На рубеже двух столетий. (Воспоминания 1881-1914)

Чрезвычайно важно было при этом, что пост министра финансов по уходе Абазы был занят профессором финансового права Бунге, который являлся убежденным сторонником того направления социальной политики, которое было выдвинуто Абазой в период "диктатуры сердца".

Итак, если лорис-меликовская политическая реформа была снята с очереди, то система социальных мероприятий, намеченная Абазой, получила при Игнатьеве дальнейшее развитие, и притом при содействии авторитетных общественных деятелей в качестве так называемых "сведущих людей".

Игнатьев в течение года успел провести две сессии совещаний этих "сведущих людей". И надлежит признать, что призыв этих людей к обсуждению законопроектов не был простой комедией. Игнатьев приглашал на эти совещания общественных деятелей, известных своей серьезной работой в земстве и пользовавшихся авторитетом в общественных кругах. На их обсуждение предлагались не какие-нибудь незначительные вопросы, а законопроекты первостепенной важности, и указания местных деятелей не проходили бесследно, а принимались правительством во внимание при переработке первоначального текста намеченных проектов. Все это были меры, объединенные определенной идеей, которая лежала в основе социальной политики, намеченной Абазой и унаследованной его преемником — Бунге.

Узаконение обязательного выкупа крестьянских наделов; понижение выкупных платежей; подготовка отмены подушной подати; учреждение Крестьянского банка для содействия крестьянам в покупке вненадельных земель; облегчительные правила для арендования крестьянами земли из состава казенных земельных дач; урегулирование переселений — все это звенья некоей единой цепи экономических и финансовых мероприятий, направленных на поднятие благосостояния крестьянской массы, на улучшение земельного устройства деревни и на облегчение ее податного бремени. А наряду с этим поставлена была на очередь и реформ местного управления. Для подготовки этой реформы была учреждена особая комиссия под председательством Каханова, и в первый период работ этой комиссии на очередь была выдвинута задача дальнейшего развития местного самоуправления на почве уравнения сословий и приближения органов всесословного самоуправления к населению в виде создания всесословной волости.

Все это вовсе не гармонировало с убеждениями и видами Победоносцева и той группы сановников, которую он возглавлял. Чем далее шло время, тем сильнее в этой группе становилось желание положить конец "экспериментам" Игнатьева и Бунге. Оставалось только выждать подходящего предлога для сокрушения Игнатьева. Удобный к тому момент представился весной 1882 г.

В мае этого года Игнатьев счел возможным сделать новый эффектный шаг навстречу замыслам своих славянофильских друзей. В этой среде возникла мысль достигнуть того, чтобы во время коронации Александра III в Москве было устроено нечто вроде Земского собора. Славянофил Голохвастов сочинил и проект учреждения такого собора. Нельзя сказать, чтобы этот проект отличался серьезностью и целесообразностью. Это было что-то в достаточной мере фантастическое. Речь шла о том, чтобы собор из представителей от всех сословий включил в свой состав до 3000 человек. Трудно представить себе, чтобы такое многочисленное собрание могло заняться какой-либо серьезной работой. Было ясно, что все должно было свестись к парадным манифестациям верноподданнических чувств.

Мы уже знаем, что Игнатьев любил сенсационные эффекты. Он имел неосторожность принять проект Голохвастова под свое покровительство и доложил о нем государю. Тогда-то Победоносцев и признал, что настал самый удобный момент для сокрушения Игнатьева. Он немедленно указал императору, что в этом проекте обнаружилось тайное расположение Игнатьева к народному представительству и что это грозит великими опасностями принципу неограниченного самодержавия. Немедленно в "Московских ведомостях" появилась громовая статья Каткова с уничтожающей критикой голохвастовского проекта. А затем Александр III созвал совещание министров и других сановников, и снова Победоносцев выступил с пылкою речью на тему "caveant consules" [Пусть консулы будут бдительны!]. Победоносцев прямо обратился к Игнатьеву с упреком в том, что он изменил тем обещаниям, которые были им даны при назначении его на пост министра внутренних дел, и стал сбиваться на путь Лорис-Меликова. Игнатьев защищался весьма сбивчиво и неуверенно. Через несколько дней после этого заседания Игнатьев получил отставку и его преемником был назначен… Димитрий Толстой.

Перед принятием этого назначения Толстой счел нужным указать государю на свою крайнюю непопулярность в обществе. "Я этим не стесняюсь", — ответил ему Александр III.

Живо встает передо мною из далекого прошлого одна картина. Мне было 16 лет. Я был гимназистом 6-го класса оренбургской гимназии. Стоял теплый майский вечер. Городской бульвар на крутом берегу реки Урала был полон гуляющих. Вдруг по бульвару распространилась весть о только что полученной телеграмме, гласившей о назначении Толстого министром внутренних дел. Хорошо помнили все это имя но деятельности Толстого в качестве министра народного просвещения. Публика, бывшая на бульваре, сразу разбилась на кучки. Я видел всюду нахмуренные лица, и со всех сторон слышалась одна и та же фраза: "Толстой — это реакция". Бульвар скоро опустел. Я видел, как пожилые, седовласые люди, покачивая головами, поплелись по домам.

Привожу эту картинку к сведению тех, кто был бы склонен предполагать, что впечатления от перемен в составе высшего управления скользили лишь по поверхности общественной жизни. Нет, совершившаяся тогда перемена сразу была оценена широкими кругами общества как поворот правительственной политики на такой путь, который может оказаться чреватым печальными последствиями. Фигура Толстого у руля правительственной деятельности сразу была воспринята как символ политики "контрреформ", направленной на то, чтобы — по выражению Константина Леонтьева — "подморозить" русскую жизнь, затормозить ее имманентное развитие, искусственно подпереть ее политические и социальные формы, явно уже не вмещавшие в себе подлинного содержания безостановочного жизненного процесса.

Глава III. ПЕРИОД КОНТРРЕФОРМ

Лишь только Димитрий Толстой занял пост министра внутренних дел, реакционеры почувствовали, что настал на их улице праздник. Они ликовали. Теперь конец всяким бредням, и конституционным и славянофильским! Пагубные ереси преобразовательной эпохи 60-х годов — уравнение сословий, всесословное самоуправление, независимый суд — тоже должны пойти насмарку. Дворянство будет вознаграждено за утрату крепостного права различными преимуществами и льготами и займет властное положение над другими сословиями, а сильная правительственная власть положит предел игре в земские губернские и уездные парламенты, приберет управление к рукам правящей бюрократии и обуздает своеволие судов и печати.

Таковы были вожделения реакционеров. При некотором размышлении нетрудно было заметить, что в этой программе заключалась некая внутренняя неувязка. Подавить всякую общественную самодеятельность и в то же время возвеличить дворянство на счет прочих сословий! Но ведь и дворянство есть часть общественности, так предоставление полного торжества всемогущей бюрократии не столкнется ли с стремлениями самого дворянства к активной командующей роли в местной жизни и местном управлении? Это противоречие в свое время действительно и всплыло на поверхность и принесло воинствующим кругам дворянства неизбежные разочарования. Но пока ликующие реакционеры этой неувязки не замечали и радостно приветствовали восходящую для них зарю эпохи контрреформ.

