Операция «Бангладеш»

Приёмная комитета комсомола насквозь пропиталась торжественностью и фундаментальностью — от знамени до запаха столетней деревянной обивки на стенах. Таня чувствовала себя здесь нужной и весомой — будто всю беспокойную современность держала за сердце, всё чаще ощущая его аритмию. Таня постучала в массивную дверь кабинета секретаря и, не дожидаясь разрешения, вошла. Шпейло стоял перед отверстым шкафом, выпростав руку вперёд, и от зигующего наци его отличали только плечики с джинсовым костюмом, которые он держал на весу. Со стены, равнодушный к обновке младшего коллеги, взирал М. С. Горбачёв. Таня, одурманенная собственными великими идеями, перешла сразу к делу.

— Евгений Викторович, давайте в этом году строй отряд соберём, — выпалила она и упоённая мудростью произнесённого искала в образе предводителя штрихи поддержки.

Шпейло повесил плечики в шкаф. Джинса с мягким шорохом втиснулась между кожаной курткой и драповым пальто, коих на вешале расположилось по нескольку штук.

— И тебе, Татьяна, доброго дня. — Секретарь любовно провёл рукой по рукавам и закрыл дверцы.

— Здрасьте-здрасьте, Евгений Викторович!

— А зачем? — Шпейло плюхнулся в достойное вождя кожаное кресло с высокой спинкой.

— Что зачем? — не поняла Татьяна.

— Зачем отряд? — Секретарь облокотился на стол, выставил вперёд кисти и так сомкнул пальцы подушечками к подушечкам, что между указательными и большими образовалось пиковое сердце. — Он кому-то нужен?

— А что, нет? — Татьяна села за стол заседаний на ближайший к вождю стул.

— Так, вопросов задано предостаточно, пора перейти к ответам.

— Почему в этом году опять не будет стройотряда? Я не понимаю!

— Опять вопрос… Хорошо, — Шпейло повернулся вместе с креслом на пол-оборота и закинул ногу на ногу. — Ты что строить собралась? — он развёл руками и оглядел кабинет. — Всё разваливается кругом.

— Так и надо сейчас строить. Остановить развал. По-моему, логично, — в Таниных мыслях установился незыблемый консенсус.

— По-твоему, да. Не поспоришь.

— А что? Разве не наша задача помогать стране в трудное время? — Таня с вызовом тряхнула рыжей гривой.

— Наша. И зарплата — тоже наша задача. Ты сама бойцам платить будешь? — заинтересовано сдвинул брови секретарь.

— Зарплату? Ну…

— Да, есть такой архаизм. Забыла?

— А как же во время войны? Родину же идут спасать не потому, что зарплата…

— Сильная аргументация. И сколько вас таких?

— Ды… Я не спрашивала пока.

— Ясно. Цели у нас, Таня, теперь не такие высокие. Народ всё ближе к земле держится. Орлы мутируют в хомячков. Основная задача — найти, чего погрызть. Заработай сначала, а после и спасай Родину, если она позволит.

В приёмной затопали, засуетились. Невидимая, но тяжёлая вещь брякнулась на пол. Дверь сначала приоткрылась на узкую щёлку, захлопнулась, приглушая чертыхания возившегося за нею, и тут же распахнулась, радушно впуская Павла с двумя клетчатыми сумками «мечта оккупанта». Плотно набитые, они походили на вьючные тюки и выглядели неподъёмными. Одна висела у Павла на плече, заставляя кособочиться в противоположную сторону, вторую он держал за ручки и больше волочил по полу, нежели нёс.

Шпейло просиял и простёр руки к Павлу:

— А отряд мы собрали. Называется: «Кочет». Вот — Павел. Ты ж его знаешь. «КОмсомольский ЧЕлночный оТряд». Прям как у американцев. Шаттл. Только у них «спейс», а у нас — «рейс». Но принцип тот же — туда-сюда.

— Танюшка, привет! — Павел потный, расхристанный, с красными глазами составил сумки в дальний угол и вытирал лоб носовым платком. — Я приехал.

— Привет… — Татьяна небрежно сыграла равнодушие. — Я волновалась, между прочим.

— Нормально сгоняли. Потрясли нас маленько на границе, но ничего, мы уже привычные.

— Это-то и страшно, — пробурчала Татьяна.

Шпейло, с огнём вожделения в глазах рассматривая сумки, поделился с Павлом новостью:

— Татьяна предлагает стройотряд организовать летом.

— Да? — хохотнул Павел. — Свежая мысль. А строить чего?

— Этого она ещё не знает, — секретарь поджал губы и глубоко кивнул Павлу, мол, ну ты понял. — Не придумала, что можно построить в одиночку за лето.

— Почему в одиночку-то? — насупилась Татьяна. — Наверняка найдутся ещё сознательные комсомольцы. И у нас на потоке, и вон у Павла в аспирантуре.

