Крепость на дюнах

— Они изменят и перелетят на самолетах к врагу — вот чем закончится ваша затея…

— Категорически не согласен с вами, товарищ дивизионный комиссар — подавляющее большинство добровольцев искренне и честно будут сражаться на нашей стороне! И могут увлечь за собой тысячи других латышей, скажем тут честно — недолюбливающих советскую власть, но ненавидящих немцев с молоком матери!

— Вилами на воде писано, товарищ Николаев! Действуют «айзсарги», они стреляют нам в спину, нападают на поезда и автомашины. Настроение населения скрыто-враждебное…

— Прошу вас не обобщать, товарищ член Военного Совета, ведь именно вам, как и мне и другим коммунистам, ЦК компартии Латвии надлежит переломить это настроение хотя бы на нейтрально-благожелательное. И здесь нужно проявлять доверие к латышам — если тысячи людей хотят взять в свои руки оружие и воевать за советскую власть, то мы должны им пойти навстречу! В них будет поддержка Красной Армии, а сейчас такое положение, что любая помощь может стать действенной и ощутимой, пока еще имеется возможность переломить ситуацию в свою пользу! Когда требуется защищать позиции до конца…

— До конца?! Вы, товарищ дивизионный комиссар, самовольно приказали оголить участок границы, оставили Палангу без боя, отведя беспричинно части 10-й стрелковой дивизии из города — нас уже проинформировали о вашем самочинстве! И ответите за это!

— Товарищ Диброва, я вам говорю как коммунист коммунисту! Люди могут говорить правду, и должны ее говорить. Но среди начальников есть те товарищи, которые нам совсем не товарищи. Они будут лгать и клеветать, им нужно скрыть свою гнилую сущность! Предпочитают очернять того, кто в отличие от них выполняет свой долг! И это следует рассматривать либо как карьерное приспособленчество или двурушничество, либо, что тоже верно может быть — вредительство!

Слова были брошены прямо в лицо корпусному комиссару, которое покрылось багрянцем, хорошо видимым в тусклом свете лампочки. Теперь терять было нечего — Николаев прекрасно понимал, что его подводят под скорый и неправедный суд, итог которого будет предопределен расстрелом, если сейчас не отвести от себя клеветнические обвинения.

— Войска были отведены по моему приказу, — он говорил нарочито спокойно, — с южной окраины городка, заняли оборонительные позиции у пригорода Паланги — Швентойи. В результате мощного артиллерийского огня немцев они не понесли никаких потерь. А группы прикрытия, вместе с саперами, пограничниками и гарнизонами дотов сопротивлялись несколько часов, сдерживали наступающего врага, и отошли к Швентойи, взрывая за собой все мосты. За выигранное этим маневром время мы успели вывезти из Паланги всех детей из пионерских лагерей, семьи комсостава и совслужащих без потерь доставить в Либаву. А оттуда уже началась планомерная эвакуация вместе с населением до Риги и дальше.

Николаев остановился — теперь член Военного Совета Диброва выглядел немного растерянным. И решил для себя не прибегать к обострению ситуации. Серафим Петрович уже дал понять, что «стрелочника» из него сделать не выйдет, он обязательно «потянет» за собой «недоброжелателей», благо имеет в запасе убийственные для них доводы. Но в тоже время приходилось учитывать и тот факт, что ни к чему хорошему это не приведет, и будет иметь скверные последствия для общего сейчас для всех дела.

— Да и противник два дня наступает с большими потерями — мы продолжаем взрывать перед ним все мосты и мостики, даже самые завалящие, устраиваем засады, производим кратковременные артиллерийские налеты, штурмовки и бомбардировки с воздуха. На Барте у нас хорошие позиции — 67-я дивизия генерала Дедаева и вверенный мне 41-й укрепрайон готовы сражаться, благо против нас наступает только одна 291-я германская пехотная дивизия, пусть и усиленная еще дополнительными частями в полнокровную бригаду. Численность вражеской группировки нами оценивается, примерно, в 25 тысяч солдат, не больше. У нас вместе с моряками и мобилизуемыми жителями города и уезда будет даже чуть больше — не хватает лишь оружия и боеприпасов…

Паневежис

Командующий Северо-Западным фронтом генерал-полковник Кузнецов.

