе надо заняться сексом, и вокруг тысячи парней, ты красива, пойдем на танцы, я кое с кем тебя познакомлю.

Девушка ей понравилась, но с годами она научилась не доверять первому впечатлению. Ей вспомнилось, как почти двадцать лет назад она встретила светловолосую женщину с покрасневшим от слез носом и запавшими глазами; вечером узнала, что та приехала в отель, чтобы провести несколько дней на море и попытаться немного прийти в себя после смерти сына. А она приняла облик ребенка и являлась ей в гостиничных коридорах, в номере, около спа-салона, на лестнице, ведущей на второй этаж. Но женщина лишь кричала и кричала, и ее увезли на «Скорой помощи». Она была с мужем. Усвоенный урок: такое годится лишь для незамужних.

Девушку звали Элиной, она была одна. Красивая, но не сознающая этого; под глазами круги от бессонницы и чрезмерного количества выкуренных сигарет. Вид у нее был вызывающий, она не проявляла симпатии к говорливым, обаятельным хозяевам отеля, а на других постояльцев даже не смотрела. В первый день она пошла на пляж, не вышла ни к завтраку, ни к обеду, а за ужином поковыряла вилкой в тарелке и незаметно проглотила три таблетки, запив вином. Ей было известно, что Элина ненавидит пляжи. Тогда зачем она здесь? Видимо, что-то случилось с ней на пляже когда-то. Это надо будет выяснить той же ночью, чтобы Элина все вспомнила во сне.

Она пересекла коридор, устланный голубым ковром, и вошла в номер. Элина оплатила один из лучших, с микроволновкой и холодильником — номер люкс, но было заметно, что она не намерена пользоваться никакими благами. Было еще рано принимать обличье. Лучше завтра. Сегодня главное, чтобы Элине приснилась та ночь на пляже, когда ей было семнадцать и она считала себя неуязвимой. В ту ночь, выходя из зала боулинга, она согласилась пойти с пьяным мужчиной на пустынный берег. Он закрыл ей рот, чтобы не кричала, но от страха Элина даже не пошевелилась. А потом никому ничего не сказала. Помылась, поплакала и купила специальный крем, чтобы избавиться от запаха и смягчить жжение песка, досаждавшего ее нежной коже внутри.

Самый подходящий момент для таких мерзких воспоминаний, подумала Элина и выглянула в окно своего номера, выходившее на бассейн. Не то чтобы она забыла ту злополучную ночь на берегу, однако во сне она появлялась редко. Но Элина знала: именно поэтому Пабло бросил ее. Потому что иногда он прикасался к ее телу, и ей вспоминался песок между ног и боль; приходилось останавливать Пабло, и от страха она не могла ничего объяснить. Понятно, что ему в конце концов это надоело, ведь она навсегда осталась порченой.

У бассейна беседовала какая-то пара, расположившись в шезлонгах и держась за руки. Элина тут же возненавидела их. Купались мальчишки, хотя не было жарко, а мужчина лет пятидесяти читал в тени книгу в желтой обложке. Постояльцев мало, или, по крайней мере, так казалось в тихом отеле. Плохая была идея, подумала Элина и прождала сначала час, затем другой, но никто так и не позвонил. Ей уже тридцать один год, а она до сих пор не знает, что делать дальше. Как ей быть? Потратить двадцать лет на преподавание, обучать студентов. Десятилетия жить на скромное жалованье, а потом — смерть в одиночестве; потратить годы на заседания кафедры и нравоучения. Иной перспективы не просматривалось. К тому же если быть честной с собой, то, вероятно, она не сможет дальше преподавать. Потому что на последнем занятии разрыдалась, объясняя теорию Дюркгейма[11], вот идиотка. Выскочила из аудитории и теперь не сможет забыть хихиканья студентов, хотя их смех был не столько жестоким, сколько нервным, но как же ей хотелось их всех поубивать. Она заперлась в преподавательской. Когда Элину обнаружили, ее била дрожь. Вызвали «Скорую», а дальше она почти ничего не помнила, пока не очнулась в клинике — дорогой, оплаченной матерью, с очаровательными и невыносимыми профессионалами. Начались групповые сеансы, и возникло ужасное чувство, что ей безразлично, о чем говорят остальные; она думала о способах умереть во время практических занятий («вонзить заколку в яремную вену?»). Безразличны были и индивидуальные сеансы терапии, на которых она хранила молчание, ибо ничего не могла объяснить. Потом — подозрительная выписка из клиники. Родители арендовали ей квартиру для самостоятельной жизни, скорейшего выздоровления и возможности вписаться в общество — как обычно и поступают в таких случаях. А вот Пабло даже не спросил, где она теперь. По настоянию психиатра Элина вернулась на факультет на месячный срок, однако выдержала лишь две недели, отпросилась и теперь оказалась на пляже.

Она собрала волосы в небрежный хвост и решила пойти пообедать — проснулась, как обычно, слишком поздно, потому что уже не контролировала, сколько таблеток принимает. А потом она заставит себя спуститься на пляж. Сегодня солнечно. Говорят, что море успокаивает нервы. По пути в столовую Элина прошла мимо странных скульптур овец, которые, казалось, вышли из огромного рождественского вертепа, и понаблюдала за тем, как пара подростков развлекается, запихивая бутылочную пробку в пасть бронзовой жабе.

