Помоги проекту - поделись книгой:
Собранные здесь наблюдения над техническими и эстетическими аспектами соединения мозаик и фресок могут многое прояснить в вопросе о последовательности работ в Св. Софии Киевской.
Во всех случаях, где однотонные обрамления или орнаментальные композиции в технике фрески находятся рядом с границами мозаик, очевидно, мы имеем дело с разными этапами одного технологического процесса. Простые рамы-обводки делались рядом с мозаичным панно по тому же слою сырой штукатурки. Второй слой штукатурки с росписью мог подводиться вплотную к мозаике, в т. ч. в местах примыкания плит облицовки или карнизов. Как показали исследования мозаик и фресок других византийских ансамблей, не только верхний тонкий слой штукатурки под мозаику мог тонироваться; в некоторых случаях краска или подготовительный рисунок могли наноситься и на предыдущий слой. В Софии Киевской и Осиос Лукас имеются случаи частичной замены уже выполненных фресковых орнаментов мозаичными, что может объясняться недоразумениями между разными группами мастеров или изменениями замысла по ходу работы. Западные арки и в Софии Киевской, и в Осиос Лукас явно заканчивались на последнем этапе работ в этой зоне храма. Нехватка смальты или времени, вероятно, обусловила решение сделать здесь фрески, а не мозаики. При этом в обоих ансамблях была изначально задумана комбинация мозаик и фресок, логично распределенных в пространстве каждого храма. В целом этот принцип комбинирования двух живописных техник применялся достаточно широко на протяжении всей тысячелетней истории византийского искусства.
Итальянские фактории Причерноморья: методы колонизации[205]
ВИЗАНТИЙСКИЕ ОЧЕРКИ:
Труды российских ученых к XXIV Международному Конгрессу византинистов
BYZANTINE STUDIES:
Essays Presented by Russian Scholars to the 24th International Congress of Byzantine Studies
Карпов Сергей Павлович, Академик РАН, профессор, Заведующий кафедрой истории Средних веков, Исторический факультет МГУ имени М.В. Ломоносова, Ломоносовский проспект, д. 27, кори. 4, 119991 Москва; karpoWhist.msu.ru
Аннотация: В статье рассматриваются этапы, методы и способы западноевропейской колонизации и основания факторий Генуи и Венеции на территории Причерноморья в XIII–XV вв. Особое внимание уделено специфике политики и торгово-экономической деятельности итальянских морских республик в регионе.
Ключевые слова: Венеция, Византия, Генуя, Причерноморье, Романия, Золотая Орда, ильханы, Каффа, Тана, Трапезунд, колонизация, навигация, торговля.
Italian Trading Stations in Black Sea Region: the Methods of Colonization*
Sergey P. Karpov, Dr. habil., Professor, Member of the Russian Academy of Sciences, Head of the Chair of Medieval History, Faculty of History, Lomonosov Moscow State University, Lomonosovsky Prospect, 27-4, 119991 Moscow; kar-poWhist.msu.ru
Abstract: The article examines the steps, methods and techniques of Western European colonization and establishment of trading stations of Genoa and Venice on the Black Sea coast in the 13th–15th centuries. Particular attention is paid to the specifics of the policy and economic activity of the Italian maritime republics in the region.
Keywords: Venice, Byzantium, Genoa, Black Sea coast, Romania, Golden Horde, Ilkhans, Caffa, Tana, Trebizond, colonization, navigation, trade.
С конца XI в. Византии было суждено столкнуться с мощным потоком итальянской колонизации. Эволюционируя от торгово-экономических интересов к политическим амбициям и территориальным захватам, Венеция и Генуя стали играть важнейшую роль в судьбах империи. Постепенно менялось даже содержание термина Романия. Если первоначально так неофициально обозначали империю ромеев в целом, то постепенно коннотация изменилась, и в понятие Романия на Западе стали включаться как собственно Византия, которую как государство все чаще стали называть «империей греков» или «Константинопольской империей», так и завоеванные или отторгнутые у нее «латинянами» земли и территории. В современной историографии были приняты и закрепились условные собирательные термины: «Латинская Романия», «Генуэзская Романия», «Венецианская Романия» и т. д., тогда как в средневековых источниках чаще все эти территории продолжали именовать просто «империей Романии» или «Романией»[206].
Итальянские морские республики стремились к доминированию в этом ареале. Талассократия итальянских морских республик внушала справедливые опасения византийским интеллектуалам, отражавшим настроения общества[207]. Но приемы и механизмы колонизации у двух морских республик имели как сходные, так и существенно различающиеся черты. Выявлению некоторых из этих черт и особенностей и посвящена эта статья.