— С вооружением и боеприпасами вам обязательно поможем, уже приняли меры — эшелон со снарядами, минами и патронами сегодня выйдет из Риги. А завтра отправим второй — его собрать еще нужно. Отправим к вам с окружных складов старые трехдюймовки, «максимы» и трехлинейки — запас для укрепрайонов, что должен быть отправлен в конце этого месяца, но события пошли совсем иначе, чем мы думали.

Командующий Северо-Западным фронтом Кузнецов посмотрел с интересом на «ершистого» коменданта 41-го укрепрайона. Николаев за эти дни совершил невероятное — вверенный ему УР, существующий до первого дня войны только на бумаге, внезапно стал вполне реальным, пусть даже за счет других частей и подразделений — но ведь их нужно было как-то собрать и организовать для ведения боевых действий. Дивизионному комиссару решение данной задачи оказалось вполне по силам. Как и командиру 67-й дивизии генералу Дедаеву — за приморский участок теперь беспокойства не имелось. Можно было не сомневаться, что какое-то время у Либавы остается, пока противник не прорвется через реку Барта.

Зато на Шауляйском направлении под напором многократно превосходящего противника откатывалась 8-я армия. Но если 10-й корпус отбивался и отступал в относительно полном порядке, то 11-му крепко досталось. Вечером прекратилось сопротивление частей 125-й стрелковой дивизии в Таураге — она была фактически уничтожена в ожесточенных боях, став на пути целого танкового корпуса немцев. Отошел лишь 149-й стрелковый и два артиллерийский полка, и то благодаря тому, что их отход прикрыли части 202-й моторизованной дивизии и 9-й противотанковой бригады.

Подходившая к Расейняю 48-я стрелковая дивизия попала под удар немецких танков и понесла существенные потери, а неприкрытый ее участок оказался на стыке двух советских армий, и немцам удалось глубо заколотить клин. Германский моторизованный корпус за первый день войны дошел до Аройголы — а это 80 км от границы — хорошо, что мосты успели взорвать. Однако врага это несколько не смутило — вчера ближе к вечеру танки с мотопехотой, захватившие плацдарм на северном берегу Дубиссы, ринулись на Кедайняй, и к полуночи были уже на Шушве, захватив плацдарм, как ему недавно доложили. И что самое скверное — обрезали тылы 2-й танковой дивизии генерала Соляника из 3-го мехкорпуса, что выдвинулась к Расейняю, для нанесения контрудара по врагу, который двигался от Таураге на Шауляй.

В полосе 11-й армии под Алитусом наступила катастрофа. Левый фланг из двух стрелковых дивизий был буквально смят двумя моторизованными корпусами, немцы к вечеру 22 июня захватили город со всеми мостами, и теперь рвались к Вильнюсу. 5-я танковая дивизия была смята и опрокинута, фактически уничтожена — донесений из нее не поступало. В столицу Литовской ССР германские войска могут войти в самое ближайшее время, так как 29-й стрелковый корпус из местных жителей оказался настолько ненадежным, что две его дивизии начали экстренно отводить на переформирование, опасаясь мятежа, который мог начаться в любую минуту.

Оказавшись в обхвате танковых клиньев, от границы откатывался 16-й стрелковый корпус, отступая к Каунасу, резервы 11-й армии — 84-я моторизованная 3-го мехкорпуса и 23-я стрелковая дивизии уже вступили в бой. И что делать в такой ситуации командующий ясно не представлял, и надеялся на контрудар танковых дивизий 12-го мехкорпуса.