Снова поковыряла вилкой в тарелке, но все-таки умудрилась съесть два кусочка и выпить бутылочку «севен-ап», — как-никак содержит сахар. И отправилась на пляж, находившийся всего в одном квартале. Добраться туда можно было по выложенной булыжником дорожке, теснимой кустами, от которых у нее перехватило дыхание: а вдруг там кто-то скрывается? Элина бросилась бежать и увидела старую деревянную лестницу и море. Огромный пляж с прозрачнейшей водой и более светлым, чем на остальной части берега, песком. Небо сине-фиолетовое: собирался дождь. Она устроилась в шезлонге под тентом и стала смотреть, как мужчины — лет сорока, но все еще стройные — играют в футбол. Захотелось приблизиться к ним и даже, может быть, увести одного в свою постель, ведь у нее не было секса уже год. Но она понимала, что не сделает этого, что отчаяние распространяет неприятный ореол, который ее окружал. Элина заметила девушек, бросающих вызов ветру своими бикини. Дождавшись ливня, она позволила себе промокнуть до нитки. Когда с ее длинных волос начало капать на брюки, когда холодная вода побежала с шеи на грудь и живот, она достала из сумки лезвие бритвы и принялась резать руку точными движениями — один порез, другой, третий, пока не хлынула кровь и она не почувствовала боль и нечто похожее на оргазм. Не беда, что холодает, ее согреет боль. Впрочем, это уже не так важно. Она лишь боялась, что какая-нибудь милосердная душа заметит ее, сжалится и позвонит в Буэнос-Айрес или в «Скорую помощь», а то и на «горячую линию» для самоубийц. Вернувшись в гостиницу, Элина спросила, не звонил ли ей кто-нибудь. «Пока нет, дорогая», — ответила телефонистка, расплывшись в улыбке. В номере Элина погрузилась в ванну и снова прошлась по порезам, так что кровь поплыла вокруг нее и окрасила воду в красный цвет. Выглядело красиво. Она нырнула и открыла глаза под водой, в океане розоватой пены.

По утрам столовую заполняли постояльцы. Ей не хотелось ни с кем общаться, но за завтраком к ее столику подсела девушка, которая, скорее всего, только что приехала — она была очень уж бледная и держалась скованно. Элина заказала кофе с молоком, чтобы не заснуть — после бессонной ночи у нее кружилась голова. Сердце застучало в груди от первой же атаки кофеина, но ей было все равно. Как хорошо умереть вот так, внезапно, неожиданно, столь простым способом. Гораздо лучше, чем наглотаться таблеток: когда однажды попыталась это сделать и очнулась с трубкой в горле, то уразумела, как важно рассчитать передозировку. Потом она поняла, в чем ошибка, узнала, какие таблетки надо было принять, но повторить не решилась.

После робкого приветствия девушка спросила, поднималась ли Элина в комнату Сент-Экзюпери. Элина ответила — нет, и подумала: какое мне дело до этого писателя. А девушка настаивала, что подняться туда нужно обязательно, причем вовсе не с литературной целью. «Мне сказали, что если сделать фотки внутри, то они всегда выходят смазанными. Говорят, там обитает призрак. Не знаю, правда ли. Но этот отель заслуживает призрака».

Возможно, ответила Элина, однако, по правде говоря, Сент-Экзюпери меня не пугает. Девушка рассмеялась. Смех у нее был странный, вымученный, но не фальшивый, просто она словно бы не привыкла смеяться. Девушка показалась Элине симпатичной, или, по крайней мере, не такой неприятной, как богатые рафинированные парни и мужчины с их такими интересными разговорами, или томные девы со своими бойфрендами, в очках и с книгами под мышкой, или сорокалетние мужчины, откупоривающие по вечерам дорогие вина и вдыхающие их аромат, прежде чем закурить сигару.

«А про смотровую площадку тебе известно?» — спросила девушка. Совсем немного, ответила Элина. Ее никому не показывают, потому что сооружение старое, его не ремонтировали и там опасно. Но девушка отрицательно покачала головой. У нее были длинные руки, а сама она — невысокая, поэтому выглядела непропорционально, если не сказать уродливо. «Нет, не опасно. Да, лестница крутая, но я по ней ходила. Можем подняться вместе. Дверь на замок не запирают, это враки. Она лишь немного застревает».

Ладно, согласилась Элина, завтра же пойдем. Ей требовалось двадцать четыре часа отсрочки, чтобы попытаться выспаться. И, что еще важнее, найти интернет-кафе на случай, если Пабло прислал письмо.

Однако она так и не добралась до кафе, почувствовав дрожь в руках, нехватку воздуха, знакомое желание покинуть тело, постоянные мысли об одном и том же. Элина закурила в коридоре и вернулась в свой номер с зажженной сигаретой. В ожидании ночи и следующего дня она лежала навзничь в постели — с включенным телевизором, который она не слушала и не понимала, о чем там говорят. Она была напугана тем, что не может даже заплакать.

Такие существа, как она, не испытывают ни азарта, ни возбуждения. Они просто уверены в себе. И она тоже уверена, что Элина — та самая. А значит, все получится.

Она отвела Элину на смотровую площадку. Правда, дверь на крутую деревянную лестницу хозяева запирали на ключ, но, разумеется, ей такие запоры не помеха. Элина карабкалась позади, тяжело дыша. По пути наверх в руку вонзилась заноза, но она даже не пикнула. А когда добрались до квадратного пространства смотровой площадки, выяснилось, что, если встать на цыпочки, в окна видно море и свет цвета охры. Можно почувствовать запах деревьев и разглядеть тени внизу, в какой-то ложбине близ башни. На лице Элины появилась улыбка.

— Когда дочка хозяина была маленькой, она считала, что здесь прячется сумасшедшая.

— Какая еще сумасшедшая? — Элина продолжала улыбаться.

— На самом деле нет тут никого, и никогда не было. Крошка просто начиталась книг про запертую женщину.

— В книжках сумасшедших часто запирают, — пробормотала Элина.

— Но они могут сбежать.

