Опасности курения в постели (сборник)

— Это все равно как если бы… то, что я тебе сейчас скажу, — бред. Ну да ладно. Иногда мне кажется, что эти безумцы — не настоящие. Они служат воплощением городского безумия, неким предохранительным клапаном. Не будь их, мы бы поубивали друг друга или умерли бы от стресса. А может, мы убили бы полицейских, этих ублюдков, которые запрещают нам сидеть на ступеньках Музея, на площади Пласа-дельс-Анжельс… Ты заметила? Подонки, они устраивают рейды, считая «хамством» возможность присесть с пивом в руке на тротуаре.

— Причем с недавних пор! — послышалось с балкона.

Слова эти выкрикнул Даниэль, бойфренд Хулиеты и тоже аргентинец, уже двенадцать лет живущий в Барселоне. София не знала, что он дома. Даниэль вошел в комнату, вытер руки о штаны и начал свою тираду. Поведал, что по приезде в Барселону нашел этот город великолепным. Да, конечно, не все идеально, а как иначе? — зато круто. А теперь — полицейский городишко.

— Только послушай, что заявляет этот урод, — сказал он и начал рыться в стопке газет, пока не отыскал номер «Вангуардиа[10]».

София заметила, что ее друзья изо всех сил стараются не говорить на «чисто испанском» языке, избегают распространенных местных словечек. Вспомнила, как во время первого посещения Барселоны ее забавляло, сколько модных слов-паразитов вылетало из уст этой парочки. Теперь, похоже, они полностью отказались от местного сленга, за исключением немногих выражений, которые у них все же проскальзывали. Конечно, это вынужденное решение, некая разновидность верности родной Аргентине, смесь ностальгии и реального неудобства.

— Вот, нашел! — торжествующе воскликнул Даниэль и, откинувшись на спинку стула, начал читать:

«Пласа-дельс-Анжельс с наступлением хорошей погоды возрождает образ Барселоны двухлетней давности, когда она жила с клеймом бескультурья. Начиная с девяти вечера, пустые бутылки заполняют пандус и лестницу перед Музеем современного искусства, тогда как небольшая армия „жестянщиков“ бродит окрест, торгуя баночным пивом. А уборщики, более активные и эффективные, чем два сезона назад, не могут справиться с кучами бутылок, грудами пакетов и остатков еды на тротуаре. С наступлением жары усиливается желание наслаждаться прогулками на свежем воздухе. Заманчиво после работы выпить пива в летнем кафе в компании друзей, однако некоторые предпочитают сидеть прямо на бетоне площади, которая служит им сценой для импровизированной пьянки. Молодежь тусуется там перед ужином, с напитками из ближайшего супермаркета. А если забывают зайти в магазин, пользуются услугами бесчисленных „жестянщиков“, предлагающих банку пива всего за один евро, что намного дешевле, чем в любом баре этого квартала.

Уличный торговец объяснил нашей газете, что обычно зарабатывает около 30 евро за вечер. Во избежание конкуренции „жестянщики“ распределяют и согласовывают зоны и графики. Они покупают банки по 70 евроцентов и получают прибыль в размере 30 евроцентов, сбывая каждую за один евро. Они рискуют, потому что постановление о соблюдении порядка в общественных местах (о праве граждан) предусматривает штрафы до 500 евро за запрещенную продажу алкоголя, плюс возможная конфискация нераспроданного товара. Их клиенты тоже подвергают себя риску».

— Вот так и живем, да еще с кондовой журналистикой посреди всего этого дерьма, — фыркнул Даниэль. — На днях оштрафовали одного типчика, пившего колу на площади. С него сняли почти двести евро, раз он не пожелал встать, когда собирались мыть тротуар из шланга. Все моют и моют. И теперь даже в барах нельзя покурить. Да, известно, что так во всем мире, но ведь бар — место нездоровое, прости Господи. Оно для откровенной болтовни, для расслабухи. А здесь — фиг вам. Арендная плата жуткая: хотят, чтобы в городе жили только богачи, он для туристов. Уничтожают граффити! А ведь они были прекрасны, ни в одном другом городе мира таких не увидишь. Но поди объясни этим скотам, что такое искусство. Их это не колышет, они разрушают все.

— Один наш кореш загремел в тюрьму всего лишь за граффити с надписью: «Туристы, вы террористы». Бедняга получил почти четыре месяца, — вздохнула Хулиета. — Ты даже не представляешь, как нам хочется в Мадрид, но здесь у нас работа. Этот город меня достал. Я уже не выхожу по вечерам, чтобы не расстраиваться, предпочитаю сидеть дома.