Неожиданно появилась мысль, когда он посмотрел на коменданта 41-го УРа. Среди высшего начсостава политработников РККА большую часть составляли коммунисты, кто в лучшем случае, окончил военно-политическое училище, без должного военного образования и без нахождения на командных должностях. Член Военного Совета фронта Диброва по окончании гражданской войны больше трех лет служил инструктором пропаганды и культуры политотдела. Затем шесть лет был преподавателем курса социально-экономических дисциплин в артиллерийском училище.

За год до начала мировой войны, не имея должного опыта, был сразу назначен членом военного совета житомирской армейской группы, а полгода тому назад попал в Ригу с повышением в звании до корпусного комиссара. А вот Николаев бывший военный, прошел путь от командира саперного взвода до комбата, стал майором еще до введения в РККА звания подполковника. Был назначен военным комиссаром управления Дальвоенстроя, имеет огромный опыт инженера и фортификатора, и образование среди высшего начсостава политработников редкое — высшее военное — окончил в Москве академию имени В. В. Куйбышева.

Корпусной комиссар Диброва вышел из кабинета, и Федор Исидорович неожиданно для себя развернул карту — нарушение было очевидным, не стоило знакомить коменданта укрепрайона, пусть и напрямую подчиненного командующему, с ситуацией на фронте, сложнейшей и напряженной. Но они остались наедине, и польза от совета могла стоить многого.

— Серафим Петрович, вы были членом военного совета 11-й армии, закончили академию, и ситуацию понимаете, в курсе многих дел. Как оцениваете положение, и что, на ваш взгляд, будет делать противник?

— Трудно сказать, все же не в академии Фрунзе был слушателем…

— Смелее, у вас большой опыт именно специалиста по укрепрайонам. Да и тактику изучали.

— Вобьют в нашу оборону танковый клин из шести подвижных дивизий, как у вас отмечено на карте. Затем выйдут на рубеж по Двине, от Екабпилса до Даугавпилса дня за три-четыре, вряд ли больше. Окончательно разъединят 8-ю и 11-ю армии, и, подвезя горючее, могут рвануть до Пскова, а пехотные дивизии врага довершат наше поражение. И контрудар под основание, или по «стенке» клина нашими танковыми дивизиями не поможет. От 11-й армии вряд ли возможна помощь — там нужно только отступать, резервов нет, немцы у Вильнюса и Каунаса. Танковые дивизии 12-го мехкорпуса нужно еще сосредоточить для контрудара, а гаубичные полки на тракторной тяге. Они неизбежно отстанут, а без артиллерии удар одними танками не только не приведет к успеху, но создаст предпосылки уже неизбежного поражения.

— Объяснитесь, почему так считаете?

Голос командующего чуть дрогнул, от спокойного и деловитого голоса Николаева, буквально почерневшего лицом от разглядывания нанесенных на карту значков, навевало жутью. Подспудно Федор Исидорович и сам понимал, что дивизионный комиссар прав, но надежда на успех еще жила…

Паневежис

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев.

— Вчера я смотрел захваченное у немцев противотанковое орудие н два ружья для стрельбы по бронированным машинам, Федор Исидорович. Последних по три штуке в каждой пехотной роте — стреляли из него по корпусу нашего Т-26, борт пробило насквозь с двухсот метров. А 37 мм пушка пробьет броню наших легких танков с километра — вот такая беда. А в пехотном полку их 12 штук, считай, дивизион. А в дивизии еще три дюжины — целый полк. Итого полторы сотни пушек и ПТР, что по десять раз в минуту могут выстрелить по такой большой мишени как наш БТ или Т-26, и гарантированно пробьют их броню — там листы не больше 20 мм.

— Да, это так, я знаю, Серафим Петрович.