Итальянские морские республики осуществляли свою торговую экспансию в Причерноморье в разное время и при разных обстоятельствах. Это следует учитывать при любом сравнении значения и влияния колонизации. В 1204 г. венецианцы, активные участники IV Крестового похода, овладели торговыми кварталами Константинополя и значительной частью византийских островов и земель в Эгеиде. Путь к черноморским берегам был для них открыт. Они, однако, не стремились туда, ибо все их людские и экономические ресурсы были направлены на колонизацию Крита и других завоеванных территорий, в то время как основные торговые пути к источникам пряностей и иных привлекательных для них товаров Востока пролегали через Сирию и Палестину к Багдаду. Ситуация изменилась к 60-м гг. XIII в., когда после разрушительных походов татаро-монголов на Севере и на Юге Причерноморья возникли мощные анклавы Монгольской империи – Золотая Орда (Улус Джучи) и держава Ильханов. Установленный и там, и там Pax Mongolica поддерживал в порядке магистральные пути торговли, протянувшиеся от Китая, Индии и Средней Азии до Средиземноморья[208]. Их терминалами, вместо разрушенных Багдада и других торговых центров Сирии и Палестины, стали города Причерноморья: на Юге – Трапезунд, на Севере – Сугдея (Солдайя/Судак) и Тана (Азак/Азов)[209].
Генуэзцы первыми поняли преимущества новой ситуации и поспешили сначала укрепиться на Босфоре, благодаря договору с никейским, а затем и византийским императором Михаилом VIII Палеологом (1261–1282), а вслед за тем вступить в неформальные, а потом и формальные договорные отношения с ханами и эмирами Улуса Джучи – вероятно, в начале 70-х гг. XIII в.[210] Итогом стало предоставление им для поселения территории вокруг прекрасной феодосийской бухты в местечке, именовавшимся тогда Каффой. Именно Каффу они и делают опорным пунктом своей колонизации, оттесняя маленькую венецианскую факторию в Солдайе на второй план, а затем и вовсе подавляя ее и политически, и экономически, в том числе благодаря прямой и более удобной трассе от побережья к центру ордынских владений в Крыму – Солхату. Венецианцам пришлось догонять. Первая их попытка оттеснить соперников вылилась в знаменитую Курцольскую войну, когда венецианский флот под командованием адмирала и будущего дожа Джованни Соранцо в 1296 г. захватил и разрушил Каффу, но не вынес тяжелых условий зимовки и оставил поселение на произвол судьбы.
Генуэзцы вернулись туда через пару лет, но конфликт с татарами и нападение хана Новая в 1307 г. помешали им: после длительной осады и стойкого сопротивления Каффа в 1308 г. была оставлена и сожжена колонистами и перерыв в их деятельности там продолжался с 1308 по 1312 г.[211] С 1313 г., благодаря договору с новым ханом Узбеком, фактория в Каффе возобновляет свою деятельность и получает затем для нее от метрополии прочное юридическое основание в виде статутов Оффицин Газарии 1316 г.
Чтобы поддержать быстрое восстановление Каффы, Оффиция Газарии запрещает генуэзцам зимовать в Тане, соседней фактории на Азовском море, приобретать там дома, а также торговать в Солдайе и разгружать товары в гаванях побережья от Солдайи до самой Каффы. Все генуэзские суда, направлявшиеся в Азовское море, должны были делать обязательную стоянку в Каффе минимум на один день (чтобы уплатить за это соответствующую пошлину). Штрафы, налагаемые за эти нарушения подеста Перы и консулом Каффы, должны были идти на строительные работы в Каффе[212]. Столкновения венецианцев с генуэзцами продолжались: в 1320 и 1325 гг. эскадра венецианских галей под командованием Джустиниани Джустиниана посылалась в Черное море для оказания давления на генуэзцев. И если в первом случае дело закончилось мирными переговорами с каффинцами, то во втором близ Босфора уже велись военные действия и венецианцами захватывались генуэзские суда[213].
Тем самым, генуэзское доминирование на Черном море оспаривалось венецианцами. И все же основное препятствие для развития генуэзской навигации в Черном море в то время представляли не они, а тюркские пираты. Шла борьба генуэзцев с Синопом, правитель которого Тадж ад-Дин Гази Челеби, превратил его в центр черноморского пиратства. В 1313 и 1314 гг. его флот дважды атаковал саму Каффу[214]. Гази Челеби вел настоящую пиратскую войну против итальянских торговых судов. Статутом Каффы (Ordo de Caffa) 1316 г. запрещался любой заход генуэзских судов в Синоп[215]. Внутренние смуты, борьба группировок в Генуе мешали соблюдать этот запрет в строгости. И вот результат: в 1323 или 1324 г. Гази Челеби предательским образом захватил и истребил экипажи галей генуэзских гвельфов, с которыми перед тем заключил договор о совместных действиях против гибеллинов Перы. В 1340 г. генуэзский торговый флот под командой Симоне ди Кварто напал на синопскую корсарскую эскадру и разгромил ее. В 1346 г. военные действия против Синопа вел уже генуэзский военный флот, опустошая территорию эмирата. В 1361 г. флот Синопа, в свою очередь, совершает неожиданное нападение на Каффу и причиняет генуэзцам ущерб. Только вооружив галеи в Каффе и Пере, генуэзцы смогли, наконец, нанести синопскому флоту поражение[216].