Димитрий Толстой был вполне расположен к удовлетворению этих вожделений и ожиданий. Но все же он не сразу развернул полностью свою программу. Первые два года его правления (1882–1884) прошли в некотором неопределенном тумане. Толстой приглядывался и подготовлялся. А между тем сохранивший свой пост Бунге продолжал вести свою линию. Невзирая на яростные нападки реакционной прессы ("Московские ведомости", "Гражданин" и др.) на этого продолжателя либерально-демократических замашек Абазы и Лорис-Меликова, Бунге спокойно и последовательно продвигал свои планы все в прежнем направлении. В 1883 году были открыты действия Крестьянского банка; затем последовало окончательное уничтожение подушной подати; введены в действие ранее изданные правила о порядке арендования казенных земель; учреждена фабричная инспекция; издан закон об ограничении размеров рабочего дня для женщин и детей на фабриках и заводах, и наконец было приступлено к некоторым нововведениям в области налоговой системы с явною целью усилить обложение более состоятельных классов: введены налоги с наследств и с процентных бумаг и дополнительный и раскладочный сбор с торгово-промышленных предприятий. Каждая из этих мер вызывала в реакционной прессе новый взрыв возмущения против либерально-демократического министра, который своей фигурой положительно портил общую картину контрреформационного правительства. Буиге, однако, устоял на своем посту вплоть до 1887 г., когда наконец к великой радости ретроградов он был переведен на декоративный пост председателя комитета министров, а финансовое ведомство было возглавлено Вышнеградским, который круто повернул финансовую политику на совершенно иной путь. Совпадала ли политика Вышнеградского и его последующего преемника Витте с конечными целями реакционной части дворянства — это другой вопрос, на котором я несколько остановлюсь в дальнейшем изложении, в своем месте. Пока лишь замечу вообще, что министр финансов и министр иностранных дел по самой природе своих ведомственных задач во все времена то и дело должны были расходиться с политикой Министерства внутренних дел по целому ряду существенных вопросов. Однако и помимо Бунге и в тех вопросах, которые не относились к предметам его ведомства, в первые два года правления Толстого еще действовали какие-то иные влияния, противоборствовавшие тенденциям министра внутренних дел. Так, из дневника Перетца узнаем, что в середине декабря 1882 г. Толстой и Победоносцев оказывали в совете министров сильное противодействие предположениями внести в Государственный совет законопроект о различных льготах для раскольников. Несмотря на это, такой законопроект все-таки был внесен и принят Государственным советом и получил утверждение государя. 3 мая 1883 г. этот закон был обнародован10. Правда, льготы, дарованные по этому закону раскольникам, были довольно скромные. Но издание в то время такого закона указывает на то, что Толстой все же не сразу овладел положением. Тем не менее контрреформационные веяния давали себя знать все определеннее, и реакционные элементы и в правящих и в общественных кругах поднимали голову.

Катков в "Московских ведомостях" метал громы и против суда присяжных, и против судебной независимости, и против земского и городского самоуправления, и против уравнения сословий. Усердно муссировалась также мысль о наступлении "дворянской эры", о предстоящем наделении потомственного дворянства обширными привилегиями как командующего сословия.

В январе 1884 г. перед открытием сессии Московского дворянского собрания распускались слухи о каких-то важных политических манифестациях, которые произойдут в течение этой сессии и в которых получит яркое выражение новая тенденция правительственной политики, открывающая поместному дворянству заманчивые перспективы. Много ожидали в этом отношении от всеподданнейшего адреса, с которым московское дворянство обратится к государю, и от того приема, который будет этому адресу оказан с высоты престола.

Все это, однако, осталось втуне. Никаких политических деклараций в адресе московского дворянства не оказалось. Получилась обычная, серая сессия. Молва забегала вперед, по крайней мере на два года предвосхищая события.

Если в области дворянского вопроса дело пока ограничивалось ожиданиями и какою-то безотчетною приподнятостью настроения в кругах воинствующих сторонников сословнодворянских привилегий, то другая сторона реакционной программы: усиление правительственных репрессий против общественной самодеятельности — находила себе совершенно явственное выражение в самых конкретных формах.

В апреле 1884 г. было опубликовано строжайшее предписание председателям земских собраний не допускать к обсуждению на этих собраниях никаких вопросов, прямо не указанных в Земском положении. В мае 1884 г. совещанию четырех министров[5] предоставлено было окончательно закрывать периодические издания, и эта кара немедленно была применена к журналу "Отечественные записки", который и должен был прекратить существование.

Суровые правила были изданы для общественных библиотек и читален: и допущение к заведыванию такими библиотеками и читальнями, и определение состава допускаемых в них книг было обставлено очень стеснительными условиями.

Одним словом, чувствовалось, что правительственная власть все сильнее нажимает педаль в смысле полицейско-охранительного воздействия на общественную жизнь.

Осенью 1884 г., когда я превратился из провинциала в постоянного московского жителя, в столицах уже чувствовалось напряженное ожидание каких-то определенных шагов правительства, в которых выразится уже с полной отчетливостью основное направление правительственного курса. И это ожидание оказалось ненапрасным.

Печать и высшая школа всегда являлись у нас наиболее чувствительными и нежными барометрами для определения политической погоды. В области печати гибель "Отечественных записок" послужила уже достаточно явственным выражением характера переживаемого момента. А в конце августа 1884 г. был обнародован новый университетский устав взамен устава 1863 г. Этот новый университетский устав был детищем Толстого и Делянова. Толстой подготовлял этот устав еще в 70-х годах, будучи министром народного просвещения. Он не успел довести этого дела до конца до своей отставки. Преемники Толстого на посту министра народного просвещения — Сабуров и затем Николаи — совсем не разделяли ретроградных настроений Д. Толстого, и при них дело с переменою университетского устава, естественно, затормозилось. Но почти накануне падения Игнатьева Победоносцев, крайне недовольный тем, что Николаи не обнаруживает наклонности плясать под его дудку, добился замещения Николаи на посту министра народного просвещения Деляновым, занимавшим перед тем должность попечителя Петербургского учебного округа, а затем и товарища министра народного просвещения. Делянов и оказался самым подходящим лицом для того, чтобы наложить последний лак на работу Толстого по изготовлению университетского устава. Этот маленький человек, почти карлик, с лицом, украшенным громадным хоботообразным носом, отличался любезным обращением, под личиною которого таилась великая доза лукавства. Никто из просителей не уходил от Делянова, не получив самого любезного обещания полного удовлетворения заявленной просьбы. Но поверить этим обещаниям было бы великой наивностью. Этот лукавый старичок обладал остроумной находчивостью, позволявшей ему порой выходить благополучно из весьма трудных обстоятельств. В начале 90-х годов, уже будучи министром народного просвещения, он посетил как-то Московский университет и бывал на некоторых лекциях. Время в университете было неспокойное. Распространился слух, что министр будет освистан при посещении клиник. Делянов явился и как ни в чем не бывало обратился к студентам с речью, которую совершенно неожиданно закончил следующими словами: "Друзья мои, хотя я и не духовное лицо, но позвольте мне благословить вас во имя Отца и Сына и Святого Духа". Ого было так ошеломительно необычайно, что сами инициаторы и вожаки подготовлявшейся демонстрации на несколько минут окаменели от неожиданности и забыли о шиканье и свисте, а пока они пришли в себя, маленькая фигурка министра успела уже давно скрыться за дверью.

Делянов был решительным врагом всяких либеральных веяний и являлся неизменным оруженосцем Победоносцева и Толстого. В период "диктатуры сердца" он не стеснялся публично кричать, что компания Лорис-Меликова есть пьяная, угорелая толпа, не понимающая, что она влечет Россию к пропасти, — как об этом сообщает Перетц в своем дневнике. Немудрено, что именно на Делянова нал выбор Победоносцева, когда он, устранив министра народного просвещения Николаи, подыскивал ему преемника. И Победоносцеву и Толстому не пришлось разочароваться в этом выборе. Они получили то самое, что ожидали.

Университетский устав 1884 г., уста на вливая некоторые полезные нововведения, — как, например, институт приват-доцентуры, — совершенно ниспровергал университетскую автономию, сводил к нулю самостоятельность совета профессоров, уничтожал выборное начало в строе управления университетом, отменял выборы ректора и деканов и превращал ректора и деканов в чиновников, назначаемых — ректор министром народного просвещения, а деканы попечителем учебного округа. Вместе с тем попечителю учебного округа присваивалась начальственная власть над всем внутренним обиходом университетской жизни.