— Могут, — согласилась Элина и уселась на пол, перебирая осколки стекла, валявшиеся здесь после ремонта, который так и не завершился. — Позавчера у меня был день рождения, — продолжила она. — Мне исполнился тридцать один год.

— И ты не захотела отпраздновать?

Элина взглянула на нее, и девушка улыбнулась, хотя это было, конечно же, неуместно. Может, ей следовало обнять Элину, как обычно поступают люди. Но тогда был риск именно этим все и испортить.

Лучше, наверное, сводить Элину на смотровую еще разок, завтра.

И закрыть там на ключ.

Надо, наверное, показать ей свое истинное обличье, прежде чем оставить одну взаперти. И позаботиться о том, чтобы постояльцы и владельцы отеля не слышали крика. Она ведь обладала способностью контролировать звуки, достигавшие человеческих ушей.

Потом надо будет дождаться, когда голод вызовет у Элины отчаяние, и разговаривать с ней через закрытую дверь, предупредив, что никто не станет ее искать, потому что она всем безразлична.

Можно будет войти сюда снова или даже сделать это несколько раз, если потребуется продемонстрировать все стороны своего подлинного обличья. И свой настоящий запах. И, конечно же, ощутимое прикосновение. О, ей было известно, что нет ничего ужаснее этих прикосновений.

А потом дожидаться грохота, шума, криков, ведь Элина внимательно осмотрела не только окна, но и лестницу. Одного неверного шага по ступенькам будет достаточно. А если нет, то Элина может снова подняться и снова броситься с высоты. Она на такое способна.

И тогда по отелю начнет расхаживать сама Элина — с холодными окровавленными руками.

А она станет свободной, потому что наконец-то нашла себе Элину.

Где ты, любимый?

Я храню три воспоминания о нем, но одно из них может быть ошибочным. Порядок воспоминаний произвольный. Первое: он сидит в кресле, подстелив под себя полотенце, сидит совершенно голый и смотрит телевизор. На меня не обращает внимания, но мне кажется, что я за ним слежу. Его пенис покоится среди копны черных волос, а по груди проходит темно-розовый шрам.

Второе: жена вводит его — снова голого — за руку в комнату. Он поглядывает на меня искоса. Шевелюра у него длинная даже для того времени — семидесятых — и прикрывает шрам.

Третье: он мне улыбается, и его лицо так близко к моему. В этом воспоминании я ощущаю себя беззащитной и застенчивой, но не знаю, реально ли это — тут нет естественности, как в остальных, я вполне могла это выдумать, хотя и узнаю чувство застенчивости и уязвимости, которое часто возникает в моих снах. Не знаю, прикоснулся ли он ко мне. Ощущение, сопровождающее воспоминание, похоже на желание, тогда как, если мои подозрения верны, оно должно вызывать ужас. Я его не боюсь, этот образ не преследует меня, даже когда я пытаюсь представить что-то вроде детской травмы и ее последствий во взрослой жизни. Мне было пять лет, когда я увидела его впервые. Он тяжело болел, перенес операцию на сердце, и она прошла не так, как нужно. Потом, когда я перестала бывать у него дома — точнее, в доме моих подруг, его дочерей, — то узнала о его смерти. Сейчас уже не вспомню его имени: так и не осмелилась спросить моих родителей.

Спустя какое-то время после его кончины я принялась ногтями царапать себе грудь ровно посередине, чтобы возникло подобие его шрама. Делала это перед сном, лежа голышом, и разглядывала следы на коже, пока они не исчезали и у меня не начинала болеть шея.

Когда бывало слишком жарко, мне нравилось сидеть в самой прохладной комнате, которую мама называла «холостяцкой». Этой комнатой у нас никто не пользовался, потому что мама приспособила ее для хранения старых книг и мебели. Мне здесь нравилось, я любила упасть в голом виде на кожаное кресло, такое всегда холодное, и читать целый день, включив вентилятор. Мои друзья-соседи и школьные подруги купались в клубном бассейне, но меня это не привлекало, ибо я по уши влюбилась в комнату, когда обнаружила Элен Бернс в растрепанном иллюстрированном издании романа «Джейн Эйр». Я возненавидела те рисунки, поскольку они изображали Элен намного старше, чем сказано в книге, и потому что она зачем-то нарисована блондинкой, хотя в романе ни разу не упоминается цвет ее волос. Нет, она была не такой, и я это знала, поскольку все лето представляла ее лежащей на кушетке, которая служила кроватью в приюте для сирот, где от чахотки умирала Элен, такая красивая, а я будто держала ее за руку…

Элен — второстепенный персонаж романа. А Джейн, главная героиня, поступила в ужасный сиротский приют для девочек в Ловуде и ни с кем не могла подружиться, потому что директор, злой Броклхерст, опозорил ее перед всеми одноклассницами. Однако Элен было все равно: она подружилась с Джейн и превосходила всех, поскольку приближалась к смерти. Я влюбилась в нее, когда Джейн впервые увидела ее во дворе, читающей роман со странным названием «Расселас». Очередная глава, и Элен мертва. В школе вспыхнула эпидемия сыпного тифа; Элен пострадала от рецидива чахотки, и ее перевели в комнату на первом этаже. Однажды ночью Джейн собралась навестить ее. В ту последнюю ночь Элен и Джейн спали вместе. Сегодня, когда я вспоминаю эту главу (мне не нужно ее перечитывать, помню наизусть), то осознаю все: когда Джейн ложится в постель к умирающей, и Элен говорит: «Тебе жарко, милая?» Милая, милая — да, это сцена любви. А когда Джейн проснулась, ее подруга Элен уже мертва. Та самая глава: каждую ночь, все ночи подряд я ложилась спать, стискивая подушку и воображая себя Элен. Но не засыпала, как идиотка Джейн, нет, я следила за тем, как она умирает, держа ее за руку. А она, затухая с устремленным в мои глаза взглядом и прерывистым дыханием, позволила мне увидеть что-то из другого мира, куда она уходила навсегда.