Известным водоразделом в истории итальянской колонизации Причерноморья был кризис середины XIV в. После столкновения татар с венецианцами в Тане в 1343 г. и двух последующих осад Каффы ханом Джанибеком в 1343 и 1346 гг., а затем наступления «Великой замятии» в Золотой Орде с 1359 г., распада державы Ильханов в 50-х гг. и падения династии Юань в Китае в 1368 г.[217], произошла перестройка всех приоритетов торговли, изменились номенклатура товаров, характер торговых связей и сами формы коммерции. Все это ликвидировало ранее налаженные трансконтинентальные пути международной торговли и усугубило конкуренцию Венеции и Генуи.
Результатом кризиса были две жестокие войны морских республик за преобладание в Азово-Черноморской торговле: 1351–1355 и 1377–1381 гг. Но после них мало что изменилось в соотношении сил соперников, и в последующем длительном противостоянии борьба и конфликты переплетались с взаимным деловым сотрудничеством купцов и конъюнктурными временными союзами обеих республик против татар или османов. Вовлеченность в эти конфликты, османская экспансия и внутренние смуты сломали хребет Византии, облегчив процессы колонизации для итальянских морских республик. Для них глобальной (и недостижимой) целью соперничества стало «закрытие» моря для конкурентов, в идеале всего бассейна «Великого моря», но как минимум – моря Азовского, источника многих местных продовольственных товаров (рыбы, соли, зерна и др.), а также рабов. Наилучшие пути транзита ценимых восточных пряностей и шелка также шли от Хаджитархана (Астрахани) и Сарая к Азову. Тогда и формулируется генуэзцами принцип «Quod non iretur ad Тапаш» (чтобы не допускать плавания в Тану), включенный даже (как временное, трехлетнее ограничение) в мирные договоры сторон[218]. Острая полемика между сторонами, обвинения соперников в «гордыне» отражены как в итальянских, так и византийских источниках[219].
Уже в столь раннее время мы встречаем формулирование политико-юридических принципов: «свободы морей», с одной стороны, и создания привилегированных зон морской торговли с закрытием их для конкурентов – с другой. Все это, а также особенности строя самих республик, наложили отпечаток на характер колонизации Причерноморья.
Фактологическая сторона процессов генуэзской и венецианской колонизации Причерноморья в основных чертах уже хорошо известна[220]. Появляются работы и о культурологической составляющей этого процесса[221]. Поэтому постараемся лишь выделить главные особенности, сходство и отличие двух вариантов колонизации.
Первое различие производно от самих форм организации власти в метрополиях. Если консолидированный венецианский патрициат опирался на государственные формы поддержки колонизации, и, в частности, на мощный флот талей «линии»[222], руководствуясь нормативным регулированием всех политических инициатив и переговоров Сенатом и другими высшими ассамблеями, то Генуэзская Республика, где политическая власть была слаба и раздираема фракционными противоречиями, опиралась на инициативу семейных кланов, alberghi, на юридические и финансовые механизмы[223]. Генуя создавала автономные фактории, управление которыми осуществлялось на основе статутов, согласованных с законодательством метрополии. Кроме того, финансовые институты, а с XV в. – знаменитый Банк св. Георгия играли первостепенную консолидирующую роль. Отсюда и проистекает стремление Венеции укрепиться в немногих, но стабильных центрах, терминалах торговли. Связь с последними осуществлялась при помощи караванов судов, регулярная навигация которых регламентировалось республикой св. Марка. Сами поселения, будь то Тана, или Трапезунд, или даже константинопольские кварталы, выполняли функции торговых представительств, контор, не требовавших присутствия значительного числа самих венецианских граждан. Но для стабильного функционирования этой торговой сети была нужна своеобразная цепь – catena veneziana, протянутая от Адриатики до устья Дона, с опорой на владения в Эгеиде. В случае конфликтов Республика действовала централизованно, но медленно и осмотрительно, собирая в кулак свои силы, оснащая и финансируя эскадры кораблей. Венеция проявляла большее безразличие к территориальному освоению полученных в концессию кварталов, и допускала формальное подчинение местным властям (при сохранении внутренней автономности), как это было в случае с Таной[224] или Трапезундом[225].