Реакционная пресса восторженно встретила эту университетскую реформу. Конечно, вовсе не в университете было тут дело. Реакционеры ликовали, усматривая в новом университетском уставе яркий симптом общего направления правительственного курса, при котором всякие либеральные веяния должны будут уступить место самодержавию бюрократии по принципу: sic volo, sic jnbeo[Так я хочу, так я приказываю (лат)]. Тогда-то Катков пустил в "Московских ведомостях" крылатое слово: "Правительство идет, правительство возвращается… не верите?" Этот возглас, претендовавший на то, чтобы стать лозунгом момента, был более эффектен, нежели продуман. Заявление о возвращении правительства как бы предполагало, что перед этим правительство было куда-то удалено или обессилено в такой мере, что ничем не могло заявить о своем существовании. И оппонентам Каткова нетрудно было доказать, что: 1) развитие общественной самодеятельности само по себе вовсе не означает отрицания или низведения к нулю правительственной власти, а 2) во все предшествовавшие десятилетия, в том числе и в период либеральных реформ, поле правительственного воздействия на общественно-государственную жизнь всегда оставалось у нас весьма широким. Тем не менее в этой неточной риторической фигуре Каткова заключалось определенное содержание, только неправильно выраженное. Происходило не возвращение никуда и неудалявшегося правительства, а отрешение правительства от всяких отголосков тех либеральных элементов правительственной программы, которые были порождены политическими веяниями 60-х годов.

Итак, самодержавие бюрократии было торжественно провозглашено как руководящий лозунг и был уже сделан ряд очень показательных шагов в смысле реального осуществления этого лозунга. Затем вставал вопрос: как же совместить с этим самодержавием бюрократии второй член программы контрреформ — поднятие землевладельческого дворянства на высоту привилегированного, командующего сословия? Ведь совсем не трудно было заметить, что принцип самодержавия бюрократии и принцип дворянской привилегированности в своем чистом, неурезанном виде суть принципы взаимопротиворечивые. Им очень трудно или почти невозможно ужиться вместе. Между тем отличительная черта политики контрреформ 80 — 90-х гг. в том именно и состояла, что в основу ее стремились положить союз самодержавной бюрократии с реакционной частью дворянства[6]. В какой мере и какою ценою оказалось возможным осуществить такой союз? Ответ на этот вопрос читатель, может быть, извлечет из дальнейшего изложения.

II

Приближался момент, когда сторонникам сословно-дворянских привилегий предстояло получить большое удовлетворение. В апреле 1885 года исполнялось столетие со дня издания Екатериною II "Жалованной грамоты дворянству". Этот-то юбилей и решено было избрать предлогом для торжественного провозглашения начала "дворянской эры".

В сущности, юбилей дворянской грамоты должен был носить чисто исторический характер. Конечно, в свое время эта грамота явилась чрезвычайно важным актом в жизни дворянского сословия и вообще в социальной жизни России. Но после издания Положений 19 февраля 1861 года грамота 1785 года утратила значительнейшую долю своего актуального значения. Один ряд закрепленных этою грамотою дворянских привилегий после отмены крепостного права отпадал совершенно; другие привилегии, там провозглашенные, в связи с тою же отменою крепостного права превратились из односторонне дворянских привилегий в общегражданские права; а оставшаяся в силе сословно-корпоративная организация дворянства (дворянские общества и собрания, дворянские предводители) в существе дела являлись археологическими пережитками общественного строя, отошедшего уже в область исторического прошлого.

Тем не менее этому чисто историческому юбилею решено было придать характер широковещательной манифестации, возвещающей основные лозунги новой правительственной системы.

Юбилей дворянской грамоты был ознаменован учреждением Государственного дворянского банка выдачи землевладельцам-дворянам ссуд с целью поддержания дворянского землевладения. Учреждение этого банка сопровождалось изданием Высочайшего манифеста, и в этом манифесте было признано необходимым, чтобы "дворяне российские сохранили первенствующее место в предводительстве ратном, в делах местного управления и суда, в распространении примером своим правил веры и верности и здравых начал народного образования". Появление этого манифеста вызвало оживленное движение в тех кругах дворянства, которые были преисполнены мечтами о том, чтобы был положен конец процессу уравнения сословий и чтобы дворянству было обеспечено командующее положение в сословно-общественной иерархии. Только что цитированные слова манифеста с несомненностью давали сильную опору этим стремлениям и окрыляли эти мечтания. Теперь оставалось только вложить конкретное содержание в общие торжественные выражения царского манифеста.

Не дожидаясь дальнейших заявлений в этом смысле правительственной власти, дворянские общества поспешили сами подсказать, в чем состоит сущность их ближайших домогательств.

Дворянские общества обратились к государю с благодарственными адресами в ответ на манифест. Кроме того, быстро создалась целая литература рукописных и печатных записок, проектов, брошюр по "дворянскому вопросу". Дворянский; круги переживали момент какого-то радостного подъема, одушевленные уверенностью в том, что теперь им не будет отказа в их сословных притязаниях. И в всеподданнейших адресах дворянских собраний, и в многочисленных, словно из рога изобилия посыпавшихся, проектах, были предуказываемы разнообразные меры, в совокупности слагавшиеся в целую программу. Все разнообразие этих предложений можно свести к следующим основным положениям:

I. Предоставление дворянству господствующего положения в земских собраниях. II. Исключительное право на занятие известных должностей в местном и центральном управлении. III. Освобождение дворян от воинской повинности. IV. Изъятие дворян от подсудности суду с присяжными заседателями и признание их подсудности только коронному суду, усиленному избранными дворянством представителями. V. Устройство для дворян-землевладельцев дешевого долгосрочного и краткосрочного кредита. VI. Устройство для детей дворян особых дворянских пансионов. VII. Принятие в кадетские корпуса только детей дворян. VIII. Большая свобода в учреждении майоратов. IX. Отмена приобретения дворянства выслугою чина и получением орденов. X. Предоставление дворянским корпорациям права ходатайствовать о пожаловании дворянства лучшим людям других сословий.

Интересно внимательно вглядеться в эту программу. Пункты 9 и 10 возвращают нас к дворянским домогательствам еще XVIII столетия. В течение всего XVIII века родовитое дворянство усиленно восставало против закона Петра Великого, который открывал доступ в дворянское сословие всем, дослужившимся до известного чина на государственной службе. Это постановление препятствовало превращению дворянского сословия в замкнутую касту, и представители родового дворянства негодовали на такое "уподление" дворянского сословия и требовали уничтожения выслуженного дворянства. Но в XVIII веке эти домогательства остались неосуществленными. Теперь, после отмены крепостного права и прочих реформ 60-х годов, направленных, если не на уничтожение, то все же на значительное снижение сословных перегородок, от этих притязаний веяло такой заплесневелой стариной, что осуществление их было безнадежным, несмотря на открывавшуюся новую "дворянскую весну". Пункты 3, 4, 6 и 7 опять-таки заключали в себе попытку частичной реставрации порядков крепостной эпохи с ее резким разграничением сословных групп. Свобода дворян от обязательной военной службы и от положения, что дворянин может быть судим только дворянами, — то были установления второй половины XVIII столетия, когда при раскрепощении дворянства первые зародыши гражданских вольностей получали у нас характер односторонних привилегий одного дворянского сословия. Начиная с 60-х годов XIX столетия основное содержание наступившей социальной эволюции состояло именно в превращении односторонних сословно-дворянских привилегий в общегражданские права, обусловливаемые общегражданскими повинностями. Дворянские ходатайства 80-х годов XIX столетия и были направлены именно против этих достижений новой общественности. Остановить этот процесс, повернуть вспять колесо жизненного развития, вернуться к началам крепостной эпохи, хотя бы и без восстановления крепостного права, — вот о чем вопияли эти дворянские ходатайства. Эти археологические утопии не могли войти в правительственную программу, как ни было расположено правительство в тот момент идти навстречу дворянским стремлениям. Немудрено, что пункты 3 и 4 не были приняты всерьез правительством Толстого и остались лишь литературным памятником наивности авторов дворянских проектов. Только по части некоторых коррективов к всесословности государственной школы правительство кое-что сделало для удовлетворения дворянских притязаний, хотя и здесь ограничилось полумерами, оставив воинствующих поборников дворянской привилегированности при значительном разочаровании.