— Ой, днём с огнём не сыщешь этих аспирантов. — Павел закончил умываться и плюхнулся на кожаный диванчик рядом со своим вьюком. — Зачем тебе это вообще надо? — прищурился он и устало помотал головой. — У тебя диплом в этом году. Закончишь, отец тебе с работой поможет…

— При чём тут папа?! Диплом я и на следующий год могу… Сейчас такое время, каждый должен поддержать страну по мере сил.

— Таня, хорошо целишься, только не в ту сторону стреляешь. — Шпейло встал с кресла. Ему явно не терпелось разобрать поступивший товар. — Нам вот сейчас вполне по силам ещё один коммерческий ларёк открыть.

— Что?! — выпучилась Татьяна.

— Да, четвёртый. Как раз ищу бойкую продавщицу, пойдёшь?

— Так, всё… — Татьяна хлопнула ладонями по столу совещаний и резко встала.

— Танюш… — встрепенулся Павел.

— Дома поговорим, Павлик! — бросила Татьяна через плечо, захлопывая за собой дверь.

5

1989, Самара, дом семьи Хаханян

В пятикомнатной родительской квартире Татьяна часто чувствовала себя одинокой, как в тундре. Не как в лесу. В лесу за каждым деревом неизвестность, за каждым кустом — сюрприз. А в тундре всё до боли знакомо, ничего нового, куда ни глянь. Но по временам тундра гудела до утра. Нахлынет толпа отцовских сослуживцев — генералы, конструкторы, учёные с допуском. Накурят — хоть мебель выбрасывай, шторы и прочие тряпки, конечно, сразу в стирку. Чаще приходили по одному. Закроются с отцом в кабинете, пошушукаются и шасть в дверь. Будто лисица или заяц-беляк по тундровым мхам протопал — не знаешь даже, то ли был, то ли нет.

Молодой полковник Большегородский, человек скромный, по-военному собранный и целеустремлённый, тоже шума не поднимал, лишних слов не говорил. Но Татьяна, хоть она себе долго в этом не признавалась, ждала от его визитов нарушения привычного течения дел и праздника. При всей нелюбви к кухне, ей хотелось ставить чай, красиво накрывать стол, печь яблочный пирог. Специально для заветного чаепития Татьяна прятала за посудой в буфете бумажный пакет с шоколадными конфетами. Не потому, что дефицит, а вот, глядите, она угощает. И всё ярче и ярче проявлялся для неё Большегородский на фоне безликой тундры — не лиса, не заяц, а песец. Белый и пушистый.

— Здравствуй, Танюша! — Большегородский остановился в дверях гостиной.

— Ой, Николай Иванович! Здравствуйте! Я и не знала, что вы у нас. Думала, с кем это папа секретничает в кабинете. — Татьянины руки двигались сами по себе, то одёргивая водолазку, то поправляя скатерть.

— Да, мы с Михал Суренычем с самого утра. Но ты и сама знаешь, работа у нас не для посторонних глаз. Ты-то как? — Большегородский привалился плечом к дверному косяку.

— Ничего, Николай Иваныч, спасибо. На дипломе я, летом защита.

— Эх, время летит, — Николай задумчиво посмотрел на потолок, — вроде недавно поступала… Слышал, замуж собираешься? Извини, если слишком любопытен.

— Да… Только жених… — Татьяна потеребила занавеску. Такой случай достать конфеты из буфета, а зачем-то ляпнула про жениха.

— Что же он? Михал Суреныч говорил, Павлом зовут, если не путаю.

— Папа только по работе секреты хранить умеет, — саркастически рассмеялась Татьяна. — Да, Павел.

— Папа… Михал Суреныч… говорил, хочет взять Павла к нам после аспирантуры.

— В том-то и дело… — негодование расхрабрило Татьяну, и она подошла ближе к Большегородскому. — Вот скажите, Николай Иванович, в вашем с папой ка-бэ комсомольцы тоже шмотками торгуют?

— Ах, вон что. До шмоток пока не дошло, но государственными секретами уже пытались.

— Вот, видите! Хорошо, у вас режим. А у нас секретарь комсомольской организации развёл коммерцию. И Пашка на него батрачит. Я понимаю, хочет нам и на свадьбу заработать, и на жизнь. Но он и аспирантуру забросил совсем… И… Да что это за жизнь такая? К чему стремиться? К мануфактурному счастью какому-то? Или мы и правда стали хомячками — только и знаем, что сучим лапками перед мордочкой? Что делать, Николай Иванович?!

— Себя не терять в первую очередь, Танюша. Бывает человек-мозг, бывает человек-сердце, бывает человек-желудок. У каждого своё предназначение. Но система работает, только когда каждый на своём месте. Для этого должна быть пища и для ума, и для сердца, и для желудка. А когда она только для желудка, он и заменяет и сердце, и голову. Ладно, подумаем, что с комсомолом делать. К нам в ка-бэ и на заводы много ребят приходит из вашего вуза, так что нам небезразлично что да как.

— Да? Спасибо, Николай Иванович! Огромное! Только папе не говорите, пожалуйста.