— Немцы под удар наших танковых дивизий подставят свои пехотные и перебросят на помощь дополнительные батареи ПТО из других дивизий — у них 37 мм пушки колесные машины таскают очень быстро. Потому потребуется вначале позиции противотанковой артиллерии хорошо обстрелять из гаубиц, а они у нас на тракторах. Маневр огнем исключается, потери в танках будут большие. И совершенно напрасные…

Серафим Петрович прекрасно понимал, что играет с огнем, но ничего поделать не мог — в мозгу он видел ту карту, что уже раз проявилась. Но сейчас на ней были проведены стрелки и поставлены обозначения, от которых стало страшно. И он сейчас старался хоть как-то предупредить командующего фронтом о возможных последствиях.

— Простите, Федор Исидорович, но лучше отвести дивизии за Двину, на старые позиции русских войск в ту войну, кое-где они хорошо сохранились, а подготовить на этом рубеже новые укрепления не так и сложно — нужны только стройбаты и местного населения нагнать с лопатами и подводами. По правому берегу рокадная железнодорожная линия, она обеспечит переброску подкреплений. К тому же от Виндавы можно отвести пару бронепоездов и две железнодорожные батареи — на каждой по три пушки в шесть дюймов каждая. Да и в тылу развитая сеть железных дорог, по ним можно легко перебросить резервы.

— Где их взять только…

— Они под рукою. Перебросить по железной дороге 24-й стрелковый корпус, вот сюда — на линию Екабпилса и Двинска — сюда выйдет танковая группа немцев. А это шесть дивизий, но перед ними течет река, большой такой крепостной ров с водой.

— В Двинске десантники из 5-го корпуса, две бригады — шесть тысяч с легким вооружением и несколько батарей горных орудий и «сорокапяток», три роты плавающих танков. Да две крайне ненадежные по духу дивизии, которые не перебрасывать на фронт, а отводить надо…

— Это литовцев убирать надо, а латыши с немцами драться будут, надо только меры немедленно принимать, — Николаев достал свернутую листовку и протянул ее генералу.

— Это мы отпечатали в Либаве, и получили две тысячи добровольцев из города и уезда. А здесь одна Рига может дать втрое больше — целый полк Рабочей гвардии недавно распущен. А в Двинске вообще преобладает русское и еврейское население — столько же можно под ружье поставить. Две бригады «латышских стрелков» сформировать можно, и стойких, если в каждый из трех батальонов по кадровой стрелковой роте дать. А в «латышские» дивизии по сто-двести местных коммунистов и комсомольцев, активистов и сочувствующих в каждый батальон влить нужно немедленно. Они заставят своих соотечественников драться, а заодно и доукомплектуют дивизии до штатного состава. Набрать десять тысяч человек дополнительно на корпус, еще семь тысяч на две бригады — латышей, русских, евреев — возможно в самый короткий срок. Вам только нужно обратиться в ЦК компартии Латвии напрямую, и сегодня с утра уже начнется сбор добровольцев. А там и к мобилизации перейти можно.

Серафим Петрович старался не горячиться, приводя доводы и видя, что командующий серьезно задумался. А потому как Федор Исидорович тряхнул головой, он понял — решение принято.

— Думаю, и ЦК компартии Эстонии тоже нужно обратиться — в Таллинне и Нарве много рабочих, есть и коммунисты с комсомольцами. Неделя на доукомплектование 22-го корпуса, три дня на переброску — к 3-му июлю начнут занимать позиции. На девяносто километров фронта будет уже три корпуса — четыре дивизии и три бригады, плюс дивизион бронепоездов из Виндавы. И под управлением штаба 27-й армии объединить — должны удержать фронт до подхода резервов из Ленинграда или Москвы.

— Можно передать четыре управления укрепрайонов, что были на новой границе. Развернуть каждый в два пульбата по две пулеметных и стрелковой роте, добавить артдивизион из старых трехдюймовок, сапер. Бойцов и командиров по тысяче в каждом, по пулемету на двести метров берега — десять километров фронта держать смогут непродолжительное время. Мобилизовать население на восстановление старых укреплений — гораздо быстрее сделать можно, чем новые траншеи копать. Кадры Рижское пехотное училище даст — курсантов в лейтенанты произвести, а младший курс в сержанты. Всего потребуется на четыре полевых УРа двести пулеметов, полсотни орудий, три тысячи винтовок.