Зато дворянству предстояло получить если и не полное, то значительно более широкое удовлетворение в тех его притязаниях, которые касались, во-первых, государственной поддержки дворянского землевладения и, во-вторых, перестройки местного управления с предоставлением дворянству в этой области первенствующего положения насчет прочих сословий.

Учреждение Дворянского банка в 1885 г. было первым шагом на пути оказания государственной поддержки дворянам-землевладельцам. Затем в течение 80-х и 90-х годов и в начале XX в. вплоть до первых вспышек революционного брожения, приведшего к уничтожению самодержавия, следовал длинный ряд узаконений и правительственных распоряжений, приносивших широкие льготы заемщикам Дворянского банка с целью облегчить им выполнение обязательств по полученным ими из банка ссудам и предохранить от продажи с молотка заложенных в банке дворянских имений. Эти льготы, сопряженные с большими жертвами из государственной казны, устанавливались то в виде издания отдельных узаконений, вносивших изменения в порядок расчетов с банком его заемщиков, то в виде общего пересмотра устава банка, причем уже в 1900 г. было допущено такое установление связи Дворянского банка с банком Крестьянским, при котором этому последнему были навязаны некоторые функции, направленные опять-таки на поддержку землевладельцев-дворян.

Наряду с этими усиленными попытками государственной поддержки дворянского землевладения, совсем иной характер носило отношение законодательной власти к экономическому устройству крестьянства.

Крестьянский банк, учрежденный при Игнатьеве и открывший свои действия в 1883 г., должен был способствовать покупкам крестьянами земель в дополнение к их недостаточным наделам. И немалое количество крестьян действительно воспользовалось для этой цели посредническими услугами банка. Однако устав Крестьянского банка был средактирован так, что деятельность банка не могла направляться на преимущественное обслуживание наиболее нуждающейся части малоземельного крестьянства, и этим существенно ослаблялось социальное значение той роли, какую банк выполнял. В 1896 г. устав Крестьянского банка был переработан в смысле расширения рамок его деятельности и облегчения тех условий, на которых крестьяне могли пользоваться его содействием при земельных покупках. Доплаты и платежи банку по ссудам были существенно понижены. И кроме того, банк получил право помимо посредничества между покупателями и продавцами земли приобретать самостоятельно, за свой счет, имения с целью разбивки их на участки для продажи нуждающимся в земле крестьянам. Широкое применение таких операций могло бы сделаться основою планомерной земельной политики, направленной на уврачевание земельной нужды деревенского населения. К сожалению, особого развития в деятельности Крестьянского банка эти операции не получили, а, к еще большему сожалению, стали появляться такие случаи приобретения имений за счет банка, при которых банк руководился вовсе не соображениями о пригодности покупаемого имения для образования из него участков, подходящих для крестьянского хозяйства, а совсем иного рода: готовностью устроить выгодную продажу земли для какого-нибудь высокопоставленного или пользующегося большим влиянием лица.

Как бы то ни было, работы Крестьянского банка было совершенно недостаточно для смягчения всей остроты аграрного вопроса. Чем далее шло время, тем ярче выступали наружу обнищание деревни и неотложная необходимость для исцеления этого зла вступить на путь смелых и решительных государственных мероприятий. Но время настало такое, что о широкой аграрной реформе нельзя было и заикаться. Сословно-дворянская окраска нового курса правительственной политики исключила постановку на очередь такой реформы. И с середины 80-х годов в правящих кругах окончательно восторжествовала та мысль, что благосостояние деревни может быть достигнуто не расширением крестьянского Землевладения, а законодательной регламентацией крестьянского быта.

Из этой-то мысли и вытекли те немногие законодательные меры, касавшиеся крестьянства, которые были осуществлены в конце 80-х и в самом начале 90-х гг. Я разумею закон 1886 г. о крестьянских семейных разделах, направленный на то, чтобы ограничить свободу разделов возможно более узкими рамками; закон 8 июля 1893 г. о переделах общинной земли и закон 14 декабря 1893 г. о неотчуждаемости крестьянских наделов. Все эти законы, построенные на принципе правительственной опеки над крестьянским бытом, нисколько не облегчали земельной нужды деревни и свидетельствовали только о том, что правящая власть не отдавала себе отчета в том, какие грозные социальные бури исподволь назревали под покровом видимого затишья и какими великими опасностями для государства было чревато это желание власти отвернуться от земельного вопроса. Прогрессирующее экономическое расстройство деревни думали лечить валерьяновыми каплями законодательных паллиативов, а все указания на глубокую серьезность назревающей социальной проблемы легкомысленно объявляли вздорным измышлением неблагонадежных смутьянов.

Таковы были общие контуры социальной политики периода контрреформ, когда правящая власть пошла рука об руку с реакционными группами землевладельческого дворянства.

Краеугольным камнем этой контрреформационной системы служила уверенность в том, что для надежного утверждения в стране спокойствия и тишины и для предотвращения всяких внутренних потрясений в настоящем и будущем нужно сделать одно: создать над деревней твердую, наименее стесненную формальностями, единоличную власть своего рода местного "отца-командира" с тем, чтобы эти местные командиры определялись из среды местных землевладельцев-дворян, но не по их выбору, а по назначению правительства. В этом последнем пункте правительственные виды не отвечали вполне дворянским мечтаниям. Авторы дворянских проектов желали бы возродить традицию капитан-исправников XVIII столетия и отдать управление уездом в руки выборного представителя местных дворян. Но в этом случае "дворянский принцип" должен был уступить место принципу бюрократического всевластия; правительство хотело иметь в лице местных "отцов-командиров" не общественных избранников, а своих собственных агентов. С этим дворянским прожектерам пришлось примириться. Они были утешены тем, что правительство зато решало брать этих своих местных агентов не иначе как из среды местных дворян-землевладельцев.

К осуществлению этой идеи Толстой и обратился прежде всего как к исходной точке своей системы контрреформ. Мы знаем, что при Игнатьеве была образована Кахановская комиссия для разработки реформы местного управления, и там — намечен был план, по которому в основу системы местного управления предполагалось положить создание всесословной самоуправляющейся волости. Лишь только Толстой занял пост министра внутренних дел, работы Кахановской комиссии заглохли; всем было ясно, что предположения, в этой комиссии выдвинутые, приходятся уже не ко двору. Но вот в марте 1884 г. в печати появилось правительственное сообщение о том, что с осени работы комиссии возобновятся и будет приступлено к окончательному составлению законопроекта. Однако прошло еще пять лет, прежде чем новый закон увидел свет. И это промедление было вызвано тем, что основные тенденции подготовляемой реформы встречали серьезную критику и в комиссии и в Государственном совете, и потребовалось все упорство Толстого, чтобы поставить на ноги это излюбленное им детище его законодательного творчества. Впрочем, до обнаружения этого закона Толстой не дожил, он умер в тот момент, когда все уже было готово и оставалось только выполнить последние формальности законодательной процедуры.