Генуэзцы действовали несколько иначе. Изначально, опираясь на частную инициативу, они устраивали небольшие поселения на подконтрольных Орде территориях, заключали сначала частные, а потом и межгосударственные договоры с местными правителями и с самими ханами, а укоренившись и получив привилегии (включая, конечно же, налоговые), они постепенно переходили к колонизации территориальной, как это было в Причерноморье, прежде всего – в Крыму. Они создавали основной форпост (сначала таковым являлась Пера/Галата, а затем – Каффа) и, опираясь на него – тонкой полосой постепенно распространяли сеть своих опорных пунктов, якорных стоянок вдоль всего побережья Черного моря. И это был не только Крым, с опорными пунктами от Воспоро (Керчи) до Чембало (Балаклавы), но и Севастополь (Сухуми), Трапезунд, Килия и Ликостомо, Монкастро (Белгород Днестровский) и т. д. От внедрения в городских центрах Крыма генуэзцы перешли со второй половины XIV в. к овладению сельской периферией, так называемыми казалиями. Не Генуя, но Каффа была регулятором этого процесса, однако она согласовывала и координировала свои действия с волей и устремлениями всего патрициата лигурийской метрополии, вовлекая в процессы колонизации все большее число людей из Лигурии, Ломбардии и других окрестных областей Италии и принимая волны переселенцев из Анатолии и Ближнего Востока (армян, греков, сирийцев и др.)[226].
Разумеется, процессы колонизации не были бесконфликтными. Не раз и не два фактории подвергались опасности разрушения и даже полностью уничтожались (как Тана в 1343, 1395, 1412, 1418 гг.), но вновь и вновь предпринимательская инициатива и политическая необходимость возрождали их к новой жизни, и лишь османское завоевание 1475 г. поставило окончательную точку в их истории.
Отношения колонистов с местным населением были непростыми. В любом из вариантов местное торговое население не вытеснялось, но превращалось в младших партнеров, не имевших сравнимых с купеческой верхушкой капиталов и не участвовавших в торговых ассоциациях типа комменды, но часто выполнявшей посреднические функции в операциях с восточными купцами[227]. Городские низы, как и везде, оказывались эксплуатируемой категорией и на их долю оставалось быть грузчиками-камалами, слугами, портовыми работниками, плотниками и т. д. Ни о каком равноправии в факториях местных жителей и имевших римское гражданство западноевропейцев, речи не было. Однако местные жители-христиане могли пользоваться защитой и покровительством властей фактории и обладать равными с итальянцами налоговыми привилегиями при уплате коммеркиев местным правителям, если они получали статус «белых» венецианцев или равный им.
У генуэзцев степень интегрированности местного населения была выше: из греков, армян, татар и иных этносов рекрутировались иррегулярные воинские отряды для охраны факторий и поддержания внутреннего порядка (оргузии, так называемые казаки и др.)
Венецианцы предпочитали рекрутировать профессиональных воинов (лучников-баллистариев и иных) из «латинян». Предоставление венецианского гражданства местным обитателям факторий было явлением исключительным: в лучшем случае они становились «подданными», «белыми» венецианцами. Правовое поле для таких же категорий у генуэзцев было шире: статус burgensis’a Каффы, например, открывал допуск к низшим органам местного самоуправления[228]. В венецианской Тане статус burgensis обнаружен нами лишь единожды, при этом его носитель уже являлся гражданином Венеции[229], у генуэзцев же он встречается постоянно, расширяя социальную опору колонистов. Часто встречающийся в источниках термин habitator не означает юридический статус лица и указывает только на длительность проживания в фактории как колонистов, так и местного населения. Итак, у генуэзцев были статусные градации и происходило инкорпорирование местных жителей-христиан (не только католиков) в органы самоуправления, у венецианцев это было скорее исключением[230].
Итальянские фактории Причерноморья являлись источником приобретения рабов. Их покупали у татар, у обедневших родителей, за ними шла настоящая охота: колонисты, как это описывал очевидец Иосафат Барбаро, устраивали подлинную охоту за подъезжавшими (в свою очередь для грабежа) степняками[231], патроны кораблей захватывали местных жителей на побережье и продавали их в рабство[232] и т. д. Число вывозимых из портов Причерноморья рабов измерялось тысячами в год, но не десятками тысяч, как в османский период[233]. Рабы составляли заметную часть населения самих факторий. Разумеется, они были лишены юридической правоспособности, но, в отличие от классического римского рабства, зачастую отпускались на волю хозяевами по достижении определенного возраста (женщины даже с приданым). Случаи сожительства хозяев со служанками или рабынями были обыденным явлением, и дети (особенно мальчики) могли включаться в семью хозяина и получать права полноправного римского гражданства[234]. Их матери также получали свободу через акты манумиссии. Раб в венецианской Тане мог быть собственником, иметь других рабов, и даже торговать ими. Разумеется, это скорее исключение, чем правило, но сам факт допустимости и нотариальной фиксации такой сделки примечателен[235].