— Старое оружие на окружных складах есть, причем в одном Двинске хватит до приведенной тобой потребной нормы. А в Ригу уже перебросили штаб 65-го корпуса с частями управления, вот только нужны эшелоны для 16-й стрелковой дивизии, что в Эстонии…

— А разве флот вам не подчинен, товарищ генерал?

— Действительно, полки в портах — Пярну, Гапсале и Таллинне. Тогда дней пять всего потребуется, а то и четыре. На старые позиции за реку корпус направим, дивизию с бригадой — к этому времени ее, надеюсь, сформируем. Ладно, будем считать, что решение принято, так что не зря я тебя из Либавы вызвал. Обратно полетишь?! Уже рассветает, риск большой, или лучше тебя на машине отправить под охраной. Хотя долго — двести шестьдесят километров по дороге, семь часов ехать придется, не меньше.

— Лучше лететь — на бреющем полете есть возможность пройти, время дорого, мало ли что может случиться.

— Хорошо, лети. Вот еще что — отводить буду войска медленно, с боями — нужно выиграть время. Учти, Серафим Петрович — Либава будет вскоре отрезана, помощи дать вам не сможем.

— Будем сражаться, пока флот не вывезет из порта все запасы и не выведет корабли — строить их долго, лучше в Таллинне или Ленинграде отремонтировать. Затем только эвакуация на Моонзунд — если флот за нее возьмется. Иначе гарнизон впустую погибнет — город простреливаться будет насквозь, глубина в три километра. Потому 67-ю дивизию, как только 10-й корпус в Латвию отойдет, надо отводить как можно быстрее к Риге. А 114-й полк должен идти на Ригу уже сейчас — позиции успеет занять.

— Хорошо, приказ на отвод дивизии генерала Дедаева отдам, как только ситуация станет того требовать. С эвакуацией Виндавы сами определитесь на месте — удержать ее невозможно, если фронт по Двине пройдет. А если в Эстонию нас выдавят — то тем более.

— Уже надо береговые батареи с южного берега Ирбен убирать — орудия постараться демонтировать и на Моонзунд отправить, вместе с имуществом — а на это время нужно.

— Сам решение примешь, я приказ нынче отдам о формировании Приморской группы войск. В нее войдут 67-я дивизия, две стрелковые бригады, 41-й укрепрайон. Моряки тоже в твоем распоряжении будут, как и два авиационных полка. Управление 45-го укрепрайона себе возьми — у них ничего нет, только на бумаге числятся. Сам все решай — на тебе вся ответственность лежит, теперь ты уже не комендант укрепрайона, а член Военного Совета Приморской группы. Командовать которой будет генерал-майор Дедаев — вы с ним хорошо сработались…

Глава 4

24–25 июня 1941 года

Либава.

Член Военного Совета Приморской группы дивизионный комиссар Николаев.

— Стреляют и стреляют, угомониться не хотят!

Клевенский в раздражении бросил фуражку на стол, устало вздохнул — было видно, что начальник Либавской ВМБ невыносимо устал, глаза воспаленные, с красными прожилками.

— А что ты хотел, Михаил Сергеевич, здесь гражданская война идет. За нас четверть населения, четверть против, остальные на стадии скрытого враждебного нейтралитета. Учти, за нас твердо стоит большинство населения Либавы и Двинска — рабочих много, но не только латышей, евреев и русских хватает, особенно на востоке. В Риге ситуация похуже, пожалуй так еще в Виндаве — портовый городок, но вот в остальных местах постреливают. А вот стрелять евреев и коммунистов начнут по-настоящему, когда немцы здесь утвердятся. Истреблять будут, так что миндальничать с айзсаргами нельзя — при малейшем подозрении давить, как бешеных собак, ибо они ни женщин, ни детей щадить не будут. Всех евреев, коммунистов и русских душить станут, да во рвы скидывать — руки у них по локоть в крови будут, даже гестапо до таких зверств не додумается.