Пообедав, они отправились на прогулку. Вечер был хорош, и друзьям захотелось познакомить Софию с новыми барами, которых не было, когда она впервые приезжала в Барселону, и еще чтобы она увидела старые, которые тогда не удалось посетить. Так они добрались до бара-ресторана «Жасмин». София попыталась прочитать плакат, который, вероятно, рассказывал историю мадам Жасмин, давшей имя заведению, но свет был слишком тусклым, а она плохо видела без очков. Спросила Даниэля, который знал много старых баек Китайского квартала, но он ничего не припомнил. «Если ее звали „мадам“, наверняка это была шлюха», — вынес он свой приговор. Затем попросил подождать его немного и вернулся с местным дружком Мануэлем. Представил его как одного из немногих каталонцев, идущих в ногу со временем. У Мануэля были короткие дреды, он носил футболку в черно-белую полоску.

— Наша подруга из Буэнос-Айреса желает узнать легенды Китайского квартала.

— Постараюсь быть полезным барышне, — улыбнулся Мануэль.

Он был в подпитии. Хулиета пояснила, что работала с Мануэлем над монтажом звука для видеофильма, а потом спросила о мадам Жасмин. Мануэль ответил, что это знаменитая история. Жасмин родилась в Китайском квартале в конце девятнадцатого века. Дочь продавщицы цветов. Понятное дело, была бедна и стала шлюхой. Этот квартал тогда был настоящей клоакой, а Жасмин превратилась в хозяйку борделя, посещаемого поэтами и анархистами. Она влюбилась в одного анархиста, родила ему сына. Однако франкисты убили анархиста, и тогда Жасмин организовала опиумную курильню. А сын ее погиб, обезглавленный повозкой на бульваре Рамблас, сообщил Мануэль, добавив, что не знает подробностей. Известно лишь, что мальчику отрезало голову, но как именно это произошло — никто не знает.

— Какой ужас, — ойкнула Хулиета.

А Мануэль продолжил рассказ о том, как Жасмин заперлась дома и принялась курить опиум и осушать бутылки. Выходила раз в неделю за покупками на рынок Бокерия с безголовой куклой в руках. Мануэль уточнил, что шея куклы была сделана из кожи мертвого сына.

— Какая милая история увенчала прекрасный вечер, — рассмеялся Даниэль, закуривая. Было видно, что он заметно нервничает. Слова его прозвучали глупо и как-то неловко.

— А дом, в котором она жила, находился здесь, поэтому и назвали это место «Мадам Жасмин». Здание снесли при прокладке бульвара Рамбла-дель-Раваль.

— Удручает эта Рамбла-дель-Раваль, — вздохнул Даниэль.

— Дружище, не случайно же его называют Печальным бульваром! Говорят, безголовый мальчик бродит здесь до сих пор, он — один из многих детей-призраков Барселоны…

— Мануэль, ну хватит, ты же знаешь, мне от таких историй становится плохо, — разозлилась Хулиета.

Мануэль улыбнулся Софии и спросил ее:

— Довольна? У меня припасено еще несколько историй, но чтобы их услышать, тебе придется выпить со мной кофе, потому что некоторые дамы тут не выносят страшилок.

Не дожидаясь ответа, он спросил Даниэля о том, когда они смогут подправить видео, над которым работали, после чего разговор перешел к именам людей, не знакомых Софии, и к трудовым отношениям, которые ее не интересовали. Поскольку Хулиета тоже была занята болтовней, София смогла немного поразмышлять о кукле с шеей из мертвой кожи. Внезапно бар с его дизайнерскими коктейлями и финиковыми салатами показался ей ужасным, она захотела уйти. Но дождалась, пока друзья начнут зевать.

Следующим вечером София и Хулиета вышли на прогулку одни. Захотелось провести вечер вместе, по-дружески. Даниэль рад был отпустить их, чтобы побыть в одиночестве и посмотреть оставшиеся сезоны любимых сериалов. Он признался, что предпочитает вечерним прогулкам по Барселоне сидение у телевизора, и казался при этом искренним.