Механизмы управления факториями у венецианцев и генуэзцев были разными. Венеция управляла ими непосредственно из метрополии, Генуя – через свой главный форпост Каффу, а в 1453 г. передала и административное, и финансовое управление факториями Банку св. Георгия. Однако все высшие магистраты факторий были выборными и назначались на короткий срок с возможностью продления мандата только в особых случаях и на основании специальных решений. Консулы во время несения службы обладали широкими судебными и административными полномочиями, вплоть до применения высоких штрафов и суровых телесных наказаний, пыток, даже казни. В судопроизводстве им помогали специальные юристы – викарии. Но по истечении срока полномочий консулы сами подлежали специальному суду – синдикаменту. В венецианском варианте следствие начинали прибывшие в факторию новые высшие магистраты (б ай л о или консулы) или капитаны конвоя галей, собиравшие все доказательства правовых и административных нарушений от полноправных жителей, а заканчивалось дело судом в метрополии, где основным наказанием при доказанности нарушений был денежный штраф, взыскиваемый из оставляемого консулом перед отправкой в факторию залога. При обнаружении серьезных преступлений магистрату запрещали впредь на определенный срок или навсегда занимать эту выборную должность.
В генуэзском варианте синдикацию производила специальная юридическая комиссия, на решение которой можно было апеллировать. Но рассмотрение апелляций зачастую длилось годами, и лишь потомкам оффициалов иногда удавалось добиваться оправдания своих невинно осужденных или оклеветанных (увы, это случалось нередко) пращуров по суду. Немногие сохранившиеся «сипдикаменты» в деталях рассказывают нам о подобных казусах[236].
Ведение делопроизводства в факториях осуществлялось нотариями. И здесь венецианская и генуэзская практика различалась. Венецианские нотации были исключительно клириками, священниками венецианских храмов, генуэзские, напротив, светскими лицами, входившими в нотариальную коллегию. И там, и там требовалась инвеститура и избрание, но в генуэзской практике нотариев-канцлеров фактории подбирал себе консул (затем они утверждались), а в венецианской – канцлер фактории избирался столичными магистратурами. Кроме того, как правило, в небольших венецианских факториях, как Тана или Трапезунд, одновременно работал один нотарий-канцлер фактории (не считая корабельных нотариев и писцов), а в генуэзском варианте таких нотариев могло быть несколько, включая и частных нотариев, и писцов книг финансовой отчетности – массарий. Еще одно отличие заключалось в языке нотариальных актов. В генуэзской практике все акты (от первоначальных набросков, имбревиатур, до чистовых итоговых записей актов-»инструментов») составлялись на латыни, а в венецианской – латынь перемежалась с венецианским диалетто, особенно когда речь шла о записи показаний свидетелей, не владевших латынью, но далеко не только в этих случаях.
Хотя в факториях действовали католические храмы и монастыри, не связанные напрямую с метрополиями, власти факторий предпочитали обращаться к «своим» священникам, а там, где фактории соседствовали (как, например, в Тане) и приходилось при необходимости обращаться к клирику другой «нации», это вызывало у властей подозрение и даже обвинения в измене[237].
Нотации, разумеется, составляли акты разного юридического содержания. Но значительная и наиболее оберегаемая их часть – завещания и исполнительные распоряжения по ним. Изучение этих источников открывает богатую палитру сведений об имуществе и занятиях, о быте и досуге, о хозяйственной и административной деятельности завещателей. На их основании можно судить и о предпочтениях итальянцев, живших больший или меньший срок в факториях. Исследование корпуса завещаний венецианского канцлера в Тане 60-х гг. XIV в. Бенедетто Бьянко показало, например, что завещатели предпочитали оставлять большие вклады венецианским храмам и богоугодным заведениям, чем храмам и церквам самой Таны, даже если они там проживали длительный срок. Это был сравнительно небольшой процент от завещанного капитала[238].