Вскоре я поняла, что моя фантазия нереальна. Когда мне было четырнадцать, подружка с сожалением сказала:

— Знаешь, что мне стало известно? Помнишь брата Мары?

Мара — наша бывшая одноклассница, сменившая школу.

— Ну да, помню.

— У него обнаружили опухоль между сердцем и легкими, а оперировать нельзя, и он умрет.

Неделю спустя я предложила своей подруге навестить Мару. Хотела встретиться с ее умирающим братом, потому что подозревала — могу в него влюбиться. Но когда я его увидела… Парень выглядел достаточно больным, но мне все-таки не понравился. Я пришла в смятение и сделала вывод, который сохранял мою совесть чистой: на самом деле я не люблю реально больных, так что я не извращенка. Но это заключение не уберегло меня от одержимости. Целый год я тратила деньги, выдаваемые мамой, на дорогущие книги по медицине (а мои друзья — на наркотики). Ничто не радовало меня так, как эти книги со всеми их эвфемизмами понятия «смерть». Все эти красивые медицинские термины, которые не значат ничего, этот жесткий жаргон — какая-то порнография. К тому времени я абсолютно четко представляла себе, что меня возбуждает, а что нет, поэтому викторианские романы, в которых всегда кто-нибудь хворает, но никогда не знаешь, от чего он умирает, нагоняли на меня скуку. Чахоточные мне поднадоели, как только я преодолела мощное увлечение Ипполитом, туберкулезным больным юношей из романа «Идиот», которое длилось у меня больше года. Хотелось порнографии: такие страдальцы, как Элен, Тадзио[12] или Ипполит, были лишь эротикой, намеками. И всегда они — персонажи второстепенные. Идеален Ипполит: красивый (Достоевский позаботился вложить в уста князя Мышкина замечание, что у того «очень красивое лицо», и это заставило меня вздрогнуть) юноша, очевидно умирающий и упрямый, ранимый и злой. Но он много говорит и редко падает в обморок: мне надоели описания бледности, испарины и кашля. Хотелось больше сведений и откровенного секса. Книги помогли мне заодно разобраться в фетишах. Я пропускала описания неврологических заболеваний, не любила читать ни про судороги, ни про умственную отсталость, ни про паралич, и, конечно, меня утомляли подробности, касающиеся нервной системы. Кстати, почему-то мне было наплевать на всю онкологию: рак казался мне грязным, социально переоцененным, немного вульгарным (у бедняжки опухоль, судачили старухи… и ее называют также картофелиной!). К тому же было слишком много фильмов о мужественных раковых больных (мне нравились героические пациенты, однако не те, что не могли служить примером в жизни). И отнюдь не смешная нефрология: понятно, что люди умирают, когда у них отказывают почки, но мне само слово «почки» кажется ужасным. Не говоря уже о желудочно-кишечном тракте, таком грязном.

Когда я выяснила, что мне нравилось, что привлекало, то, едва обнаружив симпатичную специализацию, посвящала себя ей: мне нравилось лечить легочников (конечно, повлияли воспоминания об Элен, Ипполите и прочих чахоточных), а также сердечных больных. Это имело свои неприятные стороны только в тех случаях, если пациенты были пожилыми (или старше пятидесяти, когда в здоровье начинают вмешиваться такие ужасы, как холестерин). А если они были молоды… какая красота! Потому что, как правило, болезнь их протекала незаметно. У них была какая-то поврежденная, тайная красота. При всех других заболеваниях человеку отпускается определенный срок, однако при этой — по-другому. Он может скончаться в любой момент. Однажды я купила компакт-диск в медицинском книжном магазине (где все сотрудники считали меня студенткой, ведь я взяла на себя смелость осторожно заявить об этом) под названием «Шумы в сердце». Ничто и никогда не приносило мне столько счастья. Кажется, это то же самое чувство, какое вызывает у нормальных мужчин и женщин стоны удовольствия от секса. Но у меня его вызвало биение больных сердец. Столько разнообразия! Так много разных звуков, означающих различные вещи, но все они прекрасны! А вот другие заболевания неслышимы. Более того, некоторые издавали запахи, что мне не по нраву. Когда я выходила с плеером покататься на велосипеде и послушать диск, то мне приходилось останавливаться, потому что я слишком возбуждалась. Так что слушала его дома по ночам, тревожась, потому что меня не интересовал подлинный секс. А звуковые дорожки с сердцебиением компенсировали все. Надев наушники, я могла часами мастурбировать, у меня текло между ног, рука уставала от трения, а клитор увеличивался до размера крупной виноградины.

Через некоторое время я решила избавиться от этих записей, ибо боялась сойти с ума. С той поры на свиданиях с мужчинами я первым делом клала голову им на грудь, замечала нарушение сердцебиения или шумы, отсутствие ритма, третий тон, галоп или еще что-то. Мне было интересно, когда же я встречу кого-то, кто совмещает непревзойденную комбинацию всех этих элементов. Теперь, вспоминая то стремление, я горько улыбаюсь.