Возобновив в 1884 г. работы Кахановской комиссии, Толстой тотчас же перевел их на совершенно новые рельсы. Идея всесословной волости была отброшена как негодная идеологическая ветошь. Главная роль в выработке законопроекта была теперь предоставлена новому лицу. То был один из уездных предводителей дворянства Симбирской губернии, Пазухин, только что прошумевший своей программной брошюрой "Современное состояние России и сословный вопрос". То было страстное нападение на идею бессословной общественности. Автор стремился доказать, что только в сословной иерархичности, соединенной с подчинением низших сословий привилегированному дворянству, состоит залог спасения России от революционных потрясений и от утраты национальной самобытности. Реформы 60-х годов, расшатавшие сословные привилегии дворянства, он объявлял величайшим злом, изменой русскому национальному духу, взрывчатой миной, подведенной под фундамент государственного здания.

Этого-то Пазухина Толстой сделал правителем своей канцелярии и возложил на него составление проектов по преобразованию местного управления.

Пазухин и должен быть признан отцом института земских начальников, введенного законом 12 июля 1889 г. Впрочем, первоначальные предположения Пазухина подверглись хотя и частичным, но все же существенным изменениям в Государственном совете, где вообще вся эта реформа встретила значительное противодействие со стороны тех сановников, которые дорожили традициями преобразовательной эпохи 60-х годов.

Мысль, положенная в основу закона 12 июля 1889 года, не отличалась новизной. Еще в середине 70-х годов XIX столетия тогдашний министр внутренних дел Тимашев, тесно связанный с реакционными дворянскими кругами, вносил в Государственный совет проект, по содержанию почти совпадающий с законом о земских начальниках. Но в то время эти замыслы еще не находили сколько-нибудь надежной поддержки, и Тимашову пришлось тогда примириться с поставленном во главе управления крестьянами уездных и губернских по крестьянским делам присутствий и состоящих при них непременных членов. Теперь Пазухин под эгидою Толстого возвратился к этим давнишним устремлениям дворянских кругов. В лице учрежденных в 1889 г. земских начальников сельские и волостные крестьянские учреждения, а также и все крестьянское и некрестьянское деревенское население получало в начальники местного барина, дворянина-землевладельца, вооруженного властью, в которой совмещались и административные и судебные функции. На его утверждение поступали все сельские и волостные мирские приговоры, которые он мог опротестовывать и передавать с своим заключением уездному съезду. Он утверждал в должности волостного старшину и мог подвергать всех должностных лиц но крестьянскому управлению — старост, старшин, писарей и даже волостных судей аресту не свыше 7 дней без всякого производства. Он мог каждого из лиц, подведомственных крестьянскому общественному управлению, — опять-таки без всякого производства — подвергать штрафу не свыше 6 рублей и аресту до 3 дней. И земские начальники нередко применяли на практике это право самым распространительным образом, штрафуя и арестовывая крестьян или за нежелание принять новое основание для переделов общинной земли, или за нежелание сельского общества приобрести пожарные инструменты или заменить все соломенные крыши черепичными и т. п.

В то же время земский начальник являлся в своем округе также и судьей, разбирая в судебном порядке дела, которые ранее были подсудны упраздненным теперь мировым судьям.

Так, вместо учреждения всесословной волости крестьянское управление в селе и в волости сохранило сословный характер, но было подчинено начальнику, принадлежащему к среде землевладельцев-дворян.

Конечно, все это не было осуществлением того, о чем мечтали воинствующие поборники возвеличения дворянства. Их подлинные мечтания клонились к установлению такого порядка, который представил бы собою нечто вроде восстановления вотчинной полиции крепостной эпохи. Вместо того правительство призвало поместных дворян на службу в роли местных органов коронной администрации по заведыванию крестьянскими учреждениями. Сословный принцип подгибался под принцип бюрократический. Но все же и это была победа реакционной части дворянства над демократическими течениями эпохи, над тем принципом всесословности или бессословности, который был так ненавистен дворянам типа Пазухина.

Уже по смерти Толстого, при его преемнике И.Н. Дурново в 1890 г. было осуществлено подготовленное при Толстом при участии того же Пазухина преобразование земских учреждений. И в этом случае правительство далеко не в полной мере удовлетворило притязания реакционных дворянских кругов, главным образом опять-таки благодаря той оппозиции, которую первоначальный проект Толстого — Пазухина встретил в Государственном совете.

Первоначальный проект Толстого — Пазухина содержал в себе постановления, которые были равносильны полному подавлению земского самоуправления и в то же время создавали в земских учреждениях самое резкое неравенство в положении представителей различных сословий.

По проекту Толстого все постановления земских собраний получали силу только в случае их утверждения губернатором; председатели земских управ должны были назначаться правительством. Таким образом, самостоятельность земских учреждений сводилась к нулю. Что же касается состава земских собраний, то согласно пожеланиям, заявленным во многих дворянских проектах и ходатайствах дворянских собраний, проект Толстого предоставлял дворянам, владеющим земельным цензом, но ниже определенного размера, входить в состав земских собраний не по выбору, а прямо на основании своего земельного ценза.

Государственный совет отверг все эти крайности, несогласные в корне с самой природой местного самоуправления.

Тем не менее Земское положение 1890 г., хотя и очищенное от чрезмерных уродливостей толстовского проекта, все же явилось крупным шагом назад сравнительно с положением 1864 г. и в отношении самостоятельности земских учреждений, и в отношении равноправного и равномерного участия в них различных сословий.

Если раньше губернатору было предоставлено опротестовывать постановления земских собраний лишь но их незаконности, но теперь он получил право останавливать эти постановления также и по их нецелесообразности. А при несогласии земского собрания с протестом губернатора для дальнейшего хода устанавливался новый, гораздо более сложный порядок, и спорный вопрос до перенесения его на усмотрения соответствующих центральных учреждений должен был проходить еще через губернское по земским делам присутствие, где председательствовал… сам губернатор.

Вхождение в состав земских собраний дворян не по выбору, а по цензу было отвергнуто. Но все же дворянскому представительству было обеспечено значительное преобладание в земских собраниях над другими сословиями, и деление избирателей по куриям было основано теперь всецело на сословном начале. При этом крестьяне лишились права избирать гласных и уездное земское собрание. Им было предоставлено только выбирать кандидатов, из которых губернатор по своему усмотрению назначал гласных от крестьян.

В 1892 г. была проведена и реформа городского самоуправления. Порядок выборов в городские думы был улучшен сравнительно с Городовым положением 1870 г. Но городское самоуправление подобно земскому понесло большой ущерб в отношении своей самостоятельности. Сильно было сокращено число гласных. А всего важнее было то, что городские управы были поставлены в значительной мере в непосредственную зависимость от коронной администрации.

Приведенные факты достаточно обрисовывают господствующее направление правительственной политики в течение тринадцатилетнего царствования Александра III (1881–1894 гг). Конечно, набросанную здесь бегло картину можно было бы дополнить целым рядом дальнейших штрихов. Можно было бы указать на ту частичную, но существенную ломку судебных уставов 1864 г., которая производилась в описываемый период выходившими время от времени законодательными новеллами, сокращавшими и гласность судопроизводства, и независимость суда от администрации, и сферу действия суда присяжных заседателей; на школьную и вероисповедную политику; на стеснение печати; на правительственные мероприятия относительно инородцев и окраин и на многое другое.

Но я ведь не пишу здесь истории России за XIX столетие. Мне нужно было только на ряде примеров выяснить общую природу того правительственного курса, который утвердился в 80-х годах и к которому приросла кличка "политики контрреформ". И мне думается, все изложенное в этой главе может дать внимательному читателю понятие о том, в какой политической обстановке протекла в те годы жизнь русского общества.