У нас нет возможности сколько-нибудь подробно рассматривать здесь историю культуры факторий Причерноморья. Упомяну только, что в них складывался своеобразный синкретический стиль, объединявший вкусы и художественные предпочтения и причудливо переплетавший стили и приемы ремесел Запада и Востока в общий букет, причем греческие, итальянские, армянские, иранские, золотоордынские мастера обменивались опытом мастерства и создавали нечто столь разнообразное, что определить, в каком именно месте и в какой мастерской изготавливалось изделие зачастую невозможно: там плавно осуществляется переход от одного стиля к другому, изделие одних мастеров получает надпись на ином языке, выполненную другими. Мастера приспосабливались к вкусам своих потребителей, особенно когда речь шла о церемониальных дарах, типа кубков или серебряных поясов с инкрустациями[239]. И в языке (за пределами официального делопроизводства, специальных школ грамматиков и скрипториев) происходило столь же примечательное смешение слов, фраз, образов, понятных вступавшим в общение людям разных этносов и формировавшее особый язык – лингва франка, изредка оставлявший свой след в письменных источниках[240].
Международный товарообмен, в который в XIII–XV вв. было вовлечено Причерноморье, способствовал унификации цен, созданию международных рынков с общими регуляторами цен на пространстве от Азовского моря до берегов Атлантики, обмену как товарами, производственным опытом, так и политической информацией, а в известной мере и достижениями культуры. Разве не удивительно, что генуэзский купец в Каффе заказывает себе надгробие со стрельчатыми арками готической архитектуры?[241] Разумеется, вся эта интеграция осуществлялась при доминировании и в интересах итальянского купечества, сопровождалась эксплуатацией местного населения, расцветом работорговли. Изучая ее проявления, мы должны видеть ее разные стороны и результаты, не затушевывая негативных сторон и не замалчивая достижений.
Конец и венецианскому, и генуэзскому предпринимательству в Причерноморье положила османская экспансия второй половины XV в., поглотившая бывшие фактории венецианцев и генуэзцев, поработившая, переселившая или изгнавшая значительную часть прежнего населения факторий, постепенно вводившая жесткий контроль торговли на проливах[242] и превратившая черноморский бассейн во внутреннее озеро Порты в XVI – первой половине XVIII в. Но это уже другая история.
Причины военных побед в представлении византийцев
Ч. 1. Ранневизантийские авторы (IV–VII вв.)
ВИЗАНТИЙСКИЕ ОЧЕРКИ:
Труды российских ученых к XXIV Международному Конгрессу византинистов
BYZANTINE STUDIES:
Essays Presented by Russian Scholars to the 24th International Congress of Byzantine Studies
Кузенков Павел Владимирович, Кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник, доцент, Институт общественных наук и международных отношений, Кафедра «Теология и религиоведение», Севастопольский государственный университет, ул. Университетская, 33, 299053 Севастополь; pklOT^mail.ru
Аннотация: Отношение к причинам побед в военных конфликтах является важным маркером, характеризующим господствующее в том или ином обществе мировоззрение. В частности, в Библии любые победы и поражения рассматриваются с точки зрения высшего промысла Бога-Творца в отношении избранного народа. Языческая традиция трактовала военные удачи и неудачи как прихоть богов. Философские учения призывали относиться к военным событиям как к непредсказуемой игре слепой судьбы. Наконец, прагматизм, характерный для политиков и полководцев, заставлял искать рациональные причины побед и поражений. Византийское общество, представлявшее собой сложный сплав греческих, римских и восточных религиозных и культурных традиций, сочетало в себе все эти типы мировоззрений. С целью определить характер и динамику их взаимодействия мы ставим задачу проследить – на примере сочинений историков – типы объяснений военных побед (и, отчасти, поражений) с точки зрения того или иного автора, чтобы выявить господствующую в данную эпоху систему ценностей. Первая статья посвящена ранневизантийскому периоду (IV–VII вв.), в течение которого происходила интенсивная христианизация позднеантичного греко-римского общества и его трансформация в средневековую цивилизацию. Результаты демонстрируют широкое разнообразие ценностно-мировоззренческих установок разных авторов. Методологическую проблему представляет зависимость исторических сочинений от источников, суждения которых бывает трудно отделить от авторской позиции.
Ключевые слова: ранняя Византия, поздняя Античность, мировоззрение, история религии, византийская историческая литература, военное дело.