Могу точно назвать момент, когда потеряла контроль. После многих лет бесплодных поисков я нашла сайт, где другие фанаты сердцебиений делились своими записями. Они делали это вживую, в чатах, но у них был еще и обширный звуковой архив, который можно было скачать и классифицировать на нормальные и ненормальные ритмы во время упражнений, дыхательной гимнастики… Я никогда не вмешивалась в чаты, а всего лишь копировала звуки и ложилась, чтобы послушать их. Ускоренный, регулярный ритм и внезапно один опережающий удар, другой — с задержкой (экстрасистолия, или сокращения желудочков). Я полагала, что мои прежние мастурбации были слишком грубыми! Ведь я понятия не имела, не знала пределов допустимого. Мой средний палец терся до кости, пока не появлялась боль, иногда даже кровь, и оргазмы следовали один за другим, безжалостные, мощные, долгие. Мокрые простыни, струящийся между грудей пот, ощетинившаяся кожа и ощущение набухшего клитора, сокращений влагалища и матки. Наджелудочковая тахикардия, приятный шум аортального стеноза, нарушение сердечного ритма, вызванное чрезмерной вентиляцией легких или маневром Вальсальвы[13], вещи, на которые отваживались только смелые. Иногда — скрытое сердце, бьющееся едва слышно и бешено за ребрами, звук, достигаемый задержкой дыхания, а когда кислород, наконец, возвращается, сердце трясется, словно в банке с помидорами, растерянно, иногда слишком медленно, как будто на грани остановки.

Я не отвечала на телефонные звонки, всюду опаздывала. Делала передышку, только когда боль раздраженной и ранимой вульвы лишала меня удовольствия. Темнота с наушниками и бьющимися сердцами — вот что стало моей жизнью, и больше никакого секса с людьми. Зачем!

До тех пор, пока я не выделила одно из сердец. Его сердцебиение никогда меня не подводило. Я прекрасно его отличала, даже не зная владельца под ником HCM1. Записи были очень четкие, а удары сердца — всегда разные и опасные, как при мерцательной аритмии и весьма длительных тахикардиях, в ритме галопа. Это был мужчина. Время от времени слышались его дыхание и звуки голоса. Когда я обнаружила файл с его стоном, потому что, как сообщается в тексте, сопровождавшем этот трек, он ощущал боль в груди во время сеанса, то решила войти в чат, чтобы пообщаться с ним.

Какое-то время он был неуловим — слишком долго для меня, но если объективно, то, видимо, не так уж и долго. Через месяц после первого контакта он согласился меня навестить. Как ни странно, мы жили в одном городе. Статистически такое маловероятно или даже невозможно, потому что встретились мы в международном сообществе фетишистов. Но мы решили не придавать этому значения, не поддаваться знакам судьбы или всяким таким теориям. Мы бросились наслаждаться. Ему понравилось, что к его сердцу прислушиваются. Он был очень болен и поэтому нередко отвергаем в чатах и сетевых сообществах. Собеседникам казалось, что это чересчур, что зашло слишком далеко, это мешало их представлению об игре и удовольствии.

Вскоре мы оба отказались от виртуальной жизни и заперлись в моей комнате, в компании со звукозаписывающей аппаратурой, стетоскопом, лекарствами и веществами, которые помогали изменить его сердечный ритм. Мы знали, каким может быть финал, но это не имело значения.

Он был темноволос, как один из моих знакомых, когда я была ребенком. И у него была такая же улыбка. Однако у него оказалось три шрама, а не один. Ему вскрывали грудину, и случайный наблюдатель мог бы заметить лишь один шрам, но я-то видела все. Первый — прозрачный и узкий, почти полностью скрытый вторым, розово-опалового оттенка, который сиял, будто прочерченный эмалью. Последний, более широкий и брутальный, был темнее кожи. Шрам на спине (он подробно поведал о его болезненном появлении) — огромный, неумелый. И на животе — хаотично расположенные маленькие незаметные шрамы. Кожа на внутренней стороне руки покрыта пятнами, как у наркомана. И еще один короткий шрам — темная впадина на правой стороне шеи. Так много меток. И затрудненное дыхание, и толстые губы, становившиеся порой синими под цвет его глаз.

Болезнь его слышалась, когда он внезапно задыхался во время разговора, в ночных приступах кашля, от которых он бледнел и дрожал. Постоянно позволял мне класть голову ему на грудь, чтобы слушать сердце. Нормальное биение состояло из двух шумов, открытия и закрытия. Но у него было четыре звука — галоп, отчаянное усилие, отличавшееся, противоестественное. Ему становилось хуже даже от чашки кофе. Он пугал меня после крошечной дозы кокаина. Часто терял сознание, а я продолжала слушать его стетоскопом, в испуге и волнении, пока он не очнется и не придет в норму. Я могла часами держать голову у него на груди, а потом под напором эмоций целовать его и обнимать почти яростно. Его смешки и самоотверженность вызывали у меня тревогу, поскольку иногда, а потом, по мере нашего сближения, все чаще у меня крепла уверенность, что если бы я слушала его хоть секундой дольше, то растерзала бы еще сильнее сама. Избить, разодрать ногтями, добавить ему меток и тем самым стать ближе к нему, сделать его еще более моим. Мне приходилось сдерживать это желание, желание насытиться, наиграться его органами, как скрытыми трофеями. Доходило даже до того, что я себя слегка наказывала: не ела целыми днями, не спала трое суток подряд, бродила до судорог в ногах… этакие мелкие ритуалы, будто я — девчушка, что пожелала смерти своей матери, отказавшейся ей что-то купить, а потом испытывающая угрызения совести и приносящая маленькие жертвы: «Больше не буду говорить плохих слов, обещаю тебе, Боже, только не дай моей маме умереть». Но вскоре бранное слово вылетает снова, и приходится бегать ночью в спальню к матери, чтобы взглянуть, дышит ли она во сне.

