Николай II. Отречение которого не было

Один только раз мне лично пришлось наблюдать иное отношение Государя Императора к одному человеку, а именно к бывшему тогда Военным Министром генералу Поливанову, незадолго до его увольнения от должности. Это было в Ставке же. Военный министр приехал с докладом к Его Величеству. Я и Ронжин были приглашены к обеду; Поливанов тоже. За обедом он сидел на левой стороне стола, а я был почти напротив него.

Ни одного раза ни Государь, ни Императрица не обратили на Поливанова ни малейшего внимания. Все это произвело на меня вполне определенное впечатление: генералу Поливанову была ясно выражена немилость Их Величеств. И действительно, вскоре после этого он был заменен на посту Военного Министра генералом Шуваевым»[91].

Однако думается, что Николай II не доверял Поливанову не только из-за его близости к Гучкову. Военный министр пытался всячески дискредитировать царя, даже порою ценой понижения обороноспособности русской армии. В связи с этим весьма интересна ситуация вокруг изобретателя А. А. Братолюбова. 19 декабря по юлианскому календарю 1915 года брат царя великий князь Михаил Александрович написал письмо Николаю II, в котором сообщал: «Дорогой Ники. После разговора с тобой в Царском о деле Братолюбова я разрешил последнему приступить к работам и сообщать мне секретно об их ходе.

Вчера я получил записку, в которой описано сделанное Братолюбовым за первую неделю работ; в этой же записке он испрашивает 2 500 000 американских долларов на расходы по производству (записку прилагаю).

Получение указанной суммы может быть представлено или одному Братолюбову, или вместе с ним его сотруднику академику Берггольц, которого ты знаешь.

Посылаю письмо с лейтенантом Жираром, который знаком с Братолюбовым и в курсе его дела (с ним собирается ехать сам Братолюбов)»[92].

Описываемое в письме находит следующее объяснение в записках Поливанова: «2 января (1916 года — П. М.) началось для меня участие в длительном и докучливом эпизоде, возможном только в нашей стране — стране «неограниченных возможностей». В этот день я получил от великого князя Михаила Александровича, прибывшего временно от своей «дикой дивизии» в Гатчину, собственноручное письмо: «Многоуважаемый Алексей Андреевич, прошу Вас срочно принять предъявителя сего А. А. Братолюбова по вопросу Вам известному, по которому я имею указания от Его Величества. Уважающий Вас Михаил».

Первые сведения о Братолюбове я получил в сентябре 1915 г., когда в Особом совещании по обороне кто-то из членов Гос. Думы сообщил, что ему привелось видеть в именье недалеко от Петрограда, у химика Братолюбова, опыты с применением для военных целей горючих газов и что эти опыты изобретатель намеревался демонстрировать в Ставке. Затем по одному из докладов Главного военно-технического управления, касавшихся бронированных автомобилей, я узнал, что еще до вступления моего в управление министерством заказ на подобные автомобили был дан предпринимателю Братолюбову, который, поставив несколько экземпляров, признанных неудовлетворительными, после этого прекратил поставку.

В последнее время до меня доходили сведения, что некий Братолюбов, появившись в Петрограде, предъявляет различным учреждениям военного ведомства Высочайшие повеления об исполнении его требований и обращался в Главное артиллерийское управление с требованием, ссылаясь на данное ему Высочайшее о том повеление, о заказе ему для армии на огромную сумму горючей жидкости.

Письмо великого князя Михаила Александровича показало мне, что я буду иметь дело с каким-то «предприятием», проведенным в Ставке начальником «дикой дивизии» помимо начальника штаба верховного главнокомандующего и, может быть, и без его ведома, ибо в противном случае я имел бы от него, так заботливо относящегося к изготовлению разных средств борьбы, какое-нибудь извещение и о необходимости заготовить средства, предлагаемые Братолюбовым.

В назначенный ему день и час — 4 января в 11 ч. утра — А. А. Братолюбов прибыл ко мне в сопровождении лейтенанта флота Жирар-де-Сукантона, которого он мне назвал ординарцем великого князя, имеющим поручение доложить ему о результатах предстоящего разговора. На мой первый вопрос, какую он имеет техническую подготовку, Братолюбов ответил, что он не «ученый», но техническое дело понимает и, если бы не препятствия ему со стороны «ученых», то армия наша теперь была бы уже снабжена бронированными автомобилями. В настоящее же время он имеет Высочайшие повеления, данные ему в Ставке, произвести целый ряд секретных оборонительных средств для армии — таких, каких у неприятеля нет, но волнуется обо всем этом говорить, опасаясь недоверия к нему, и, тем более, что при разговоре будут свидетели (кроме вполне знакомого с его делами лейтенанта Жирар-де-Сукантона в кабинете присутствовал еще только мой помощник ген. Лукомский, которому по его обязанностям предстояло принять [на себя] в той или иной форме дальнейшее распутывание денежной стороны заказа).

На мой затем вопрос, чего он от меня, собственно, желает, Братолюбов ответил, что ему необходимы прежде всего денежные средства, в тех размерах и на те надобности, которые указаны в Высочайших повелениях, передаваемых великим князем Михаилом Александровичем, и при этом вручил мне фотографический снимок с рукописи, оказавшейся рескриптом великого князя на мое имя. На этом снимке я прочитал приблизительно следующее: великий князь передает мне Высочайшее повеление заказать А. А. Братолюбову столько-то пудов изобретенной им горючей жидкости на сумму, если не ошибаюсь, семь миллионов рублей, которую уплатить ему в долларах, а если этой суммы окажется мало, то доплатить остальное — по указанию лейтенанта Жирар-де-Сукантона. Когда я пожелал видеть этот рескрипт в подлиннике, то Братолюбов достал из портфеля и показал мне лист простой полубелой бумаги, на котором я прочитал тот же неряшливо написанный текст за подписью «Михаил» и за скрепой «Ординарец Е. И. В. лейт. Жирар-де-Сукантон», причем почерк скрепы был похож на почерк текста. […]

По мере постановки мною вопросов о военной пригодности его изобретений ответы Братолюбова делались все более и более уклончивыми и нервными, со ссылками на то, что Его Величеству об его изобретениях все известно. Тогда я объявил ему, что отпуск денежных средств на военные надобности производится Военным министерством в порядке, указанном в законе, и что предъявленные им рескрипты великого князя такому порядку не удовлетворяют, а потому я предлагаю ему обратиться с письменным заявлением к военному министру, где изложить смету его ближайших расходов, которая будет рассмотрена, и деньги затем будут даны, но только на изготовление таких предметов, боевая годность коих будет признана специалистами»[93].