— Страшные вещи ты говоришь, Серафим Петрович, даже представить трудно. Хотя, как знать, скорее ты прав — айзсаргам всех кровью обрызгать нужно с ног до головы, вот и начнут палачествовать. Да, действительно, гражданская война тут пошла…

— Она и не кончалась — вспомни красных латышских стрелков в революцию. Сейчас тоже самое — и мы за одно будущее боремся, они за другое — и победит тот, за кем правда. Хотя и мы массу ошибок понаделали, чего скрывать, что есть то есть. Ну да ладно, чего уж тут!

Николаев вздохнул, огорченно кивнул головой — в самолете спать не пришлось. Вертел головой по кругу, страшась увидеть хищный силуэт «мессера». Но долетели, хоть на часах уже шесть утра было, и сразу поехал в штаб, позвонил Дедаеву — на Барте начались ожесточенные бои, немцы отчаянно атаковали главными силами — в Скуодисе начались уличные бои. А вот у Ницы были только мотоциклисты, которые тут же отошли, явная демонстрация. От Руцавы самокатчики и пехотный полк пошли восточнее, по линии узкоколейки, и попытались сбить заслон из двух батальонов «южного отряда» — схватка пошла тоже страшная.

— Ладно, дело такое, Михаил Сергеевич, буду говорить прямо — два дня тебе хватит, чтобы из Либавы все нужное для флота морем вывезти? И что сейчас с кораблями и пароходами?

— В ночь эсминец «Ленин» уйдет — двенадцать узлов уверенно держать будет на переходе, до Ленинграда дойдет, а там на ремонт встанет. С ним пять транспортов уйдут, три возьмут на буксир подводные лодки, а вторая «эска» сама в конвое пойдет, она только погружаться не может. Сопровождать будет «Фугас» и с ним «морские охотники» и торпедные катера. Из Виндавы навстречу в полночь выйдет эсминец «Энгельс» со сторожевиками «Туча» и «Снег» — они обеспечат переход.

— Понятно, — мотнул головой Николаев, и спросил, потирая глаза. — А теперь насчет Виндавы. Там я как помню, береговые батареи имеются, да зенитные тоже. Ведь так?

— Так точно, три батареи по четыре 130 мм орудия, и две зенитных в самой Виндаве — по четыре 76 мм пушки.

— Сколько нужно времени для демонтажа всех береговых батарей силами личного состава? И для погрузки на транспорт, как орудий, так и приборов и всего прочего, включая боезапас.

— Я такого приказа отдать не имею права, как и контр-адмирал Трайнин в Риге. Только командующий флотом Трибуц вправе решать такие вопросы, и то по согласованию с наркомом адмиралом Кузнецовым.

— Понятное дело, что не можешь, а вот приказ командующего фронтом вы исполнять обязаны, — Николаев протянул листок Клевенскому — тот его внимательно прочитал, рука чуть дрожала.

— Так точно, товарищ член Военного Совета — такой приказ обязаны исполнить. Но мне нужен письменный приказ генерала Дедаева, с его и твоей подписью, и о нем я должен сообщить в Таллинн.

— Вот приказ — связной с Барты только прибыл. Николай Алексеевич подписал, и я тут тоже черканул, а тебе надлежит исполнять. Я все понимаю, Михаил Сергеевич — нас могут обвинить как в преждевременных мерах, так и в опоздании с принятием этих самых мер. Но скажи честно — эти три береговых батареи усилят Моонзунд? И за сколько времени их вывезти можно, счет уже на дни пошел, уже опаздываем?!

— Пять суток, никак не меньше, — после долгой паузы, взятой на размышление, отозвался моряк — лицо стало бледным.