И тем не менее кончилось тем, что я его, кажется, возненавидела. А может, так оно и было с самого начала. Точно так же, как ненавидела мужчину, сделавшего меня ненормальной, больной, мужчину, сидевшего с вялым пенисом перед телевизором, мужчину с таким красивым шрамом на теле. Мужчину, погубившего меня. Я ненавидела моего любовника. Иначе как объяснить некоторые наши игры? Я заставляла его часто дышать в полиэтиленовый пакет, пока на лбу не выступит испарина и не задрожат руки. Его сердце колотилось, он умолял прекратить, но я требовала еще и еще, а он никогда не говорил «нет». Однажды пришлось отвезти его в больницу, и когда ему регулировали тахикардию с помощью дефибрилляции — разрядом электротока в грудь, как при реанимации, — я заперлась в ближайшем туалете и, испытав оргазм, упала на унитаз, завывая. Я покупала ему наркотик «попперс», кокаин, транквилизаторы, спиртное. Каждое вещество действовало на него по-разному, но он не возражал и никогда не жаловался, вообще он в основном молчал. Он даже внес квартплату из своих сбережений, когда меня грозили выселить. С тех пор я не платила за аренду, у меня больше не было телефона, и я заботилась только об электричестве, чтобы работал магнитофон и я могла слушать наши записи, когда он был слишком измотан и почти без сознания.

Он даже не возразил, когда я сказала, что соскучилась и хотела бы его увидеть. Возложить руку на его сердце, лишенное ребер и грудной клетки, держать бьющееся сердце в руке до тех пор, пока оно не остановится, и чувствовать на поверхности отчаянно стучащие клапаны. А он в ответ на это сказал лишь, что тоже устал.

И что нам понадобится хирургическая пила.

Плоть

Итак, кое-что из него выжило, но большая часть умерла.

Редьярд Киплинг

Все телеканалы, газеты, журналы и радиостанции стремились побеседовать с девушками. Мобильные телестанции дежурили возле психиатрической больницы, куда пациенток поместили больше недели назад, но ничего не добились. Когда девиц выпустили, телеоператоры гнались за ними — и некоторые, запутавшись в кабелях, даже падали на тротуар. Беглянки не скрывались, они просто смотрели на все это с улыбками, которые позже назовут «ужасными» и «загадочными», а потом уехали в машине, за рулем которой сидел отец Мариэлы, старшей из них. Родители тоже хранили молчание. Телекамеры смогли заснять лишь их нервный проход по коридорам клиники, испуганные взгляды и плач мамы Хулиеты — младшей девушки, когда она выходила из дома с сумкой, набитой одеждой.

Молчание спровоцировало величайшую из когда-либо виданных истерику. Первые полосы газет вопили о самом шокирующем случае фанатизма среди подростков не только в Аргентине, но и во всем мире. Новость подхватили международные средства массовой информации. Были приглашены опытные психиатры и психологи, тема монополизировала выпуски новостей и программы, посвященные секретам звезд шоу-бизнеса, журнальные статьи и вечерние ток-шоу, а по радио ни о чем другом и речи не шло. Шестнадцатилетняя Хулиета и семнадцатилетняя Мариэла, девушки из Матадероса, поклонницы Сантьяго Эспины, рок-звезды, который менее чем за год сумел покинуть пригородные залы и заполнить фанатами театры и стадионы в центре Буэнос-Айреса; Сантьяго, которого пресса в равной степени любила и ненавидела: гений, претенциозный, не поддающийся классификации творец, коммерческий артефакт для гипноза помешанных девиц, будущее аргентинской музыки, капризный идиот. Идолопоклонники и недоброжелатели звали его запросто: «Эспина»[14]. Он ошеломил критиков своим вторым альбомом «Плоть» с одиннадцатью песнями, которые углубили водораздел: одни именовали запись шедевром, другие обвиняли автора в самовлюбленности и вторичности. Продажи диска взлетели до небес, и звукозаписывающая фирма принялась мечтать о международном релизе. Сантьяго Эспина был странным, непредсказуемым и почти никогда не давал интервью, но даже он не смог отказаться от промотуров по Мексике, Чили, Испании. Предстояло всего лишь убедить его сняться в клипе, чтобы мир увидел его глаза и то, как брюки трутся о его худые бедра.

Через месяц после того, как альбом «Плоть» был распродан, город, пестревший портретами Эспины, получил известие об исчезновении артиста. Это произошло за несколько дней до презентации сверхуспешного альбома на стадионе «Обрас». Входные билеты были распроданы. Фанаты — преимущественно барышни, что усиливало презрение недоброжелателей, — рыдали на спонтанных уличных митингах, устраивали марши и декламировали стихи из «Плоти». Они в экстазе взывали к Всевышнему, стоя на коленях перед плакатами Эспины, приклеенными скотчем к памятникам и деревьям на всех площадях Буэнос-Айреса, словно молились умирающему богу.

Когда отчаяние докатилось до подростков в дальних провинциях, их родители пришли в ужас от известия о найденном теле Эспины. Обнаружили Сантьяго в гостиничном номере, в столичном квартале имени 11 сентября, с искромсанным телом: он сознательно использовал лезвие безопасной бритвы и кухонный нож, чтобы срезать кожу с рук, ног и живота. На левой руке порез доходил до самой кости. Обнажилась грудная клетка. И, вероятно, уже в полубессознательном состоянии он перерезал себе яремную вену отчаянным и точным ударом. Лицо при этом не было изуродовано. Полицейский, взломавший замок в комнате, сообщил, что она напоминала морозильную камеру: в самый разгар зимы Сантьяго оставил кондиционер включенным. Появились теории о возможном убийстве, но их отбросили, когда выяснилось, что номер был заперт ключом изнутри, а после обнаружилась предсмертная записка, почти нечитаемая из-за нервного почерка и пятен крови. В ней говорилось: «Плоть — это еда. Плоть — это смерть. Будущее вам известно». По мнению экспертов, это был бред в момент агонии. А фанатки приумолкли и начали рыдать, запершись дома в окружении плюшевых мишек, интимных дневников в розовых обложках, набитых до отказа рюкзаков, а также фотографий Эспины, теперь еще более красивого, потому что в его глазах светилась смерть.