То были годы серых будней в истории нашей общественной жизни.

Все и каждый, — либо отчетливо, либо безотчетно, — чувствовали, что совершается процесс частичной реставрации старины, по возможности приспособляемой к новым условиям жизни, но в то же время и приспособляющей эти новые условия к самой себе. В обстановке такого процесса для возвышенных порывов к далеким горизонтам почти не оставалось места. Героическое по всей линии уступало будничному. Словом, то была пора — затишья не только внешнего, но и внутреннего.

Я переживал эту пору в Москве, принадлежа к тому поколению, которое в 80-х годах минувшего века заканчивало свои годы учения и которому предстояло вступить в самостоятельную жизнь в самом начале 90-х годов.

Как же отражалась на нашем духовном складе та общественная атмосфера, которой мы тогда дышали?

Я скажу об этом несколько слов в следующей главе.

Глава! V. ЗАТИШЬЕ

Да, это было — затишье. Но ведь затишье не есть еще ни смерть, ни летаргия. Это обстоятельство часто упускалось из виду при попытках набросать характеристику общественных настроений в 80-х годах минувшего века. Сколько раз говорилось и писалось, что 80-е годы были каким-то пустым местом в эволюции духовной жизни русского общества, что в это десятилетие всякий интерес к общественным вопросам совершенно погас в общественном сознании и Россия, во исполнение мечты реакционного публициста Константина Леонтьева, действительно была "подморожена" так, что представляла собою картину полного оцепенения. В эту распространенную характеристику необходимо внести ряд существенных поправок. Конечно, — как я уже бегло отметил на первых страницах этих воспоминаний, — та взбудораженность в общественных настроениях, которая к концу 70-х годов достигла такого напряжения, теперь совершенно стихла, и жизнь вошла в колею монотонного спокойствия. Период "бури и натиска" миновал, революционное подполье полностью иссякло. Только в начале 1887 г. вдруг — словно гром среди безоблачного неба — на общество, уже отвыкшее от политических сенсаций, ниспало официальное сообщение "Правительственного вестника" о раскрытии преступного сообщества, подготовлявшего акт цареубийства. То была попытка устроить новое первое марта, предпринятая группой молодых людей, находившихся еще под обаянием воспоминаний о героических временах Исполнительного комитета "Народной воли". Среди молодых террористов, вошедших в это сообщество, был и студент Ульянов, брат прогремевшего в наши дни Ленина. Но это был уже как бы последний всплеск опавшей волны, как бы запоздавший отрывочный отголосок пронесшейся бури. Никакого резонанса в сколько-нибудь широких кругах общества эта попытка повторить пройденное уже не вызвала. Удивились, поахали и перешли к очередным делам.

В начале марта 1887 г. в "Правительственном вестнике" было напечатано, что 1 марта на Невском проспекте были задержаны три студента Петербургского университета и при них найдены динамитные бомбы. Они признались, что принадлежат к преступному сообществу, которое решило в этот самый день умертвить императора. Так как все трое оказались студентами Петербургского университета, то Совет университета обратился к государю с всеподданнейшим адресом с выражением верноподданнических чувств и изъявлением ужаса и негодования по поводу раскрытого преступления. Александр III ответил на этот адрес благодарностью, которая была изложена в очень сухих выражениях: высочайшая резолюция на адресе гласила: "Благодарю и надеюсь, что на деле, а не на бумаге С.-Петербургский университет докажет свою преданность и постарается изгладить тяжелое впечатление, произведенное на всех участием студентов в преступном замысле".

Эта попытка повторить первое марта показала только то, что пора подпольного террора миновала. И затем вплоть до 1901 года о террористических актах уже ничего не было слышно.

Но вместе с тем и легальные проявления политической оппозиции господствующему правительственному курсу быстро утратили прежнюю остроту и одушевленность. О каких- либо выступлениях земских собраний с заявлениями политического характера нечего было и помышлять. Найдись в каком-нибудь земском собрании человек, который бы решился выступить с предложением какого-либо ходатайства с политической окраской, — и все отнеслись бы к нему как к наивному Дон Кихоту. Но замерла не только планомерная политическая деятельность в общественных организациях. Замирало и непосредственное влечение к открытым манифестациям приподнятого чувства, хотя бы и по таким поводам, которые не имели прямою отношения к политике. Чтобы яснее представить себе картину этого последовательного ниспадения волны общественных настроений, достаточно сопоставить некоторые аналогичные но существу, но столь непохожие по внешним формам выражения факты в начале 80-х годов и в середине этого десятилетия.

В 1883 г. умер Тургенев. Его похороны превратились в грандиозную общественную манифестацию. Несметная толпа провожала до кладбища гроб знаменитого писателя. Процессия растянулась до бесконечности, и на многочисленных венках виднелись надписи, которых выражение любви к почившему писателю и преклонения перед его художественным талантом неизменно соединялись с призывами к энергичному служению передовым общественным идеалам. Конечно, это не была политическая манифестация в прямом смысле этого слова. Но это была внушительная манифестация общественной энергии, устремлявшейся к утверждению независимого общественного мнения. Но вот прошло шесть лет. В апреле 1889 г. умер Салтыков. В течение 80-х годов популярность Салтыкова достигла апогея. Его общественные сатиры читались с упоением. Каждая книжка журнала с его новым "Письмом к тетеньке" составляла своего рода событие. И сам сатирик наперекор тяжелым физическим страданиям, от которых изнывал его больной организм, вкладывал в свои обличительные очерки все углубляющуюся силу обличительной страсти. Именно в 80-х годах Салтыков, все расширяя диапазон своей сатиры, превратился из сатирика, отмечающего отдельные темные стороны текущей общественной жизни, в настоящего библейского пророка, силою гневного и властного вдохновения сдергивающего покров с самых глубоких язв современности. Его грозные обличения стали отливаться в символические образы ослепительной художественной силы. Люди моего поколения отлично помнят, конечно, какое громовое впечатление произвела в свое время та сатира Салтыкова, в которой он представил распространившееся в обществе глумление над передовыми идеалами освободительной эпохи в образе "торжествующей свиньи", порешившей "сожрать солнце". И разве не истинным духом библейского пророка-обличителя веет от того предсмертного очерка Салтыкова, который озаглавлен "Забытые слова" и в котором сатирик бросает в лицо своим современникам негодующее воспоминание о том, что кроме слов "нажива" и "благополучие" существуют в лексиконе человеческой речи еще и такие слова, как "Отечество" и "Человечество". А наряду с этой обличительной проповедью Салтыков в последние годы своей жизни обнаружил и неиссякаемую силу художественного таланта, закончив свою творческую деятельность таким художественным шедевром, как "Пошехонская старина".

И вот в апреле 1889 г. Салтыков скончался. Отнеслось ли русское общество к этой утрате с полным равнодушием? Конечно, нет. Я уж упомянул о том, с каким восторгом читались в 80-х годах писания Салтыкова. И, конечно, все те, кто с жадной поспешностью раздобывал всякую новую книжку журнала с произведением Салтыкова, ощутили глубокую скорбь при вести о том, что не стало великого сатирика. И тем не менее — похороны Салтыкова нисколько не напоминали тех массовых одушевленных манифестаций, которыми сопровождались похороны Достоевского и Тургенева в начале 80-годов.

Это было бы неудивительно, если бы обыватель и на самом деле остался равнодушен к смерти Салтыкова. Но ведь сказать этого никак нельзя. Великость утраты сознавалась всеми, за исключением тех, которые Салтыкова сознательно ненавидели и сами были не прочь "сожрать солнце". В чем же было дело? Да только в том, что в обстановке наставшего в общественной жизни кладбищенского молчания общество за шесть-семь протекших лет просто отвыкло от свободного и смелого проявления своих подлинных чувств.