Закрыв дверь, Хулиета крепко сжала руку подруги. Не хочу идти в бар «Ла-Конча» к этим трансвеститам, заявила она. Все равно шоу там уже не то, что раньше, теперь половина времени уходит на проводы холостяков, а другая половина — на приветствие будущих мужей. Там бывают даже подростки, мальчишки. Такое упадничество, настоящий тоскадром. Прежде выступления были великолепны, они захватывали, а сейчас грустно видеть, как актеры маскируются под звезду театра и кино Марису Паредес, устраивая зрелище на любой вкус. Нет уж. Хулиета хотела зайти в какой-нибудь бар, чтобы выговориться, рассказать то, о чем никогда не осмелилась бы поведать в электронных письмах или редких телефонных беседах. «Мне было очень тяжко в прошлом году», — призналась она и внезапно залилась слезами, которые долго сдерживала. София завела ее в ближайший открытый бар, протянула пачку бумажных салфеток. Воздух внутри был застоялый, пахучий, но казалось, Хулиета ничего не замечает. Бессмысленно сейчас расспрашивать подругу, ощущает ли она то же самое.

Они заказали кофе — спиртного обеим не хотелось. Немного успокоившись, Хулиета смогла заговорить. По ее словам, она сошла с ума, возможно потому, что слишком много думала о безумцах Барселоны.

— В этом городе всегда столько выставок, и встречи президентов, и матчи «Барселоны»… Воздушное пространство кишит вертолетами, они летают так низко, ты не представляешь, каково это.

София кивнула, вообразить-то она могла.

— А в прошлом году мы с Даниэлем хотели, как это… ну, я хотела забеременеть. Я действительно была не в себе, говорю это серьезно. Сейчас мне кажется абсурдом произвести на свет ребенка, когда у тебя совсем нет денег. И к тому же… но об этом чуть позже.

Хулиета оглянулась, словно почувствовав чье-то присутствие. Вздохнув с облегчением, продолжила разговор:

— Дело в том, что в прошлом году я хотела родить ребенка во что бы то ни стало. Но когда мы начали пытаться, мне пришло в голову, что за мной прилетят вертолеты. Что они появляются лишь для того, чтобы за мной следить.

— Ну и ну, Хулиета.

— Да, понимаю, и тебе не нужно мне ничего объяснять, я была параноиком. В прошлом месяце я перестала принимать антидепрессанты, немного скучаю по ним, но что поделать. Короче, я опасалась, что вертолеты прибудут за мной, чтобы забрать меня и моего младенца для каких-то экспериментов, в общем, бред из научной фантастики. Или что они просто украдут моего ребенка. Не знаю, как тебе объяснить, но вертолеты мне казались похитителями детей Барселоны. Я на этом ужасно зациклилась, но Даниэль узнал об этом слишком поздно. Он вкалывал целыми днями, работал над каким-то важным видеофильмом. А я пряталась от вертолетов под кроватью или сооружала палатки из простыней. Не могла заставить себя выйти на улицу. Однажды Даниэль нашел меня в моем укрытии, перепугался и отвел к психиатру, бедняга.

— Ты забеременела?

— Нет. Странно, потому что мы не предохранялись около шести месяцев. Похоже, кто-то из нас не способен иметь детей. Все равно, начав лечение, мне пришлось прекратить попытки, потому что эти таблетки противопоказаны при беременности. К тому же я поняла, что желание иметь детей было частью моего безумия.

Хулиета сделала последний глоток кофе и понизила голос.

— В Барселоне нельзя иметь детей. Ты слыхала, что Мануэль поведал нам вчера вечером? Детьми здесь обзаводиться не нужно.

— О чем ты?

— Об этом самом! Думаешь, ребенок Жасмин, гуляющий по Барселоне, единственный такой? Мануэль ведь все объяснил.

Глаза Хулиеты стали совершенно непроницаемыми, на губах застыла жесткая улыбка — полная противоположность радостной. София подумала, что ее подруга не полностью излечилась от паранойи и что надо будет поговорить с Даниэлем, как только они вернутся домой. Хулиета дотянулась через стол до руки Софии. Пальцы ее были холодными, дрожали.

— Теперь-то ты все поняла, — сказала она.

— Хулиета, ради бога, что я должна понять?

— Ты уже почувствовала запах. Запах детей. Я же видела, как ты морщила нос.