Страна ожидала эпидемии подростковых самоубийств, но ничего такого не случилось. Девочки вернулись в школы и в клубы, разве что в провинции Мендоса был отмечен серьезный случай депрессии. Все слушали «Плоть» как последнюю волю и завещание своего кумира, пытаясь расшифровать тексты песен в онлайн-чатах и долгих телефонных разговорах. Пресса прощалась с Сантьяго Эспиной статьями и элегиями. Какое-то время разговоры вращались только вокруг его самоубийства, наркотиков и рок-н-ролла. Похороны на национальном кладбище Ла-Чакарита прошли далеко не так многолюдно и печально, как ожидалось, а траур завершился парадом ближайшего окружения «звезды» в телевизионных шоу. Сантьяго Эспина вошел в историю, и его будут чтить в годовщины рождения и смерти.

Никто не догадывался о том, что назревает в Матадеросе, что вскоре произойдет у двух девушек — с участием скомканной фотографии предсмертной записки и воспроизводимых от начала до конца, снова и снова, песен из альбома «Плоть».

Мариэла была одной из первых «эспинок» (так средства массовой информации именовали фанаток — девиц с подведенными черной краской глазами, грошовыми горжетками из перьев на шее и в штанах из искусственной кожи под леопарда). Она следовала за своим кумиром целый год, каждый вечер она была там, где находился Эспина. Она знала расписание всех поездов и пригородных автобусов и проводила ранние зябкие утра на платформах, дрожа от холода, со списком песен в кармане, закрыв глаза и лаская бумажку. Эспина узнавал ее и иногда — очень редко, ибо почти не общался с публикой, даже не объявлял песни и не желал своей аудитории доброго вечера — делал ей небольшой подарок: гитарный медиатор или пластиковый стаканчик с остатками пива. В туалете городка Бурсако Мариэла познакомилась с Хулиетой, самой известной из «эспинок», поскольку она даже вытатуировала имя идола на своей шее. Издали буквы казались шрамом, словно голова пришита к шее. Хулиете посчастливилось сфоткаться с Эспиной, оба они выглядели очень серьезными, не прикасались друг к другу, а глаза получились красными от вспышки. Хулиета и Мариэла жили всего в десяти кварталах друг от друга. Самоубийство Эспины так их сблизило, что внешне они стали похожими, как супружеские пары, живущие вместе десятилетиями, или как те одиночки, что заимствуют выражение «лица» обожаемых домашних питомцев.

Это сходство удивило смотрителя кладбища, который заметил девушек на рассвете, когда они пытались перелезть через ограду. «Было еще темно, — рассказывал он, — но я не принял их за злоумышленников. Издали увидел, что это девочки, а подойдя ближе, разглядел: близняшки». Хулиета и Мариэла не оказали сопротивления смотрителю. Захваченные врасплох, они покорно прошли в сторожку. Смотритель считал, что девочки находились под действием наркотиков и могли провести целую ночь на кладбище, чтобы наблюдать за могилой Эспины. Он и его коллеги и раньше натыкались на девушек, прячущихся в нишах и за деревьями перед закрытием кладбища, но ни одной не удалось остаться с идолом до самого рассвета. По мнению смотрителя, Хулиете и Мариэле повезло, но пока он опрашивал их и требовал назвать номера телефонов родителей, заметил, что девицы измазаны грязью, кровью и слоем вонючих нечистот, которые покрывали их руки, одежду и лица. И тогда он вызвал полицию.

Во второй половине дня новость просочилась в СМИ: двое подростков раскопали гроб Сантьяго Эспины лопатой и голыми руками. Через месяц после похорон гранитная гробница еще не была установлена, что облегчило их задачу. Но эксгумация стала только началом. Девочки вскрыли гроб, чтобы вкусить останков Эспины — с благоговением и отвращением. Их попытку подтверждали лужицы рвоты вокруг могилы. Одного из полицейских тоже стошнило. «Они обглодали кости дочиста», — сообщил он телевизионщикам, и потрясенный репортер впервые за свою карьеру лишился дара речи.

На патрульной машине девушек доставили в полицейский участок и там решили госпитализировать в частную клинику. По словам полицейских, Хулиета и Мариэла ни разу не заплакали и не разговаривали с ними, они лишь перешептывались и все время держались за руки. В больнице их хотели вымыть, но они так яростно сопротивлялись, что исцарапали и укусили медсестру. Пришлось их купать и лечить во время сна.

Главной задачей стали беседы с девушками, с их семьями и лечащими врачами. Однако все они хранили молчание. Семья Эспины решила не подавать в суд на Хулиету и Мариэлу, «чтобы этот ужас не продолжился». Мать «звезды», по слухам, жила под грузом успокоительных средств. Различные версии о предыдущей попытке самоубийства не подтвердились, как не нашлось и невесты Эспины, а обнаружились только любовницы, которые провели с ним не больше одной ночи и мало о чем могли поведать. Музыканты группы отказались общаться с журналистами, но те, кто их знал, утверждали, что они в шоке и испытывают отвращение. Стало известно, что все они бросают заниматься музыкой. У них никогда не было хороших отношений с Сантьяго, они служили наемными работниками, или, точнее, рабами, смиренно терпевшими его капризы — из честолюбия и отстраненного восхищения.