Приведу еще один пример. В 1880 г. в Москве состоялось торжество открытия памятника Пушкину. Опять-таки и тут не было ничего политического. Ни малейшего намека на какую-либо противоправительственную манифестацию не промелькнуло в течение всех празднеств, сопровождавших это торжество. Правда, большую сенсацию вызвал отказ Тургенева принять руку, протянутую ему Катковым. То был протест Тургенева против реакционного злопыхательства, наполнявшего газетные статьи Каткова. Но ведь Катков при всем его весе в правящих кругах все же не был правительством, и усматривать в разрыве Тургенева с Катковым внесение в Пушкинские празднества духа политического протеста можно было лишь с величайшей натяжкой. А помимо этого маленького инцидента все происходившее на Пушкинских праздниках в 1880 г. не имело уже никакого отношения к политическим злобам текущего дня. То был праздник национально-культурного самосознания русского общества. Но, несмотря на отсутствие в этих собраниях мотивов политической борьбы, это чисто культурное празднество вызвало тогда необычайный подъем духа и превратилось в громкое общественное событие. Все еще здравствовавшие тогда корифеи нашей литературы приняли в празднике деятельное участие. Только Лев Толстой, несмотря на уговоры Тургенева, не пожелал примкнуть к чествованию Пушкина; не было среди участников празднества и Салтыкова. Зато Тургенев и Достоевский придали своим участием особый блеск этим торжествам, а речь Достоевского составила тогда целое событие. Все это достаточно известно, и я упоминаю об этом только для того, чтобы напомнить читателю, как широко и свободно проявлялся в начале 80-х годов подъем общественного духа не по одним только политическим поводам и какого высокого уровня достигало при этом общественное одушевление.

Но вот в 1887 г. решили ознаменовать 50-летие со дня смерти Пушкина. Были употреблены нарочитые усилия для того, чтобы в связи с этим, что называется, раскачать общество, побудить его встряхнуться от будничного прозябания, вспрыснуть его живой водой одушевленного порыва. И ничего из этого не вышло, кроме нескольких собраний и заседаний, в которых говорились очень хорошие речи, но торжественные слова как-то не находили себе надлежащего резонанса, словно от русского общества отлетала способность душевного самовоспламенения. Только знаменитая речь Ключевского "Онегин и его предки" вызвала тогда заслуженное общее восхищение, но то было восхищение блеском научно-литературного таланта великого историка, вовсе не имевшее характера "общественного подъема", на что вовсе не претендовал и сам Ключевский, выступая со своей замечательной речью.

Этих двух примеров достаточно для иллюстрации той перемены в температуре общественных настроений, которая произошла в течение 80-х годов.

Многие и многие могли бы тогда сказать про свое существование словами пушкинского Пимена:

Давно ль оно неслось, событий полно, Волнуяся, как море-окиян, — Теперь оно безмолвно и спокойно.

И тем не менее, несмотря на все это, — не ошибаются ли те, кто готов утверждать, что в 80-х годах все русское общество целиком погрузилось в тину апатии и маразма и без оглядки отшатнулось от идеалов политической свободы и социальной справедливости?

Такое утверждение положительно надо признать не соответствующим действительности. Освободительные устремления вовсе не испарились в то время без остатка из общественного сознания, они только временно изменили прежнюю форму своего выражения. Так ручей, встретив на пути своего течения трудноодолимые препятствия, порою с глухим ропотом уходит в землю, но и под землей продолжает рыть своим напором нужные ему ходы, а затем выдается наконец момент, когда он вдруг в новом месте опять вырывается на поверхность земли, и тогда оказывается, что за время своего скрытого течения он успел уже уйти далеко вперед и даже стать гораздо более полноводным, чем был у своих первоначальных истоков.

Такой именно процесс совершался в течение 80-х годов в области общественного самосознания. На поверхностный взгляд тогда наступил как будто перерыв в развитии этого самосознания. Наставшая тишина на арене общественной жизни производила впечатление мертвенности. Среди этой тишины раздавались с каким-то победным самодовольствием только рулады ретроградных публицистов. Катков гремел в "Московских ведомостях", становясь в позу Цицерона, вопиявшего: "caveant consules". А в Петербурге кн. Мещерский в "Гражданине" разыгрывал не без кокетства роль enfant terrible [Ужасный ребенок (фр.)] реакции, преждевременно выбалтывая наиболее несуразные замыслы ретроградных кругов, пользовавшихся благоволением правящих сфер. В сущности, и публицистические громы Каткова, и проникнутые напускной юродивостью фельетонные откровения кн. Мещерского сводились к одному и тому же. И тот и другой в разной форме вопияли "ату его" по адресу всех сторонников прогрессивных начал. И вместе с тем они долбили изо дня в день о необходимости вернуться во всех областях жизни к заветам дореформенной старины. С каждым годом они все выше поднимали свой тон, все откровеннее раскрывали свои подлинные устремления. В 1884 г. по поводу издания университетского устава, уничтожившего университетскую автономию, Катков по-цицероновски воскликнул: "Правительство идет, правительство возвращается!" Не верите?… А в 1886 году по поводу празднования восстановления Черноморского флота, уничтоженного в силу Парижского трактата 1856 г., Катков уже с полною откровенностью и весьма развязно раскрыл истинный смысл своих ожиданий от "возвращения правительства". Он восклицал теперь на страницах своей газеты: "Итак, николаевский Черноморский флот возрожден, и нам остается воскликнуть: да возродится и николаевщина!"

Вот это было откровенно, и вместе с тем это сразу раскрывало все легковесное самоослепление ретроградных кругов. Катков не замечал, что этим своим эффектным восклицанием он выдавал с головой всю пустопорожность ретроградной политической философии. В самом деле, но случаю черноморских торжеств выдвигался такой силлогизм: при Николае I был Черноморский флот, Александру II пришлось на Парижском конгрессе согласиться на утрату этого флота. Александр III, возрождая этот флот, возвращается ко временам Николая I. Следовательно — да здравствует Николаевщина, т. е. дореформенная политическая система, ибо в ней заключался источник могущества России, поколебленного в эпоху реформ. Катков победоносно выдвигал этот силлогизм как иллюстрацию правоты своих ретроградных призывов. А ведь весь этот силлогизм падал как карточный домик при обращении к подлинным историческим фактам. Черноморский флот был создан не николаевщиной, а предшествующими успехами морской военной силы России, восходящими к XVIII столетию.

Николаевщина же как раз погубила этот флот, ибо Парижский трактат, которым закончилась несчастная для нас Крымская война, только подвел итог нашей военной катастрофе, вызванной всей политической системой Николая I. Напротив того, возможность восстановить право России на обладание этим флотом явилась при Александре II в 70-х годах, и Александр III, осуществляя фактически эту возможность, пожинал плоды системы не своего деда, а своего отца. Так, силлогизм Каткова оказывался на поверку никуда не годным и со стороны логической правильности, и со стороны точности исторических справок.

Но ведь Черноморский флот и его судьбы взят был в этом катковском силлогизме только как своего рода символ, и выводы силлогизма распространялись на всю совокупность системы государственной политики. И потому несостоятельность этого силлогизма прекрасно иллюстрировала ложность всей политической позиции ретроградов с их призывом: "Назад, ко временам николаевщины!"

Эти призывы раздавались в 80-х годах громко и властно, ибо призывающие чувствовали себя бенефициантами момента, чувствовали, что на их улице праздник. И конечно, — как это бывает всегда и везде, — обывательская толпа в своей значительной части валила именно на ту улицу, где пахло праздником, карьеристы старались попадать в тон вещателям благонамеренности, и вот все это и создавало впечатление крутого поворота общественного мнения в сторону политики контрреформ.