Таким образом, из воспоминаний Поливанова следует, что к нему явился какой-то проходимец, который, опираясь на поддержку великого князя Михаила Александровича и Государя, хочет, под видом каких-то «изобретений», присвоить себе большую сумму денег. По Поливанову получается, что недалекие великий князь и царь доверяют какому-то авантюристу и транжирят русские финансы.

На самом деле Братолюбов совсем не был авантюристом. Александр Александрович Братолюбов был довольно известный конструктор и изобретатель. В своей книге «Заветные мысли. Народонаселение» Д. И. Менделеев выразил ему благодарность за помощь при написании книги.

В мастерской Братолюбова в Петрограде на Кронверкском проспекте, 37, производилось оборудование автомобилей для Военного ведомства[94]. Одновременно мастерской Братолюбова был разработан плавающий самолёт «Ласточка», получивший название «Лодка Братолюбова». Самолёт этот не был пущен в серию, так как к тому времени было уже достаточно летающих лодок, лучшей из которых была «Лодка Григоровича».

Братолюбов работал также и над бронированием автомобилей, но его броня была признана недостаточной лёгкой.

Но самым интересным в деятельности Братолюбова были его опыты с зажигательными смесями. В дневнике императора Николая II от 5-го ноября 1915 года имеется следующая запись: «В 3 часа между военной жел. дор. платформой и водокачкой изобретатель Братолюбов показывал интересные опыты с его воспламеняющимися жидкостями. От смешения их происходит моментальное воспламенение, причем никакими средствами потушить огонь нельзя»[95].

Более пространные воспоминания об этих испытаниях мы находим у генерала А. Г. Шкуро. Шкуро пишет, что он был вызван в Могилёв в Ставку, где «присутствовал при опытах со вновь изобретенной зажигательной жидкостью, которой наполнялись снаряды и пули. При ударе пуля разрывалась, и возникал пожар, не поддававшийся никакому тушению. На одном из опытов присутствовали Государь, Наследник Цесаревич, Великие Князья, генерал Алексеев, генерал Багаевский и др. Был дождливый день; изобретатель, господин Братолюбов, демонстрировал свое изобретение. Были приготовлены для опытов кирпичная стенка и деревянный дом. Государь лично выстрелил из винтовки в стенку, которая загорелась; дом также вспыхнул, как свеча. Мне было предложено применить и это изобретение во время партизанских набегов, но я так и не получил никогда этих зажигательных пуль. Говорили, что Братолюбов похитил чужое изобретение, возникли недоразумения, и дело затянулось»[96].

Таким образом, можно сделать вывод, что изобретения Братолюбова в области зажигательных смесей были в высшей степени серьёзными и реальными. Речь шла, по-видимому, о веществе, родственном напалму. Более того, о них знал не только Государь, но и генерал Алексеев (вспомним утверждения Поливанова, что Алексеев был не в курсе изобретений Братолюбова), который присутствовал на испытаниях. Не мог о них не знать и военный министр Поливанов. Поэтому всё, что пишет Поливанов о Братолюбове, является ложью. Но в чём же заключался смысл этой лжи? Не в том ли, что именно Поливановым не был дан ход изобретению Братолюбова? И не Поливанов ли сделал всё, чтобы дело о внедрении смеси «затянулось»?

Что это дело обстояло именно так, видно из воспоминаний М. Лемке: «Военный министр прислал телеграмму нач. штаба, указывая, что дело с Братолюбовым надо считать оконченным ввиду полученных сведений «об этом господине», а его непомерные требования сооружения четырех домов для рабочих — «не подлежащими вниманию»[97].

Кстати, об опытах Братолюбова неверно излагал не только Поливанов, но и капитан 1-го ранга А. Д. Бубнов. В своих мемуарах он писал: «Это было поздней осенью 1916 года[98] — Государь пригласил всех нас, бывших у него на завтраке, поехать с ним испытывать новое изобретение, состоявшее в том, что политая жидкостью, составлявшею секрет изобретателя, любая поверхность воспламенялась в любую погоду от попадания в нее ружейной пули. Мы поехали в автомобилях за город на поле, где были сооружены различные предметы, покрытые этой жидкостью. Государь лично взял поданную ему винтовку и начал стрелять в эти предметы. Дул холодный ветер, шел дождь, смешанный со снегом, и на поле была большая грязь, так что Государь скоро промок. Мы все жались под защитой наших автомобилей, а Государь все стрелял и стрелял, пока не убедился в неприменимости для военных целей это изобретения»[99].

Не трудно сравнить эти строки Бубнова с дневником Государя и воспоминаниями Шкуро, чтобы понять всю степень лжи капитана 1-го ранга. В связи с этим любопытно, что Бубнов был близок к министру иностранных дел Сазонову и министру Поливанову.