София вздрогнула. Хулиета настаивала: подруга должна знать все. Она рассказала, что, когда они с Даниэлем появились в квартале Раваль в 1997 году, их соседи пребывали в расстроенных чувствах. Крупнейшая сеть педофилов в Европе протянула в Барселону одно из своих главных щупалец. Поговаривали о фотографиях детей, появившихся на свет от матерей-проституток — несчастные женщины отдавали их педофилу Хавьеру Тамариту Тамариту. Этих ребят держали в приюте на Черной площади. Потом тот приют ликвидировали, но невозможно узнать, чьи это дети, так как священники и монахини уничтожили картотеку. Беспризорные неграмотные детишки выстраивались в очередь. От одного нестерпимо несло: его тряпье служило ему и матрасом. Этот мальчик бродил по городу, распространяя невыносимое зловоние. Говорят, что социальные работники не могли снять с него одежду, так как она прилипла к телу вместе с грязью. По слухам, у него были не только вши, но и белые черви в волосах, а также язвы под мышками; его ни разу не купали, этот звереныш к тому же мог обгадиться от страха и даже не смывал экскременты. Это дитя люди видят чаще остальных, он призрак, который прикасается к вам своими черными ручонками. Он тот, кто вешает вашу куртку на стул в барах, после чего она источает запах мертвечины. Матери-наркоманки оставляли своих детей дома, и они падали с балконов. Ключи от квартиры им вешали на шею уже в три-четыре года. Вырастая, они убивали таксистов и умирали от передозировки наркотиков… Они стояли в очереди за деньгами, потому что им выплатили сорок тысяч песет за то, чтобы они покинули квартиры в самом густонаселенном районе в мире после аналогичного в индийской Калькутте. Дома разрушались, электричества и водопровода не было; повезло тем, кто имел санузел. Тогда решили физически искоренить Китайский квартал. Операция «Черный остров» охватила улицы Ноу, Сан-Рамон, Маркиза-де-Барбера. Одни из граффити предвещали «накопление ярости». Дело квартала Раваль привело к криминализации местного движения теми, кто отвечал за модернизацию старой части города. Тамарит не был агрессивным, мое расследование в отношении этого пациента показало, что он обладал способностью к торможению и оправданию своей педофилии, но ему сделали химическую кастрацию для снижения уровня либидо, уменьшили половой член, провели несколько операций.

Как пояснила Хулиета, в общем, дело это было мутное, похожее на мошенничество. Его использовали, чтобы выселить кучу людей и очистить квартал. Часть активистов была из одной местной партии, другая из иной, не слишком понятно, но точно, что это была проблема правительства Каталонии и мэрии Барселоны. Короче, вопрос политический.

Однако теперь уже никто не вспоминал о деле квартала Раваль. Хулиета понимала почему. Ведь если снова заговорят о недавнем прошлом, придется вспомнить и детишек. Нет, не тех, которых якобы изнасиловали, поскольку таковых, видимо, и не было вовсе, а был чистый шантаж. Придется вспомнить других — неживых.

— Тут один мальчик постоянно бродит по улице Тальерс и бормочет: «Клянусь моими покойниками». Вначале я думала, что мальчик живой, но нет, он появляется всегда в одно и то же время и не все его замечают. Ужасный тип на шикарной улочке с ее магазинами для меломанов… Я не всегда решаюсь там гулять. Хотя это за пределами той территории, это уже Готический квартал.

— Милая, тебе бы надо…

— Ну, не считай меня такой уж сумасбродкой. Все горожане про это знают и только прикидываются идиотами. Но ты уже все поняла, видно по твоему лицу. Кого из них приметила?

София заглянула в чашечку с остывшим кофе. Подняла глаза и просканировала соседние столики. Вблизи двое высоченных скандинавов потягивали пиво, лопоча на странном языке со множеством гласных звуков. У автомата для продажи сигарет двое каталонцев опускали монеты в прорезь. На стенах — реклама шоу в концертном зале «Сидекар» и выставок в Музее современного искусства. Англичане подкрепляли свою дурную репутацию пьяным ором на улице, не исключено, что напевали они при этом классику, которую невозможно было распознать. Но все это казалось обычным в городе с эксклюзивными барами, наподобие того, где подавали только свежевыжатые фруктовые соки и смузи. В городе с его магазинами дизайнерской одежды, с туристами, впечатленными модернизмом, и девушками, которые нежились на пляже в прибрежном квартале Барселонета. София опасалась поддаться влиянию, позволить себе увлечься паранойей своей подруги, которая подтвердила ее собственные неприятные впечатления. А вдруг опасения вызваны всего лишь глубокой неприязнью Хулиеты к гордячке Барселоне? Может, это фобия провинциалки? Она уже решила промолчать, когда в нос вдруг ударил пряный запах, как крепкая мята, от которого заслезились глаза. Отчетливо ощутимый, черный запах склепа.

— Я ничего не видела, — произнесла София.