Фанатки в растрепанных чувствах являлись на телепередачи сражаться за своего кумира с телеведущими и психологами. Они решили избегать черной одежды и восседали в креслах с накрашенными губами, в леопардовых брюках и ярких футболках, демонстрируя красные, синие, зеленые, розовые ногти. На вопросы отвечали односложно, а иногда иронично хихикали. Но одна фанатка разрыдалась, когда ее спросили, что она думает о девушках, съевших своего идола. Она закричала: «Я им завидую! Они поняли его!» И пробормотала что-то о плоти и о будущем, сказав, что Хулиета и Мариэла стали ближе к Эспине, чем кто-либо другой, он находится в их теле, в их крови. В эфир вышла специальная программа о подростках, солдатах-людоедах из Либерии, которые верят, что черпают силу из поедаемых ими врагов, и носят костяные ожерелья. Телеканал, который транслировал программу, ругали как образец безвкусицы и упрощенчества. Заговорили о некрофилии как о национальном извращении, а по кабельным сетям транслировали фильм-катастрофу «Живые» и ужастик «Людоед». Сам Карлитос Паэс Виларо[15] участвовал в «круглом столе» и был вынужден провести различие между своим каннибализмом «по необходимости» и «этим безумием». Специалисты по рок-культуре и социологи анализировали тексты альбома «Плоть»; некоторые сравнивали Эспину с Чарльзом Мэнсоном, а другие в ужасе осуждали такое невежество и возводили Эспину в ранг поэта и провидца.

Тем временем Хулиета и Мариэла оставались дома в Матадеросе, разделенные десятью кварталами, — им запретили общаться. Они бросили школу. Отец Мариэлы пригрозил телеоператорам пистолетом, и журналисты отступили до угла улицы. Соседи разговорились и несли предсказуемое: девочки хорошие, слегка бунтующие подростки, какой ужас, такое не должно повториться. Многие переехали в другие кварталы, так как у них вызывали страх улыбки этих девушек, застывшие на экранах телевизоров и первых полосах газет.

Между тем по всей стране в каждом интернет-кафе перед экранами компьютеров собирались «эспинки», потому что им стали приходить электронные письма. Ни одна фанатка не могла бы поклясться, что послания рассылают Хулиета и Мариэла, ведь не было известно точно, есть ли у них в изоляции доступ к Сети, но всем хотелось, чтобы сообщения поступали именно от них, и каждая ревниво хранила тайну. В письмах говорилось о двух девушках, которым скоро исполнится по восемнадцать, и они освободятся от опеки родителей и врачей, чтобы исполнять песни альбома «Плоть» в подвалах и гаражах. Говорилось о неудержимом подпольном культе, о Тех, в Чьем Теле Был Эспина. Поклонницы с блестками на щеках, с черными ногтями и губами, испачканными красным вином, дожидались сообщения с датой и местом второго пришествия, вроде карты запретной земли. И слушали последнюю песню «Плоти» (в которой Эспина шепчет: «Если ты голоден, вкуси моей плоти. Если у тебя жажда, напейся из моих глаз»), мечтая о будущем.

Ни дней рождения, ни крещений

Он всегда был рядом, этот человек, появлявшийся на вечеринках, хотя никто не знал, кто его пригласил. Но я подружилась с ним только тем летом, когда все мои друзья решили стать придурками и когда я их всех возненавидела.

Он выделялся среди прочих. Как и я, никогда не спал, и наша ночная связь сначала сводила нас случайно в унылых чатах в четыре утра, когда появлялись наши «ники», единственные бодрствовавшие в это время и желавшие поболтать: zedd и crazyjane. Он выбрал фамилию легендарного нью-йоркского андеграундного кинорежиссера, которого обожал, хотя никогда не видел ни одного его фильма. А я взяла свой из поэмы Йейтса. Наверное, мы подружились, потому что он сразу понял, кто такая Сумасшедшая Джейн, а я знала, кто такой Зедд.

Потом начались наши встречи в барах. Мы оба ненавидели посетителей, которые напивались до рвоты или становились посмешищами из-за своих пафосных признаний, поэтому мы спокойно потягивали виски и критиковали окружающих. Я никогда не видела, чтобы кто-то столько курил: по три пачки за ночь.

Нико (подлинное имя Зедда) посвятил изучению кинематографа пятнадцать минут и полностью в нем разочаровался, но благодаря своей нелепой работе (выгул собак) ему удалось накопить денег на покупку камеры. До того лета он не знал, что с ней делать. Однако во время одной из бесед в баре, под аккомпанемент какой-то жуткой музыкальной группы (тем летом нам все казалось ужасным), Нико придумал способ делать бабки с помощью своей камеры. Уже в следующий понедельник в газете появилось его объявление: «Николас. Редкие кадры. Я не снимаю дни рождения, крестины или семейные вечеринки. Мои съемки идеально подходят для любителей подглядывать. Я не совершаю ничего противозаконного и не работаю на мужей-рогоносцев. Звонить по номеру…» Я заявила, что вряд ли кто-то откликнется или даже поймет, что он пытается сказать своим объявлением. А он с уверенностью ответил, что ненормальные или чокнутые поймут. И оказался прав.

Не знаю, когда он получил первые заказы, но позвонил мне, как только снял несколько видео. Мы заперлись, чтобы посмотреть их в его квартире-студии, где были два книжных шкафа, заполненных VHS-кассетами, аккуратно рассортированными по алфавиту, и гора книг с подчеркнутыми абзацами на каждой странице. Нормальный человек задохнулся бы в этой квартире от табачного дыма. Ведь если он выкуривал по три пачки, то я — по две. Все мои попытки снизить дозу до десяти сигарет в день оказались напрасными. В то лето моя сила воли исчезла, и я не могла достичь простейших целей вроде ночного сна и приема пищи хотя бы дважды в день. Поскольку я жила одна, некому было обратить внимание на мою депрессию или попытаться развеселить. Но это было лучшее, что произошло со мной за последние годы.