Дело с изобретением Братолюбова любопытно ещё и тем, что против него резко выступил другой представитель антицарской фронды председатель Государственной Думы М. В. Родзянко. В своих воспоминаниях он не жалеет красок, чтобы опорочить и личность самого изобретателя, и его изобретение. «Приблизительно в декабре того же (1915-го — П. М.) года всплыла история с Братолюбовым. Этот Братолюбов явился к великому князю Михаилу Александровичу и объявил ему, что он изобрёл особые аппараты для выбрасывания горючей жидкости на большие расстояния. Для осуществления изобретения ему нужны были станки, которые якобы следовало выписать из Америки. На этот предмет изобретатель просил не более, как одиннадцать миллионов долларов, что составляло тогда около тридцати миллионов рублей. Заручившись протекцией супруги великого князя госпожи Брасовой, Братолюбов сумел повлиять на Михаила Александровича, тот поехал к Государю, а Государь подписал рескрипт на имя великого князя, разрешая этим рескриптом Братолюбову брать из Государственного банка деньги по мере надобности.

По желанию великого князя была устроена проба этих аппаратов. Результаты получились самые отрицательные: горючая жидкость на большие расстояния не выбрасывалась, но зато получили смертельные ожоги пять человек солдат, приставленные к аппарату. Помощник военного министра Лукомский доложил об этой истории Поливанову. Поливанов поскакал к великому князю и объяснил ему, что все ассигновки на военные заказы должны проходить через Особое Совещание и военного министра. Великий князь признал свою ошибку, искрение извинялся и тотчас поехал к Государю, после чего были приняты меры, чтобы Братолюбову не выдавались деньги. Впоследствии выяснилось, что за спиной Братолюбова стояла целая шайка аферистов, стремившихся поживиться на государственный счёт»[100].

Как мы могли убедиться из дневника Государя, из воспоминаний адмирала Бубнова и из независимого источника — воспоминаний генерала Шкуро, никаких «аппаратов» для метания смеси на испытаниях не было, а были снаряды и пули, которые наполнялись зажигательной смесью. Причём большая часть свидетелей уверяет о высокой эффективности этого вида зажигательных снарядов. Ни о каких пострадавших при испытаниях солдатах речи также ни в одних воспоминаниях не шло.

Таким образом, Родзянко лжет. Но в своих воспоминаниях он снова указывает на генерала Поливанова как главного виновника того, что новое изобретение не поступило в войска.

До императора доходило всё больше сведений о двурушничестве Поливанова. Генерал В. А. Сухомлинов в своём дневнике писал: «А. И. Гучков и А. А. Поливанов работают дружно, признавая существующий строй и порядок не соответствующим требованиям времени. Если вовремя это не прекратить — быть большой беде»[101].

Поливанов пытался, и ему это в известной степени удалось, расставить на разные высокие военные должности верных ему людей. В частности, 17-го октября 1915 года он предложил назначить начальником инженерных снабжений армий Северного фронта генерал-майора В. Л. Коллонтай. Генерал Коллонтай был первым мужем А. М. Домонтович, которая взяла его фамилию и под ней вошла в историю как «первая советская женщина-посол». Домонтович-Коллонтай была близка к большевикам, но и не только к ним. Русская контрразведка справедливо считала её причастной к германскому шпионажу. По-видимому, на генерала тоже имелась компрометирующая информация, так как император Николай II, прочитав предложение Поливанова назначить его на вышеуказанную должность, положил резолюцию: «Ввиду имеющихся у меня дурных сведений о нём на назначение это не согласен» [102].

Отправляя Поливанова в отставку, Николай II указал, что недоволен его связями с Гучковым и возглавляемыми им военно-промышленными комитетами. «Деятельность последних, — писал император, — не внушает мне доверия, а руководство Ваше этой деятельностью в моих глазах недостаточно властно»[103].

В самом начале министерского демарша, 19 августа 1915 года, император Николай II снял со всех должностей генерал-майора В. Ф. Джунковского, товарища министра внутренних дел и командира корпуса жандармов. Роль этого человека в оказании вольной или невольной помощи революции поистине огромна. Возглавив в 1913 году Отдельный корпус жандармов и контроль над Охранными отделениями, Джунковский нанёс всей системе государственной безопасности Российской империи тяжкий урон. Именно Джунковский упразднил многие охранные отделения, запретил институт секретных сотрудников в учебных заведениях, в армии и на флоте, уволил большое количество жандармских офицеров. По приказу Джунковского было снято негласное наблюдение за Гучковым, которое ранее велось постоянно. Именно Джунковский выдал Родзянко имя главного секретного сотрудника в Государственной Думе большевика Р. В. Малиновского.

Исследователь по истории русской жандармерии Б. Л. Колоколов пишет: «Джунковский фактически вывел из-под контроля органов империи учащуюся молодежь и рядовой состав армии, почти полностью состоявший из крестьян и рабочих, тем самым предоставив революционерам всех мастей — в особенности социал-демократам и эсерам — прекрасную возможность для практически безнаказанной революционной агитации в их среде. Вследствие этого в течение последующих четырех лет произошло то, что неминуемо и должно было произойти: революционная агитация и пропаганда разложили царскую армию, превратив ее из оплота самодержавия в генератор антимонархической революции, вылившейся в военный мятеж запасных полков Петроградского гарнизона в феврале 1917 года»[104].

Отставка Джунковского не была простым оставлением службы. Это была царская опала. В своём письме к императору Николаю II Джунковский писал: «Ваше Императорское Величество! С сердечной болью прочёл я вчера предъявленный мне Управлением Министерства внутренних дел суровый приговор Вашего Величества. Тяжело, конечно, самый факт отчисления от ответственных должностей в такое серьёзное время, переживаемое Россией, но ещё тягостней полная неизвестность своей вины, невозможность ничего сказать в своё оправдание, невозможность узнать, какой проступок с моей стороны нарушил внезапно то доверие, которым я всю свою долголетнюю службу пользовался со стороны Вашего Величества, которым я так гордился, которое так облегчало тяжёлые минуты, которые мне приходилось переживать по роду своей службы»[105].