Она не солгала. Но поверила, что скоро все это увидит. Хулиета выглядела разочарованной, испуганной. Однако подруга ее успокоила, пожав ей руку, и продолжила:

— Но я почувствовала запах. Я и сейчас его ощущаю.

София подавила рвотные позывы глубокими вздохами и взяла ароматическую салфетку, чтобы хоть немного заглушить вонь.

— Где и когда ты это чувствовала? — прошептала Хулиета.

— Повсюду. И сейчас.

— Знаешь, что они делают? Не отпускают тебя.

— Кто?

— Эти самые ребятишки. Мы не можем покинуть Раваль. Те дети несчастны, и они не желают, чтобы кто-то ушел, они хотят, чтобы ты страдала, они высасывают из тебя силы. Когда ты захочешь уехать, то внезапно потеряешь паспорт. Или опоздаешь на самолет. Или по пути в аэропорт твое такси попадет в аварию. Или тебе предложат работу, от которой ты не сможешь отказаться, поскольку там платят много денег. Эти дети похожи на сказочных эльфов, которые ночами переставляют вещи в комнате, но все намного хуже. Те, кто утверждает, что не хотят покинуть Раваль, на самом деле лгут. Они просто не могут отсюда выбраться, и привыкают терпеть.

София закрыла глаза. Ей послышались быстрые шаги мальчишек, бегущих босиком по обновленным улицам Раваля. Она представила себе мальчика, чья грязная одежда служит ему матрасом, злого и несчастного мальчика. Почти воочию смогла увидеть беззубый рот и страдающий взгляд. Ей очень не хотелось видеть его во плоти, сидящим в одном из подъездов хозяйственного магазина «Эскудельерс», укутанным в старое одеяло наркомана. Она не желала видеть ночной обход, который мальчик со своими дружками устраивает на Черной площади.

— Ты уедешь завтра, — серьезно сказала Хулиета. — Давай поменяем авиабилет, я тебе помогу. Ты здесь гость, а гости не должны застревать.

Затем, провожая взглядом огни вертолета, следовавшего на север, она прошептала:

— Возвращайся домой, покинь нас. И не волнуйся. Когда-нибудь сбежим и мы. Это случится скоро.

Смотровая площадка

Она хотела убедить малышку, дочку нынешнего хозяина отеля, чтобы та не боялась. Нечего бояться. Да, она бывала там, но ребенок не мог ее заметить. Никто не мог ее увидеть, если, разумеется, она не принимала соответствующий облик. Однако бесформенность лишала присутствия. А девочка не обладала сверхчувствительностью, просто боялась. Малышка пробегала мимо лестницы, ведущей на смотровую площадку гостиницы, воображая, что там, в башне, которая долго считалась самым высоким сооружением в Остенде, прячется сумасшедшая — длинноволосая женщина в белой ночной рубашке смотрится в зеркало. Девочка боялась и повара-итальянца, швырявшего дрова в топку котла даже после увольнения (она опасалась, что он, притаившись, обнаружит ее в коридорах и бросит в огонь вместе с поленьями).

Став взрослой, дочь хозяина больше не проводила зимние сезоны в отеле. Женщина объясняла, что не выносит убожества изолированного курорта зимой при сильном ветре и отсутствии хотя бы одного действующего кинотеатра в Пинамаре. Говорила, что опасается воров. Ложь. На самом деле она испытывала страх, и это был тот же самый страх, который парализовал ее в детстве в извилистых гостиничных коридорах. Страх не пускал ее в почти монашескую столовую первого этажа и к большому зеркалу, дожидавшемуся реставрации в комнате-хранилище, где она опасалась увидеть что-то неведомое.

Все это было странно, но еще более странно то, что рассказывали люди, гости отеля и сам хозяин. Например, история рабочего, погибшего на строительстве и расплющенного так, будто гостиница спорила масштабами с готическим собором. Одна из приезжих уверяла, что слышит праздничный шум в главной столовой, который всякий раз стихал, когда она пыталась подойти поближе. Повар подтвердил слухи о пирующих призраках. Выдумки. Ей нужно было обнаружить в отеле то, чего другие боялись — или выдумывали. Но она не справилась с этим, даже когда бельгийцы покинули отель, чтобы отправиться на войну. Даже в годы после песчаной бури, когда здание завалило до второго этажа. Даже тем летом, когда кит выбросился на берег и мириады мух вторглись на пляж, издавая гул смерти, питаясь телом несчастного животного. Тем летом никто не купался.