Но так ли был на самом деле крут этот поворот, и охватывал ли он наиболее серьезную и действенную часть общества? Собирая воедино свои воспоминания об этой поре, я отвечаю на этот вопрос решительным отрицанием.

Свидетельствую совершенно категорически, что круг искренних почитателей "Московских ведомостей" и "Гражданина" был тогда вовсе не велик. Влияние этих органов на формирование общественного мнения было очень скромным. А если нужно назвать органы печати, голос которых находил себе тогда действительно широкий резонанс в массе читателей, то, конечно, придется назвать "Отечественные записки" с сатирами Салтыкова, "Вестник Европы" с "внутренними обозрениями" Арсеньева и "Русские ведомости", ставшие органом прогрессивных московских профессоров.

"Отечественные записки" были подрезаны под корень победоносцевско-толстовской косой в самом начале периода контр-реформ, и их голос смолкнул. "Русские ведомости" и "Вестник Европы" пронесли свой светоч неугасимо через мглу всего этого периода. И нужно сказать, что авторитет этих органов в широких кругах общества стоял на чрезвычайной высоте. А в чем же заключалась их политическая программа? Да это и была та самая программа закономерной политической свободы и глубоких демократических социальных реформ, которая уходила своими корнями в освободительное движение 60-х годов. Каждая передовая статья "Русских ведомостей" и каждое "внутреннее обозрение" "Вестника Европы" содержали в себе решительную критику политики контрреформ с постоянными указаниями на то, что только логическое развитие оборванной в своем осуществлении преобразовательной программы 60-х годов может вывести страну на широкую дорогу внутреннего преуспеяния и предотвратить в будущем грозные социальные бури. Требовалось величайшее публицистическое искусство для того, чтобы соединять решительную смелость в критике правительственных мероприятий с той мудрой осмотрительностью, при которой только и можно было продолжать тогда независимую публицистическую проповедь. В этом искусстве публицисты "Вестника Европы" и "Русских ведомостей" достигли поистине несравненной изощренности, а наградою им был тот живой отклик, который их писания находили в читательской массе. Если бы точно русское общество этого десятилетия было охвачено ретроградным духом и восторжествовавшие в правящих сферах контрреформационные веяния отражали бы собою действительное настроение большинства сознательной части общества, в таком случае успех "Вестника Европы" и "Русских ведомостей" был бы ничем не объяснимым чудом.

Но и этого недовольно. Платоническим сочувствием писаниям передовых публицистов дело не ограничивалось. В среде земских деятелей традиции предшествующих десятилетий не только не замирали, но время от времени, — в меру возможности при наличных условиях, — прорывались наружу. Конечно, политических резолюций, как я уже сказал выше, земские собрания в это время не выносили. Последняя волна таких резолюций пробежала по земской России в 1882 г., когда многие земские собрания высказывались против измышленного Игнатьевым приглашения "сведущих людей" по усмотрению министра для обсуждения некоторых законопроектов вместо созыва выборных представителей от земств.

С появлением Толстого на посту министра внутренних дел земства уже не становились на этот путъ ввиду явной его бесплодности. Но многочисленные земские деятели, еще недавно принимавшие энергичное участие в земских съездах, в образовании общеземского союза и в составлении его программы, конечно, не могли взять да и повернуться спиной ко всему тому, в чем они привыкли видеть истинный смысл своей общественной работы. И вот почему ретроградные веяния все же не оставались без отпора не только в земских, но даже и в дворянских собраниях, в которых принимали участие многие из земцев.

В 1889 г. праздновалось 25-летие Положения о земских учреждениях. Печален был этот праздник для тех земцев, которые были искренними сторонниками общественного самоуправления. Ретроградная печать дошла до последних пределов разнузданности в своих нападках на земские учреждения как на тайные притоны революционной крамолы. И ни для кого не составляло секрета, что в Министерстве внутренних дел уже изготовлен проект нового Земского положения, налагающего новые путы на общественное самоуправление и подрывающего начало уравнения сословий на поприще земской деятельности.

И вот торжественные собрания и банкеты по случаю юбилея земских учреждений показали, что передовые традиции вовсе не иссякли в земской среде и что под пеплом все еще тлеют искры, готовые вспыхнуть при подходящем случае. Наружная тишина, водворившаяся с 1882 г., оказалась в этот момент обманчивой, и земская Россия вдруг подала свой голос, прозвучавший протестующей отповедью против господствующего политического курса.

В юбилейных речах было указано ясно и решительно, что развитие всесословного общественного самоуправления есть непременное условие политического прогресса и что власть, действующая вопреки этому принципу, идет наперекор самосознанию русского общества. В особенности сильное впечатление было при этом произведено выступлениями некоторых заслуженных ветеранов земского дела. Такова была речь Шумахера в Петербурге и в еще большей мере сильная речь, сказанная бывшим московским городским головой князем Щербатовым на юбилейном обеде в Москве. "Плохую услугу, — сказал между прочим князь, — оказывают правительству те консерваторы, которые возбуждают правительство против земства".

Я заметил выше, что протесты против господствующих течений внутренней политики прорывались норою в те годы даже в дебатах дворянских собраний при обсуждении предложений о различных ходатайствах, направленных на усилие привилегированного выделения дворянства из среды прочих сословий. Ретроградные группы дворянства смотрели на дворянские собрания как на главный рупор для своих ретроград но-сословных вожделений и в различных ходатайствах, возбуждавшихся перед правительством на этих собраниях, можно найти изложение всех сословно-политических притязаний этой группы. И все же и в дебатах дворянских собраний не однажды раздавались нежелательные для ретроградов диссонансы.

Помнится мне, например, отмеченное всей тогдашней печатью и обратившее на себя общее внимание заседание харьковского губернского дворянского собрания на исходе 80-х годов. На этом заседании было предложено ходатайствовать перед правительством "о мерах, которые могли бы возвратить дворянству ту силу, власть, почет и уважение, какими оно пользовалось до освобождения крестьян", и далее следовал ряд пунктов по охране дворянского землевладения, по различным имущественным привилегиям и по предоставлению дворянству исключительно руководящего положения в земских собраниях. С решительным возражением выступил тогда общественный деятель Гордиенко. Он говорил о том, что дворянство вовсе не должно стремиться к исключительным привилегиям и к внешним мерам по поддержке его имущественного положения, но должно искать в себе самом средств для борьбы с условиями, тормозящими его развитие. Правда, большинство собрания оказалось не на стороне Гордиенко, но все же его выступление произвело сильное впечатление. То не был совершенно одинокий случай. То там, то здесь в дворянских собраниях разыгрывались инциденты, показывавшие, что далеко не все дворянство идет на поводу у тех вожаков ретроградной группы дворянства, которые вступили в союз с бюрократическими проводниками контрреформ.

И особенную внушительность получали эти протесты против превозобладавшего реакционного курса, когда они исходили из уст авторитетных деятелей земских и дворянских собраний, чьи имена говорили многое людям, знакомым с недавним прошлым русской общественной жизни.

Надо, однако, сейчас же добавить, что недовольство господствующими тенденциями внутренней "охранительной" политики высказывалось тогда вовсе не только отдельными наиболее просвещенными представителями умеренно-либеральных кругов. Нет, бывали моменты, когда некоторые вызывающие действия реакционно настроенных министров встречались взрывом негодования в самых широких кругах населения. Живо помню один такой момент, когда общество пришло в состояние такого возбуждения, что обычное представление о том периоде как о царстве сплошной немоты всем помнящим этот момент должно казаться большим преувеличением.

Не раз уже упомянутый мною министр народного просвещения Делянов вдруг разразился циркуляром об ограничении приема в гимназии и прогимназии детей малосостоятельных родителей, принадлежащих к низшим сословиям.