В чём же была причина опальной отставки Джунковского? Сам Джунковский, а вслед за ним и легковерные историки, объясняют причину этой отставки попыткой Джунковского в августе 1915 года открыть царю «правду» на «похождения» Распутина в ресторане «Яр».

Однако начальник Московского охранного отделения полковник А. П. Мартынов писал в своих воспоминаниях: «В 1915 году Джунковский «поскользнулся» на одной «апельсинной корке», ловко прикрыв ее для публики своим «антираспутинством», и отправился на фронт, получив бригаду»[106].

Что же это была за «апельсиновая корка», на которой так неудачно «поскользнулся» генерал Джунковский? Генерал А. И. Спиридович объясняет дело так: «Мне же лично кажется, что истинная причина увольнения генерала кроется еще и в другом. От генерала Джунковского Государь никогда не слышал доклада, предостережения о том, что готовится заговор. Не считал ли Государь это молчание странным, если не подозрительным со стороны того, кто по должности должен был бы первым знать о том и доложить Его Величеству?»[107]

Отставка Джунковского произошла на пике попытки «Прогрессивного блока» и Ставки великого князя предпринять мощный натиск на Государя с целью введения ответственного министерства. Как стало известно Николаю II, Джунковский знал о существовании заговора, но умолчал об этом в своём докладе Царю. Известно также, что Джунковский находился в переписке с Гучковым. От Гучкова генерал получил тогда письмо, в котором тот, выражая свое сочувствие, прозрачно намекнул, что когда придет момент, новая Россия не забудет заслуг генерала[108].

Таким образом, правительство, на которое делала ставку кадетско-октябристская оппозиция в своих стремлениях ограничить царскую власть, прекратило существование. Вслед за оппозиционными министрами свой пост главы правительства потерял и лояльный царю И. Л. Горемыкин. Он был отправлен в отставку в январе 1916 года и заменён Б. В. Штюрмером. Новый кабинет министров был встречен общественностью ещё более враждебно, чем кабинет Горемыкина.

Глава 2

1916 год: перелом в Мировой войне в пользу России

Император Николай II во главе армии

Сомнения, страхи и пророчества катастрофы, которыми члены правительства и думской оппозиции встретили известие о принятии Государем верховного главнокомандования, оказались несостоятельными. Наоборот, именно после того, как Николай II встал во главе армии, ход войны принял для России положительный оборот.

Великий князь Кирилл Владимирович в своих воспоминаниях писал: «Государь возложил на себя обязанности Верховного Главнокомандующего наших армий. Сосредоточение командования в руках одного человека значительно повлияло на наши военные успехи. Прекратилась бесконечная постыдная сдача одной укрепленной позиции за другой. Принятие Государем верховного главнокомандования приветствовалось солдатами — на фронте возродилась надежда»[109].

Первыми шагами Императора Николая II на посту Верховного главнокомандующего была смена руководства Ставки. Великий князь Николай Николаевич был отправлен Наместником на Кавказ. Устранялся весь прежний высший командный состав, менялась структура Ставки. Непопулярный генерал Янушкевич был отправлен в отставку с должности начальника штаба. На его место был назначен генерал М. В. Алексеев, бывший до этого командующим войсками Северо-Западного фронта.

Произошли изменения и в управлении фронтами. Широкая площадь Северо-Западного фронта заставила разделить его на два самостоятельных фронта: Северный, которым командовал генерал Н. В. Рузский, а затем генерал А. Н. Куропаткин, и Западный, которым командовал генерал А. Е. Эверт.

Ставкой Императора Николая II стал город Могилев, так как прежняя Ставка в Барановичах оказалась под угрозой занятия противником. С переездом Ставки в Могилёв город был превращён в укреплённый лагерь. Императорскую Ставку обороняли отдельный авиационный отряд, отдельная артиллерийская батарея, батарея воздушной артиллерийской обороны и другие конные и пешие отдельные воинские подразделения.

Великий князь Андрей Владимирович, чьи воспоминания мы уже приводили, писал: «Как неузнаваем штаб теперь. Прежде была нервность, известный страх. Теперь все успокоились. И ежели была бы паника, то Государь одним свои присутствием вносит такое спокойствие, столько уверенности, что паники быть уже не может. Он со всеми говорит, всех обласкает; для каждого у него есть доброе слово. Подбодрились все и уверовали в конечный успех больше прежнего»[110].

Новый начальник штаба генерал Алексеев также писал о благотворном влиянии Императора: «С Государем спокойнее. Его Величество даёт указания, столь соответствующие боевым стратегическим задачам, что разрабатываешь эти директивы с полным убеждением в их целесообразности. Он прекрасно знает фронт и обладает редкой памятью. С ним мы спелись. А когда уезжает Царь, не с кем и посоветоваться»[111].

Генерал барон П. Н. Врангель оставил такие воспоминания о своих встречах с царём: «Мне много раз доводилось близко видеть Государя и говорить с ним. На всех видевших его вблизи Государь производил впечатление чрезвычайной простоты и неизменного доброжелательства. Это впечатление явилось следствием отличительных черт характера Государя — прекрасного воспитания и чрезвычайного умения владеть собой. Ум Государя был быстрый, Он схватывал мысль собеседника с полуслова, а память его была совершенно исключительная. Он не только отлично запоминал события, но и карту; как-то, говоря о Карпатских боях, где я участвовал со своим полком, Государь вспомнил совершенно точно, в каких пунктах находилась моя дивизия в тот или иной день. При этом бои эти происходили за месяца полтора до разговора моего с Государем, и участок, занятый дивизией на общем фронте армии, имел совершенно второстепенное значение»[112].

Первыми шагами Николая II стали решительные меры по восстановлению упавшей до критической черты дисциплины в русской армии.