— Ни слова, обещаю! — Николай застегнул воображаемую молнию на губах. — Проводишь меня?

— Уходите уже? — Татьяна подкидывала в голове монетку: сказать — не сказать. — А чаю, я думала, нет?

— Работа, Танечка, служба! — Николай коснулся её плеча, и она, обомлев, не нашла в лавине нахлынувших чувств нужных слов, чтобы убедить его остаться.

6

1989, Самара, вузовский комитет комсомола

Любимая Татьянина дверь в кабинет секретаря комитета комсомола прошуршала валиком утеплителя, торжественно впуская старшего лейтенанта в полевой форме внутренних войск и двух неказистых солдатиков с красными повязками на рукавах.

— Товарищи? — изумился Шпейло и даже привстал.

— Они самые, — с будничной деловитостью подтвердил офицер. — Шпейло Евгений Викторович?

— Да. А в чём дело? — Евгений осматривал вошедших и хлопал глазами, как ребёнок, увидевший в детском саду родителей посреди тихого часа.

— Повестка вам из военкомата. Распишитесь, — офицер положил перед Евгением прямоугольный листок.

— Вы шутите? Да я… — Шпейло опёрся о стол.

— Да я, да ты, да мы с тобой, — офицер запустил руку за пазуху кителя. — Что, Викторыч, ручка не пишет. У нас на вооружении имеются письменные приборы в рабочем состоянии. Прошу!

Евгений отмахнулся и взял повестку, как археолог древнюю реликвию — бережно, за края. «Форма № 29. Призывнику, — Шпейло читал в надежде найти чужую фамилию, имя, отчество, адрес в конце концов, но нет. — На основании Закона СССР «О всеобщей воинской обязанности» Вы призваны на действительную военную службу и зачислены в команду №…»

— А! — просиял Евгений. — Вот! Номер команды не проставлен.

Офицер по-отечески обратился к солдатам:

— Бойцы, за дверью подождите.

Парни затопали сапогами, поправляя на худых плечах ремни автоматов. Старший лейтенант наклонился к Евгению и заглянул ему в глаза:

— Ты, Викторыч, какой гильдии купец? Уже первой, поди?

— Извините, но каким боком здесь военкомат? — отстранился Шпейло.

— Пора должок Родине отдать, — офицер указательным пальцем пригвоздил повестку к столу.

— Я сейчас позвоню… — Евгений решительно дёрнулся к телефону.

— Да хоть обзвонись. — Офицер выпрямился и подошёл к окну. — Когда я уйду. А сейчас слушай внимательно.

— И что вы мне тыкаете? — Шпейло лихорадочно подбирал маску построже, но ощущал себя не солиднее, чем на показательном пропесочивании первокурсниц.

— Служить ты будешь на Новой земле. Это уже факт медицинский, — старший лейтенант развернулся, заложил большие пальцы за ремень и задумчиво покачал головой. Но у тебя два варианта, гражданин Шпейло. Тихий вариант — пыль не поднимаешь и служишь комсоргом в звании мамлея. Громкий — звонишь, топаешь, кричишь и отправляешься рядовым в ракетную шахту.

Офицер подвинул телефон ближе к Евгению, потом взял ручку, черкнул несколько беглых лини на первом попавшемся заявлении о вступлении в комсомол и положил её поверх повестки.

— Думай, Викторыч. И за повестку распишись. Тут сопротивление бесполезно.

Евгений сник, надулся, щёки его вспыхнули, кровь застучала в ушах. Он почёркал ручкой рядом с художествами старшего лейтенанта и поставил свою «фирменную», с размашистыми петлями заглавной «ш», подпись на корешке повестки.

— Мужчина! — протянул офицер, отрывая по линейке корешок с подписью. — Ну, будь здоров, купец! Ратных тебе успехов! — напутствовал он Евгения и вышел, оставив дверь распахнутой.

7

1989, дом семьи Хаханян

Павлу нравилась мелодичная трель звонка в квартиру Хаханянов, поэтому он всегда звонил по два раза. В этот раз, взволнованный, он трижды нажал на кнопку, и, не успела Татьяна открыть дверь, затараторил:

— Представляешь, Евгения Викторовича в армию забрали.

— Прекрасно представляю, — лёгкий смешок в интонации Татьяны окрасился оттенками вызова.

— Весь бизнес пошёл прахом. — Павел стремительно прошёл по длинному коридору в просторную кухню, обошёл массивный круглый стол и налил в гранёный стакан воды из пузатого графина с горлышком, похожим на лебединую шею.

— Туда ему и дорога! — Татьяна вздёрнула подбородок.

Павел напился и пропыхтел, переводя дыхание:

— Всё на Евгении Викторовиче держалось, оказывается. Без него все передрались, переругались и разбежались.

— Ясное дело — крысы, — уверено вынесла вердикт Татьяна.

Павел мгновение осмысливал её слова.

— И я крыса? — он с прищуром наклонил голову набок.