— Значит, к 29-му числу управитесь, — теперь настала очередь задуматься дивизионному комиссару.

— Неужели так все плохо, Серафим Петрович?

— Гораздо хуже, чем я представлял в самом худшем варианте. Наши приграничные дивизии отступают — перевес в силах у врага двойной. И самое страшное — фронт прорван, и целая танковая группа вклинилась и разорвала фланги наших армий.

Николаев развел руки в сторону, так обычно делают, когда рвут тряпку. Затем мотнул головой, словно прогоняя кошмарное видение. Посмотрел на моряка угрюмо, с кривой улыбкой на губах.

— Либаву будем держать до конца, хотя военной целесообразности уже нет — в любом случае она будет потеряна, мы сможем только отстрочить ее потерю на несколько дней. Пойми — 67-я дивизия очень нужна у Риги, там нужно сконцентрировать как можно быстрее все наши боеспособные соединения. На старых двинских позициях есть шанс удержаться, небольшой, но все же имеется. Фронт от Риги до Двинска чуть больше двухсот верст протяженности, вдвое меньше чем был на границе. Да и река сама по себе преграда достаточно серьезная.

Серафим Петрович нахмурился, вспоминая разговор с командующим фронтов — Кузнецов сам все прекрасно понимал, и считал, что отступление до Двины неизбежно в сложившейся ситуации. А потому кроме собственных резервов в лице ненадежных эстонского и латышского корпусов и единственной 16-й дивизии, рассматривал 67-ю, что сейчас сражалась у Скуодиса. Посмотрев на Клевенского, пояснил:

— Дивизии Дедаева нужно отходить не позднее вечера 26-го числа, тогда успеет дойти форсированным маршем. А нам нужно драться здесь, чтобы приковать к Либаве как можно больше неприятельских сил. И держаться столько времени, сколько потребуется, чтобы увести как можно больше кораблей из гавани. И эвакуировать Виндаву — без потерь, забрав все подчистую, включая береговые батареи. Они пригодятся — война будет долгая, на полях сражаются миллионные армии. Да, нас застали неподготовленными — но на то война. Будем сражаться, а как иначе, тем более возможности для этого есть — сегодня ночью сами нанесем контрудар…

Грамзда

Командующий Приморской группой генерал-майор Дедаев.

— Был бы сейчас 114-й полк — совсем иной разговор пошел. Однако и этого хватит, если все нормально пойдет!

Генерал Дедаев прислушивался к звукам артиллерийской стрельбы, что сейчас доносилась с левого фланга. Бой 56-го полка шел нешуточный, немцы бросили на него превосходящие силы, подошли к Маздаме, а от нее до КП 67-й дивизии меньше пяти километров…

Ожесточенный бой за приграничный с Латвией литовский городишко Скуодис продолжался целые сутки — с вечера прошлого дня немцы прощупывали позиции выдвинувшимся далеко вперед от Дарбеная авангардом, состоящим из разведывательного батальона, усиленного батареей ПТО и пехотной ротой. А с утра ввели в бой главные силы — на штурм городка пошли три пехотных батальона — целый полк. В это же время второй германский полк стал обходить фланг 67-й дивизии восточнее, по дороге, заняв местечко Аизвикьи, что стало отнюдь не неожиданным, но опасным. Теперь требовалось удержать Маздаме любой ценой, причем оборонял ее бывший стройбат, только в последние два дня перешедший в 3-й стрелковый батальон 56-го полка, который в прошлом году был лучшим в округе.

Дрались бывшие строители отчаянно — большинство из них отслужило раз кадровую службу, причем не с лопатой в руках, а с малиновыми петлицами пехоты на гимнастерках. Да и поддержка артиллерии была действенной — все же четыре полнокровных дивизиона в двух артполках, без малого полсотни орудий, причем дюжина 152 мм гаубицы, и еще два десятка 122 мм, которыми перевооружили дивизию — нового типа М-30, более дальнобойные орудия, чем прежние.