Causes of Military Victories in the View of the Byzantines
Part I: Early Byzantine Authors, 4th-7th Centuries
Pavel V. Kuzenkov, Candidate of Sciences (History), Leading Researcher, Associate Professor, Institute of Social Sciences and International Affairs, Chair for Theology and Religious Studies, Sevastopol State University, Universitetskaia Str. 33, 299053 Sevastopol, Russia; pklOT^mail.ru
Abstract: The attitude to the reasons for victories in military conflicts is an important marker characterizing the worldview prevailing in a society. In particular, the Bible considers any victories and defeats from the point of view of the supreme providence of God the Creator in relation to the Peculiar People. The Pagan tradition interpreted military successes and failures as a whim of gods. Philosophical teachings called for treating military events as an unpredictable game of blind fate. Finally, the pragmatism of politicians and military leaders made them look for rational reasons for victories and defeats. The Byzantine society, which was a complex fusion of Greek, Roman and Eastern religious and cultural traditions, combined all these types of worldviews. In order to determine the nature and dynamics of their interaction and dynamics, we set the task of tracing – using the examples of the works of historians – the types of explanations of military victories (and, in part, defeats) from the point of view of one or another author, in order to reveal the system of values prevailing in a given historical epoch. The first article is devoted to the early Byzantine period
(4th-7th centuries), during which there was an intensive Christianization of the late Antique Greco-Roman society and its transformation into a medieval civilization. The results demonstrate a wide variety of values and worldview attitudes of different authors. The methodological problem is the dependence of historical works on sources, the judgments of which is not easy to separate from the author’s position. Keywords: early Byzantium, late Antiquity, worldview, history of religion,
Byzantine historical literature, military affairs.
Общеизвестно античное представление об удачах и неудачах, победах и поражениях как об игре рока и «колесе фортуны». Благая судьба (αγαθή τύχη), удача (fortuna) – вот чего в первую очередь желали друг другу греки и римляне в языческую эпоху. Разумеется, нужно было благочестиво просить богов о даровании всяческих благ, в том числе и военных побед. Однако даже щедрые жертвоприношения и обеты ничего не гарантировали. «Fortuna caeca est» – «судьба слепа»: эта латинская поговорка красноречиво свидетельствует об общем настроении античной культуры.
Стремление высвободиться из-под гнетущего ощущения беспомощности перед лицом рока диктовало общее направление античной философской морали: человек может быть по-настоящему счастлив и совершенен только тогда, когда воспитает в себе способность бесстрастно и стойко переносить горе и быть умеренным в счастье. «Ничто человеческое не считай надёжным: и так не будешь ни в удачах чрезмерно радоваться, ни в несчастьях чрезмерно горевать», – рекомендует знаменитый ритор Исократ[243]. Через века ему вторит «последний язычник на престоле», Юлиан Отступник: «Что желает рок (τό φέρον), чтобы ты перенёс (σέ φέρειν) – вынеси (φέρου); если ж отчаешься – и себе навредишь, и рок унесёт тебя (σέ φέρει)»[244]. Эти представления проникли даже в еврейскую традицию: несмотря на то, что через весь Ветхий Завет красной нитью проходит идея о Промысле Бога как главной направляющей силе истории, библейская Книга Иисуса сына Сирахова наставляет: «Во время сытости вспоминай о времени голода, и во дни богатства – о бедности и нужде. От утра до вечера изменяется время» (18:25). Эту же идею находим у Иосифа Флавия: «Как неприлично слишком превозноситься в успехах, так и не мужественно падать духом в неудачах: ибо стремительна перемена от одного к другому»[245].
Но было бы ошибкой приписывать античной культуре фатализм. Судьба считалась важной, но далеко не единственной направляющей силой событий, в особенности когда речь шла об успехах и неудачах не отдельных лиц, но целых государств, и прежде всего – о военных победах и поражениях. В качестве хрестоматийного примера такого рода суждения приведём отрывок из Плутарха о Саламинском сражении 480 г. до н. э. – эпохальном событии в истории античного мира:
В этот момент сражения, говорят, великий свет воссиял из Элевсина, а шум и голоса наполнили Фриасийскую равнину до моря, словно множество людей вместе вышли провожать таинственного Иакха; и от этой толпы кричавших понемногу начало подниматься с земли облако, которое потом, как казалось, стало опускаться и легло на триеры. Другим же казалось, что они видят призраки и образы вооруженных мужей, простирающих руки от Эгины перед эллинскими триерами: предполагали, что это Эакиды[246], призванные на помощь молитвами перед битвой… Одержанная победа – прекрасная и славная, блистательней которой на море не добивались ни греки, ни варвары – благодаря как общему мужеству и рвению сражавшихся, так и замыслу и искусности Фемистокла[247].
Как видим, Плутарх обозначает в качестве причин победы греков над персами сразу три момента: чудесное заступничество свыше, героизм воинов и военный гений военачальника. Не слепая фортуна, но сами люди решили судьбу, и даже боги пришли им на помощь лишь в ответ на молитвенные призывы.
Торжество христианства еще более утвердило представление о решающей роли человека в определении хода событий его жизни. Преблагой Бог не может быть источником горя и страданий, но попускает их для наставления и исправления грешников и для испытания и прославления праведников. Как следствие, победы и поражения стали восприниматься в контексте божественного Промысла: первые следует приписывать Богу, а вторые осмыслять как вразумления. Впрочем, античные представления о переменчивой судьбе также сохранялись на периферии культурной традиции, которую византийцы называли «внешней» (έξω) – в отличие от «своей» (καθ’ ή μάς), христианской.