5-го сентября 1915 года генерал Алексеев довёл до сведения всех командующих фронтами: «Государь Император повелел мне сообщить вам, что до Его Величества доходят многочисленные жалобы от разных слоёв населения театра войны на чинимые войсками и особенно отдельными воинскими чинами обиды и угнетения населению: не редки грабежи, особенно часты поджоги, совершенно не вызванные требованием военной обстановки. Его Величество повелевает не останавливаться ни перед какими мерами для водворения строгой дисциплины в войсках и перед суровыми наказаниями в отношении отлучившихся от своих частей чинов и в отношении грабителей, мародёров и поджигателей»[113].

Не менее решительно Николай II приказал прекратить ложные сведения о потерях и успехах противника, чем грешили донесения многих генералов, опасавшихся «строгого» великого князя Николая Николаевича. От имени Императора генерал Алексеев разослал всем командующим следующую телеграмму: «Государь Император повелел поставить в известность всех начальников, что Он желает в их донесениях читать только истинную правду без умолчания о неудачах, потерях в людях и материальной части, без преувеличения некоторых фактов особенно относительно силы неприятеля»[114].

Одновременно с этим Николай II проявил упорство и настойчивость в организации усилий по улучшению снабжения армии оружием и боеприпасами, а также уделял большое внимание перевооружению русской армии.

Большое значение приобрели посещения Николаем II воинских частей на передовой.

М. Лемке писал: «Всем нравятся здесь частые поездки Царя к войскам; Николай Николаевич ездил только в штабы фронтов, а войска почти не видел»[115].

Генерал А. И. Спиридович вспоминал: «29 января Государь прибыл на Северный фронт. […] Утром в тот день императорский поезд остановился на ст. Вышки в 28 верстах от крепости Двинск. На платформе встретил почетный караул от Кабардинского Его Величества полка. […] Поехали к войскам. Ясное, морозное утро. Государь тихо объезжал войска, отдельно говорил с частями, благодарил солдат и офицеров. Затем обратился с общей ко всем речью. — «Я счастлив, что мог прибыть сюда и увидеть хотя бы представителей вашей доблестной, пятой армии…» Звонко звучали слова Государя. — «Горжусь, что нахожусь во главе одной из наших армий, которую составляете вы, молодцы…» Речь Государя была особенно задушевна. Не менее задушевное неслось и «Ура» в ответ Государю. А когда оно стихло, подавшийся вперед на стременах генерал, Гурко, в лихо заломленной папахе, как-то особенно вдохновенно отчетливо произнес:

— Во свидетельство нашей готовности отдать все силы за Царя и Родину и во славу Государя Императора Самодержца Православной Руси наше русское громовое «Ура»!

И из тысячи уст вырвалось действительно громовое «Ура!».

Этот смотр в 15 верстах от неприятеля, охраняемый целой эскадрой аэропланов, произвел тогда особенное впечатление. Это посещение фронта имело самое благотворное влияние. Почти целый месяц после него военная цензура фронта устанавливала ряд восторженных писем солдат на родину о приезде Государя, о его беседе, о том, какой Он. Письма отражали тот высокий моральный подъем, который принес приезд Государя. Только после революции некоторые генералы как-то странно забыли о благотворном влиянии, которое оказывали на войска те смотры Государя»[116].

Чёткое и конкретное руководство войсками со стороны Николая II, его решительные указания привели к слаженной деятельности Ставки и сыграли важнейшую роль в успешном окончании Вильно-Молодеченской операции. Оценивая роль Императора в командовании войсками на примере успешной Вильно-Молодеченской операции, генерал Спиридович писал: «Военный историк расскажет когда-нибудь беспристрастно, как многое в этой операции, казавшееся почти невозможным, выполнялось блестяще только благодаря магическим словам: «По повелению Государя Императора», «Государь Император указал», «Государь Император приказал», что то и дело значились тогда в телеграммах генерала Алексеева разным начальникам, Беспристрастный военный историк должен будет указать на то, сколь большую роль играл в успехе той операции лично Государь Император, помогая генералу Алексееву своим спокойствием, а когда нужно было, твёрдым и властным словом. Ещё недавно столь растерянный (в роли Главкома С.-Западным фронтом), генерал Алексеев как бы переродился, нашёл себя, овладел умом и талантом. Таково было влияние на него спокойного и вдумчивого Государя. Генерал Алексеев, знавший, какую роль сыграл в те дни Император Николай II, просил Его Величество возложить на себя за Вильно-Молодеченскую операцию орден Св. Георгия 4-й степени. Государь горячо поблагодарил Алексеева, но отказал ему в просьбе. Это мало кто знает, но это исторический факт»[117].

Виленское сражение завершило кампанию 1915 года. Истощённые противники перешли к окопной войне. Несмотря на нанесённый сокрушительный удар, германскому командованию не удалось вывести Россию из войны. Завязнув в русских просторах и бездорожье, немцы истощили свои силы и остановились. То же самое произошло и на Юго-Западном фронте, где в результате успешных действий генерала Ельши-на под Клевнью и генерала Деникина под Чарторыйском противник был разбит и отброшен на всех направлениях. Гигантский фронт застыл на всем протяжении.

В начале 1916 года русские войска достигли крупных успехов на Кавказском фронте. В январе-феврале 1916 года русская армия штурмом овладела турецкой крепостью Эрзерум. Потери турок составили: 60 000 убитыми и ранеными, 13 000 пленными, 9 знамён, 323 орудия, большие склады оружия и боеприпасов, артиллерийские парки[118].

Взятие Эрзерума настолько деморализовало турецкую армию, что больше никаких крупных наступлений против русских она предпринять не смогла. Русские, тем временем, овладели городами Трапезундом и Эринджаном.

К моменту начала весенне-летней кампании 1916 года русская военная промышленность совершила большой скачок. Черчилль так оценивал этот скачок: «Мало эпизодов Великой войны более поразительных, нежели воскрешение, перевооружение и возобновленное гигантское усилие России в 1916 году. К лету 1916 года Россия, которая 18 месяцев перед тем была почти безоружной, которая в течении 1915 года пережила непрерывный ряд страшных поражений, действительно сумела, собственными усилиями и путем использования средств союзников, выставить в поле — организовать, вооружить, снабдить — 60 армейских корпусов, вместо 35, с которыми она начала войну»[119].

Действительно, рост военного вооружения России был ошеломляющим: было построено 37 новых заводов, производство винтовок возросло в 3 раза, орудий в 8 раз, количество боеприпасов в 5 раз. Численность армии была увеличена на 1,4 млн человек[120]. Особенно много внимания уделялось ликвидации «снарядного голода». При Главном артиллерийском управлении была создана специально организация уполномоченного ГАУ генерал-майора С. Н. Банькова. На заводах этой организации началось массовое производство гранат и запальных снарядов. В 1916 году частные и казенные заводы России изготовили 30 974 678 снарядов (для сравнения в 1915 году эта цифра составляла 9 567 888 снарядов). Кроме снарядов, на заводах было налажено изготовление бомб и мин. В 1915–1917 годах было изготовлено 7 953 078 бомб и 1 568 489 мин[121]. Правительство широко поддерживало инициативы промышленников по выпуску снарядов. Заказы поддерживались, выдавались щедрые авансы. Если промышленник заявлял, что выполнение заказа требует нового оборудования, он получал аванс в размере 2/3 заказа, а за выполнение заказа при старом оборудовании брал 30 %. Такие крупные заводы, как Путиловский, Балтийский и другие, получали авансы без всяких условий и гарантий. Прибыли военных промышленников были очень большими. Так, например, прибыль «Треугольника» составляла в 1914 году 13,3 %, а в 1916 году 29,7 %. Производились заказы вооружения и за границей[122].

В 1915–1916 годах фирме «Векерс» русским правительством было заказано 2 млн снарядов, канадскому обществу вагонных и линейных заводов в Монреале — 3 млн снарядов. К 1 января 1916 года в русской армии было 5300 автомобилей разного назначения, 1700 мотоциклов, 8800 самокатов, 900 прожекторных станций. Плохо дело обстояло с касками, потребность в них была удовлетворена на 10–15 %[123].

Сложности были с транспортом. В результате летней кампании большие территории с железными дорогами оказались в руках противника. Численность же наших войск постоянно возрастала, достигнув к концу 1916 года 7 млн человек. Из-за острой нехватки железных дорог войска приходилось перебрасывать пешим путем. Железные дороги испытывали крайнюю перегруженность, что привело к сильному расстройству железнодорожного транспорта. В связи с этим русское правительство приступило к строительству новых железнодорожных путей. Всего за 1916 год было построено железнодорожных путей 2252, и 608 находилось в строительстве.

В марте 1916 года русские предприняли наступление в районе озера Нарочь. Наступлению предшествовала довольно сильная артподготовка. Главный удар, осуществленный на Западном фронте 2-й армией генерала от инфантерии А. Ф. Рагоза, потерпел неудачу: ценой больших потерь русским удалось продвинуться вглубь неприятельской территории всего на несколько километров.

Между тем, группа генерала П. С. Балуева достигла больших успехов. Части 5-го корпуса выбили немцев из занимаемых позиций, захватили 1300 пленных, значительное количество пулеметов, минометов и другого военного имущества. Таким образом, первая линия обороны немцев была взята. 7-я и 10-я пехотные дивизии принялись за штурм второй линии, но, не имея резервов, которые отстали и не успели своевременно подойти, чтобы поддержать наступление, 5-й корпус был вынужден остановиться. Немцы предприняли отчаянные попытки выбить русских из занимаемых позиций, но все их атаки были отбиты. В это время испортились погодные условия, началась оттепель, дороги стали непроходимыми. Из-за наступивших плохих погодных условий генерал Балуев прекратил наступление.

Группа генерала Л. О. Сирелиуса, выполняя поставленную ей задачу удерживать противника, активного участия в боевых действиях не принимала, мощным артиллерийским огнём создавая у немцев иллюзию скорого наступления.

17-го марта боевые действия под Нарочью закончились. Директивой Верховного Главнокомандующего были даны следующие указания: «Начатая атака неприятельских позиций в районе 1-й и 2-й армий до настоящего времени не привела к решительным результатам, между тем, наступившая теплая погода и обильные осадки, выпавшие за последние дни, сильно заболотили значительную часть района расположения войск и до крайности затруднили дальнейшее развитие операции в общем объеме.

Во исполнение повеления Государя Императора приказываю: 1-й и 2-й армиям прекратить наступление, прочно утвердиться в занимаемом положении, сохранять видимую готовность к продолжению боя, держать противника под угрозой атаки»[124].

В ходе операции русские войска захватили 1200 пленных солдат и офицеров противника, полтора десятка пулеметов, несколько сот винтовок, несколько тысяч винтовочных патронов. Кроме того, у врага было отбито 10 кв. км территории. Потери русских войск составили 78 445 человек убитыми и ранеными. Немецкие потери около 40 000 человек.

Несмотря на то, что наступление под Нарочью не принесло крупного успеха, сам факт его проведения русской армией, которую после поражений 1915 года считали уничтоженной, стал для противника неприятным сюрпризом.

1-го апреля 1916 года в Могилёве под председательством императора Николая II состоялось военное совещание, утвердившее план нового крупного наступления русской армии. Во время обсуждения этого плана генерал Алексеев изложил свое виденье предстоящей операции. Начальник штаба полагал, что главный удар должны будут нанести войска Северного и Западного фронтов, а войска Юго-Западного в наступлении участвовать не должны. В ответ командующие Северного и Западного фронтов высказали сомнение в успехе наступления своих войск. Командующий войсками Юго-Западного фронта генерал А. А. Брусилов, напротив, заявил, что его фронт наступать может, и настаивал, чтобы именно его войскам дали возможность осуществить главный удар.

Император Николай II утвердил как общий план Алексеева, так и частный план Брусилова, соединив их в едином стратегическом замысле по разгрому противника. Результатом совещания была царская директива, доведенная до командования Алексеевым: «Государь Император, утвердив 11-го апреля журнал совещания, состоявшегося 1 апреля подлинным председательством Его Величества, повелел: 1) Общая цель предстоящих действий наших армий — переход в наступление и атака германо-австрийских войск. 2) Главный удар будут наносить армии Западного фронта. Армии Северного и Юго-Западного оказывают содействие, нанося удары с надлежащей энергией и настойчивостью»[125].

Мнение Императора Николая II как Верховного Главнокомандующего было решающим. Генерал Н. И. Иванов, категорически не согласный с планом Брусилова, пошёл к Царю с просьбой отменить план наступления. Деникин вспоминал: «Генерал Иванов после окончания совета пошёл к Государю и со слезами на глазах умолял его не допустить Брусилова, так как войска переутомлены и все кончится катастрофой. Царь отказался менять планы».

Подготовка к предстоящей операции была проведена русским командованием с особой тщательностью и в строжайшей тайне. Готовя прорыв фронта противника, генерал Брусилов требовал массового привлечения авиации. Русские лётчики сумели сфотографировать все вражеские позиции, что позволило затем артиллерии в течение нескольких часов подавить огневые точки австрийцев и немцев. Широко готовилось и применение бомбардировочной авиации. Бомбардировщики «Илья Муромец» объединялись в специальные звенья из 2–4 машин для поражения особо важных целей и шли в полет только в сопровождении истребителей. Истребители были теперь снабжены встроенным бортовым оружием[126].

В тылу Брусилов проводил тренировки по взятию вражеских окопов. Он понял всю несуразность лобовых неподготовленных атак, стоивших русским войскам большой крови.

На рассвете 22-го мая 1916 года мощная канонада возвестила о начале русского наступления на Юго-Западном фронте, вошедшего в историю как «Брусиловский прорыв». Вслед за блестящей артподготовкой, первыми в прорыв пошли армии генералов Лечицкого и Сахарова, 23 мая их поддержала армия Каледина. Начавшееся наступление было полной неожиданностью для противника.

Оборона противника была мощной: он трудился над ней в течение 9 месяцев. Она состояла из двух-трех позиций, удалённых одна от другой на 3–5 км. Позиции были сильно укреплены колючей проволокой, бетонированными бойницами, стальными щитами. Все окопы были обильно снабжены пулеметами, траншейными пушками, бомбометами, минометами и ручными бомбами.

На ковельском и владимир-волынском направлениях противник потерпел сокрушительное поражение и отступал по всему фронту. Вражеская оборона была прорвана и на луцком направлении. 25 мая части генерала Деникина ворвались в Луцк. Противник потерял 82 000 человек убитыми, 45 000 пленными, 66 орудий, 71 миномет, 150 пулеметов. Наши потери составили около 34 000 человек убитыми и ранеными[127].

Австро-венгерские армии эрцгерцога Карла и генерала Пфланцера были полностью уничтожены. Русские овладели Буковиной, частью Южной Галиции, достигли горных хребтов Карпат. Это был ошеломляющий успех. К 1 июня по всему фронту шли упорные бои. На помощь австрийцам поспешили немцы, но и они не смогли остановить русского наступления.

4-го июля русские войска форсировали Прут, а 5-го вышли к Черновицам. «Это был один из самых наисильнейших кризисов на Восточном фронте», — признавал впоследствии немецкий генерал Людендорф. Гинденбург и Конрад срочно направили немецкого генерала Линзенгена на помощь австрийцам. Он должен был нанести контрудар во фланг Юго-Западного фронта совместно с австрийским эрцгерцогом Карлом. Однако, несмотря на бешеную контратаку, противник был отброшен и разбит.

Ошеломляющий успех наступления был неожиданностью и для самого Брусилова, и у него не было достаточно сил, чтобы его развить. К тому же, в ходе наступления в очередной раз проявилась главная отрицательная черта генерала Брусилова — чрезмерное честолюбие и неразборчивость в средствах. Отталкивающим свойством Брусилова было также его равнодушное отношение к чужим жизням, готовность жертвовать ими во имя собственных интересов.

Не имея достаточных резервов, увлекшись успехом, Брусилов поставил своей задачей непременное взятие Ковеля. Между тем противник разгадал его стратегический замысел и перебросил туда большое количество войск. Три русские армии безуспешно штурмовали Ковель, неся большие потери.

Попытки овладеть Ковелем продолжались Брусиловым до ноября месяца, но ничего, кроме еще больших потерь, они не принесли. Ставка указывала Брусилову на необходимость смены направления удара с Ковельского в Лесистые Карпаты, но Брусилов, «не считаясь ни с потерями, ни со складывающейся обстановкой, всякий раз принимал решение наступать на Ковель»[128].

Наконец, Николай II лично вмешался ход битвы и приказал прекратить ненужное кровопролитие.

Николай II писал об этом Императрице в письме от 21 сентября 1916 года: «Я велел Алексееву приказать Брусилову остановить наши безнадежные атаки, чтоб потом снять гвардию и часть других войск с передовых позиций, дать им время отдохнуть и получить пополнения. Нам надо наступать около Галича и южнее у Дорна Ватры, чтоб помочь румынам и перейти Карпаты до начала зимы»[129].

27-го сентября Ставка приказала прекратить наступление, которое стало самым крупным наступлением Первой мировой войны. Тактические результаты его были огромны: противник потерял свыше 1,5 млн человек убитыми и раненными, 272 000 пленными, 312 артиллерийских орудий, 1795 пулеметов, 448 минометов, от противника была очищена территория в 2000 кв. км[130]. Таких результатов не достигала ни одна наступательная операция союзников за весь ход войны.

Несмотря на большие потери, русская армия продемонстрировала не только свою способность к наступлению, но и мощь русской военной промышленности. «Снарядный голод» был преодолен, артиллерийская подготовка была на высоком уровне.

Неудачи 1916 года тяжело сказывались на экономике Германии и Австро-Венгрии. В Германии неуклонно снижалось производство вооружения, армия была истощена. Население, в силу больших неурожаев, голодало. Моральный дух в войсках неуклонно снижался. Германская армия, германский народ ценой невероятного перенапряжения сил на фронте и в тылу продолжали упорно сражаться и повышать производительность труда, но это стоило им тысячей жизней от ран и истощения. Сам кайзер постоянно работал, руководя огромными фронтами. Перспектива была мрачной: кроме несломленных врагов, наращивавших с каждым днем свой потенциал, на горизонте маячила тень вступления в войну США, с их огромным потенциалом.

Германское военное руководство понимало, что во избежание катастрофы необходима передышка или выход одного из противников из войны. Подходящий момент для этого, по их мнению, наступил после разгрома германскими войсками Румынии и смерти австрийского императора Франца-Иосифа в ноябре 1916 года. Вступивший на престол Австро-Венгрии новый император Карл I начал искать пути мирного выхода из европейской бойни. Такие же поиски активизировала и Германия. Наиболее подходящей стороной для таких переговоров немцы считали Россию. Не только потому, что это был наиболее сильный противник, обладавший неисчислимыми человеческими ресурсами, но и потому, что Россия сама находилась в тяжелом положении и в ней с каждым днем увеличивалась опасность социального взрыва. Летом 1916 года немцы через датского государственного советника Андерсена обратились к русскому царю с предложением о мире. Это была уже не первая их попытка договориться с Россией. Германия предлагала России выйти из войны и даже объединится с нею в борьбе против бывших союзников. При этом, правда, германские предложения носили высокомерный и унизительный для России характер. Ей предлагали отказаться от большей части Польши и Прибалтийских провинций.

Император Николай II отверг все эти предложения, заявив, что предметом обсуждения может быть только общий мир[131]. Уже намного позже фон Людендорф, оправдывая позорную политику Германии в оказании помощи русским революционерам, в разговоре с князем Жеваховым говорил: «Германия желала мира, только мира, того мира, который Россия не хотела давать, считая себя связанной обязательствами с союзниками… А этот мир был нужен нам до зарезу… Германия была на грани катастрофы и не могла продолжать войну. Мы три раза обращались к вашему Царю с мирными предложениями, мы соглашались на самые тяжелые условия, ибо осознавали, что речь уже шла не о выгодах или победах, а о жизни и смерти германской нации, но ваш Царь и слышать не хотел о мире… Тогда мы очутились в положении, когда нельзя было ни рассуждать, ни разбираться в средствах»[132].

Однако эти заявления не выдерживают никакой критики. Во-первых, ни о каких «тяжелых условиях» в немецких предложениях речи не шло. Надо хорошо знать характер Вильгельма II, его гордыню и ненасытную алчность германской буржуазии, чтобы поверить в то, что они были готовы отказаться от богатой добычи, для обладания которой было затрачено столько усилий и принесено столько жертв. Действительно, прижатая к стене Германия предлагала России в обмен на заключение с ней сепаратного мира и объединения против Антанты обладание Константинополем и проливами. Но к тому времени это обладание было уже гарантировано России союзниками, и менять союзнические гарантии, подтвержденные обязательствами и договорами, на расплывчатые германские обещания не имело никакого смысла. Во-вторых, Германия никогда «не разбиралась в средствах». Ее предложения России могли быть, и, кстати, скорее всего были, хорошо спланированной провокацией, призванной расколоть Антанту и вывести из участия одного из главных противников.

Таким образом, сепаратный мир с Германией, за который так ратовали некоторые российские круги и отказ от которого до сих пор ставят в вину Николаю II, ничего не давал России, кроме позора и лишений. Все принесенные жертвы оказались бы напрасными, а вся пропагандистская антигерманская риторика военных лет скомпрометированной. Подобный поворот мог бы вызвать такие потрясения, что в России могла бы вспыхнуть настоящая революция и гражданская война, и виновником этих бедствий был бы император. Поэтому утверждения, что сепаратный мир мог бы спасти Россию от революции, также является весьма сомнительными. Не говоря уже о том, что всякое двурушничество было противно натуре Николая II.

В декабре 1916 года немцы вновь через шведского посла предложили России мир. В ответ на это министр иностранных дел России Н. Н. Покровский, выступая в Государственной Думе, сделал от имени Императора и правительства следующее заявление: «Слова о мире, раздавшиеся из того лагеря, на котором лежит вся тяжесть ответственности за зажженный им небывалый в летописях истории мировой пожар, при всей необычности, не были для союзников неожиданными. Ныне, изверившись пробить брешь в нашем союзе, Германия выступает с официальным предложением мира… Все уже принесенные неисчислимые жертвы были бы уничтожены преждевременным заключением мира с врагом, силы которого подорваны, но не обезврежены, и который ищет передышки под обманным лозунгом прочного мира. Русское правительство с негодованием отвергает мысль о самой возможности ныне прервать борьбу и тем дать Германии возможность воспользоваться последним случаем подчинить Европу своей гегемонии. Все мы одинаково проникнуты жизненною для нас необходимостью довести войну до победного конца. Ине дадим остановить нас на этом пути никаким уловкам наших врагов»[133].

Проделанная за 1916 год работа по возрождению русской армии поражает своей грандиозностью. Положение армии и состояние оборонной промышленности к 1917 году несравненно улучшилось.

Рост производства вооружений и технических средств

в 1914 году и к январю 1917 года