К вечеру противник от моста через Барту, по которому шла узкоколейка на одноименную станцию, перебросил третий полк, но в два батальона, оставив один для поддержки самокатчиков, которых 22 июня пограничники хорошо потрепали, причем дважды. Перед Ницей вообще немцев не было, только севернее Руцавы были группы пехоты силой примерно батальон — истребители дважды вылетали на штурмовку с Батского аэродрома. Разведку с воздуха летчики вели постоянно, хотя несли потери от снующих узконосых «мессеров» с черными крестами на крыльях.

Пехотный вражеский полк перешел через Барту — серьезной преградой эта речушка не могла быть по определению, и начал продвигаться на Калети и Озоли, тесня прикрывающий фланг 8-й батальон, бывший стройбат, предназначенный для вливания в 114-й полк. Немцы не просто охватывали правый фланг дивизии — назревало окружение 281-го стрелкового полка подполковника Есина, три батальона которого отчаянно дрались в Скуодисе, отстаивая каждый дом и переходя в контратаки.

В иной ситуации Николай Алексеевич отдал бы приказ отходить на Прекуле вдоль линии железной дороги, уничтожая станционные постройки, и взрывая мосты на дорогах. Но не сейчас, он был искренне рад, что враг бросил в сражение свои главные силы, погнавшись за победой, которая сейчас для него очень близка. Но она может обратиться в мираж в самое ближайшее время, в того пресловутого журавля в небе, выбранного вместо синицы в руках. Взять Озоли он просто не позволит — здесь в резерве саперный и стрелковый батальоны, «пришлые», а второй вообще бывший стройбат. Пусть менее надежные, чем кадровые батальоны дивизии, но воевать будут упорно, к тому же саперы уже дрались с немцами на границе, и отступили на север, в Латвию, в относительном порядке.

— Скоро начнут…

Николай Алексеевич взглянул на часы — время приближалось к полуночи, бой вроде бы должен затихать, но он продолжался. Начарт дивизии полковник Корнеев грамотно командовал — по его приказу 242-й гаубичный полк майора Сазонова и 94-й легкий артиллерийский полк майора Индиенкова могли обстреливать практически как центр, так и оба фланга, перенося совместный огонь на любое опасное направление. К тому же сейчас они не жалели снарядов — дело того стоило, да и расчеты дорвались до боя и сейчас артиллеристы, как говорится, «отводили душу».

Ослабив свой левый фланг чтобы усилить нажим на правый фланг 67-й дивизии, немцы допустили сильный просчет. Потому что под его командованием сейчас находилась не одна 67-я дивизия, а еще две стрелковые бригады, по номерам, согласно приказу комфронта генерал-полковника Кузнецова — 1-я и 2-я сводные. А «сводные» потому, что состояли из подразделений и частей двух дивизий — 10-й и 67-й, а также переформированных стройбатов, потерявших вместе с этим свои номера. А если посчитать и пограничников, то они вообще из другого наркомата.

Да и он сам обзавелся в Прекуле подразделениями НКВД для охраны тыла. Поставил под свое командование две роты — караульную и конвойную, и набрав в этот импровизированный батальон третьей ротой милиционеров в синих гимнастерках, отступивших не только от Кретинги или Плунге, но собранных чуть ли не по всему уезду.

И хотя он продолжает командовать собственной дивизией, но стал командующим Приморской группы войск, в которую входят все части Либавского гарнизона, включая моряков, а также Виндава.

Вообще за эти три горячих дня удалось значительно увеличить численность войск — всех отступавших просто вливали в ряды полков и батальонов. Несмотря на протесты, отбирали автотранспорт, как у военных, так и у гражданских, бегущих от войны. Последних переправляли на станцию Прекуле, и там садили на идущие в Ригу по «европейской» колее поезда из Либавы. Конечно, их обстреливали айзсарги, бомбили с воздуха немцы, но эшелоны пока доходили до столицы Латвии.