В византийской антологии, озаглавленной «Избранные места из различных писаний тех, кто согласны с нашим христианским учением, и тех, кто предваряли его» и приписываемой знаменитому богослову VII в. св. Максиму Исповеднику, целая глава (18-я) посвящена теме удачи и неудачи («Περί ευτυχίας και δυστυχίας»)[248]. Здесь собраны около 60 высказываний из Библии, святых отцов и античных писателей – Плутарха, Исократа, Демокрита, Сократа, Еврипида, Фалеса, Бианта; два высказывания приписаны древним царям – Александру и Ромулу. Основные идеи главы в целом полностью вписываются в рамки античной традиции: судьба переменчива, но человек должен уметь стойко выдерживать ее повороты и удары.
Вполне ожидаемо, что и в исторических трудах мы встретим схожую картину сосуществования «активного» и «пассивного» подхода к причинно-следственным связям. Но как они взаимодействуют? Что, по мнению того или иного автора, является причиной побед и поражений? Военное искусство? Боевой дух воинов? Высший Промысл, пути коего неисповедимы? Божье воздаяние за благочестие или грехи? Или же слепая судьба, выбрасывающая то тот, то другой жребий?
Попробуем проследить отношение к военным победам и поражениям византийских писателей разных периодов византийской истории, чтобы попытаться выявить какие-либо закономерности в этом отношении. Ниже рассмотрены сочинения ранневизантийского периода – с IV по VII вв.
Евсевий Кесарийский, «Церковная история» и «Жизнь Константина» (ок. 337 г.)
О победе Константина над Максенцием (312 г.):
Вознеся эти и подобные этому [гимны] Всевластителю (τφ πανηγεμόνι) и воспев собственными делами первопричину (αιτίφ) победы – Бога, [Константин] въехал в Рим с победной процессией[249].
О победе Лициния над Максимином (313 г.):
Но, вступив в схватку, [Максимин] оказался лишен призирания Божия (τής έκ θεού επισκοπής), и по распоряжению (πρυτανευθείσης) Самого единого и единственного Бога всяческих победа была отдана тогдашнему правителю [Лицинию][250].
О Константине Великом:
И [Бог], дав образ Своей единоначальной власти (τής αυτού μοναρχικής εξουσίας τήν εικόνα δοΰς), явил (απέδειξε) его победителем над всем тираническим родом богоборцев и истребителем гигантов, которые в безумии души подняли на Него, всеобщего Всецаря, оружие нечестия… И [Константин], как верный и добрый слуга, так делал и возвещал, прямо называя себя рабом и исповедуя себя служителем (θεράποντα) Всецаря; а Бог, немедленно воздавая (άμειβόμενος) ему, поставил его господином и владыкой, единственным победителем среди бывших от века императоров, непобедимым и необоримым, всегда победоносным и всякий раз блистающим триумфами над врагами, таким василевсом, о каком никто не припомнит слуха, чтобы бывал в древности столь боголюбезный (θεοφιλής) и триблаженный, столь благочестивый и благополучный (πανευδαίμων), так что он со всей легкостью овладел большим, нежели его предшественники, числом народов, и сохранил державу (τήν αρχήν) безмятежной до самой кончины[251].
Евнапий Сардский, «Всемирная история» (405 г.)
О победе полководца Фравиты над мятежником Тайной:
Фравита во всем блеске, пренебрегая [завистливой] молвой и подползавшей тьмой, торжественно прибыл в Константинополь, блистающий и радостный, так что за его необычайное счастье (τό παράλογον τής τύχης) в нем видели скорее бога, чем человека – до такой степени они не знали, что значит побеждать и уметь пользоваться руками (χειρας έχειν)![252]
Олимпиодор, «История» (42δ г.)
О готском вожде Саре, союзнике римлян (409 г.):
Сар был также готом, командиром небольшого отряда (ибо число его людей не превышало двухсот или трехсот), но он был настоящий герой и в сражениях непобедим (ήρωϊκόν τινα καί έν μάχαις άκαταγών ιστόν)[253].
Сократ Схоластик, «Церковная история» (439 г.)
Из речи Константина Великого о победе над Лицинием (324 г.):
«Свобода возвращена, и тот дракон удален от управления государством промыслом величайшего Бога и нашим служением (θεού τού μεγίστου προνοία, ήμετέρα δε υπηρεσία)»[254].
О победе над персами при Феодосии II:
Поделиться книгой: