Этот черновик письма интересен, помимо прочего, тем, что на нём нет даты. Но в письме Николай II указывает, что собирается приехать в Ставку 14-го августа. Однако, как мы знаем, император прибыл в Ставку только 23-го августа. Совещание правительства, на котором Государь заявил о своем решении снять Николая Николаевича, состоялось 21-го августа, и только тогда великий князь узнал о своей грядущей отставке. Такими образом, Государь принял решение отстранить великого князя в начале августа, причём принял это решение не внезапно под влиянием царицы, как считали многие, а заранее, спокойно и продуманно. Черновик письма написан приблизительно в первых числах августа. Откуда это известно? Из письма графа Воронцова-Дашкова. Дело в том, что, решив снять великого князя, император написал ему письмо, но не отправил его, в то время как письмо графу Воронцову-Дашкову с известием о своем решении — отправил. Таким образом, Николай II не извещает о грядущей отставке главнокомандующего, но извещает наместника на Кавказе, которого должен будет сменить великий князь. Почему? Ответ напрашивается сам собой. Император доверял графу Воронцову-Дашкову, считая его порядочным и преданным человеком, а великому князю он, к тому времени, уже не доверял. Николай II посылает графу шифрованную телеграмму и письмо, где извещает о своем решении. Вот текст сопроводительной телеграммы: «Генерал-адъютанту графу Воронцову-Дашкову. Шифром[37]. Посылаю Вам Дмитрия Шереметьева с письмом. Считаю нужным предупредить Вас, что я решил взять руководство действиями наших армий на себя. Поэтому великий князь Николай Николаевич будет освобождён от командования армиями и назначен на Ваше место. Уверен, что вы поймете серьезность причин, которые заставляют меня прибегнуть к столь важной перемене. НИКОЛАЙ»[38].
Граф Воронцов ответил немедленно. Вот текст письма:
«Ваше Величество! Полученная мною 10-го телеграмма Вашего Величества вызвала во мне следующие размышления, которые я с разрешенной мне Вами откровенностью позволяю себе высказать. Ваше Величество желает стать во главе армии. Для дальнейших событий по управлению обширным Российским государством необходимо, чтобы армия под Вашим начальством была бы победоносной. Неуспех отразился бы пагубно на дальнейшем царствовании Вашем. Я лично убеждён в окончательном успехе, но не уверен в скором повороте событий. Много напортили существующие командования и скорого исправления ошибок трудно ожидать. Необходимо избрание Вами достойного Начальника Штаба на смену настоящему. Голоса с Западного фронта, доходящие до Кавказа, называют генерала Алексеева. Голос Армии вероятно не ошибается. Назначение великого князя Николая Николаевича наместником Вашим на Кавказ я считаю весьма желательным. Великому князю легче управлять Кавказом, чем простому смертному, таковы уж свойства Востока, Я уверен, что великий князь скоро полюбит Кавказ и его жителей, и жители его полюбят за его доброту и отзывчивость. Но пожелает ли он занять это место? Разжалование его из попов в дьяконы сильно затрагивает его самолюбие и не может не быть для него крайне тяжёлым»[39].
Таким образом, из письма видно, что решение снять великого князя было принято императором в самом начале августа, так как Воронцов-Дашков указывает дату получения царской телеграммы: 10-го августа. Из письма также видно, что Николай II не назвал в письме Воронцову-Дашкову имени начальника штаба (генерала Алексеева), хотя, как видно из черновика письма, это решение было им уже принято. Вероятно, царь хотел услышать мнение опытного и верного сановника, которого считал «близким и доверенным лицом, служащим Престолу и Отечеству с неукоснительной честностью»[40].
Мнение Воронцова-Дашкова насчёт назначения генерала Алексеева полностью совпало с мнением Николая II. Письмо интересно еще и тем, что Воронцов-Дашков приветствует решение царя отправить Николая Николаевича на Кавказ, но не по причине деловых качеств великого князя, а из-за политической целесообразности: «Великому князю легче управлять Кавказом, чем простому смертному, таковы уж свойства Востока». Следующая далее фраза поражает своей необычностью: «Пожелает ли он занять это место? Разжалование из попов в дьяконы сильно затрагивает его самолюбие». То есть пожелает ли великий князь выполнить приказ Государя Императора, пожелает ли он исполнить свой прямой долг? Что стоит за этой фразой? Только ли личное мнение графа о великом князе как о самолюбивом и вздорном человеке? Но если это так, зачем об этом писать царю? Какое это имеет значение: захочет или не захочет тщеславный великий князь выполнить царский приказ? Не предупреждает ли осторожный и умный Воронцов-Дашков императора Николая II о возможных шагах великого князя против Высочайшего решения? Это всего лишь предположение, но в контексте описываемой нами интриги, в условиях постоянных контактов Николая Николаевича с думскими заговорщиками, в условиях демарша министров в пользу великого князя, это предположение кажется все более вероятным. 16 августа Государь извещает о своем решении Воейкова, но не великого князя. «16-го августа, — пишет Воейков, — спустя неделю после говения Государя и Императрицы, Его Величество, при выходе из Федоровского собора, обратился ко мне с предложением сейчас зайти к нему. Когда я приехал в Александровский дворец следом за Государем, он сказал мне, что хочет со мною поговорить, причем предложил сопровождать его во время прогулки по Баболовскому парку. Прогулка эта продолжалась более часа. Государь объявил мне о своем решении вступить в командование войсками, а великого князя назначить своим наместником на Кавказ, на пост, в то время занимавшийся графом И. И. Воронцовым-Дашковым».
Воейков стал доказывать Николаю II всю опасность предпринимаемого им шага, но «Его Величество, тем не менее, упорно настаивал на своей мысли, говоря, что решение он уже принял в самом начале войны (как говорил мне раньше), теперь же считает нежелательным откладывать свое вступление в командование, с одной стороны, из-за неудачных действий и распоряжений великого князя на фронте, а с другой — из-за участившихся случаев его вмешательства в дела внутреннего управления»[41].
Еще более откровенно Николай II объяснил свой поступок матери — вдовствующей императрице Марии Федоровне. Великий князь Андрей Владимирович пишет в своем дневнике: «Когда Ники был незадолго перед отъездом у нее, она долго его молила подумать хорошенько и не вести Россию на гибель. На это он ей ответил, что все его обманывают и что ему нужно спасти Россию — это его долг призвания»[42].
19 августа Николай II извещает великого князя, но лишь о грядущей смене штаба (но не о смещении его самого’), и тот издаёт по этому поводу следующий приказ:
«Высочайшими указами Правительствующему Сенату 18 сего августа назначены: начальник моего штаба генерал от инфантерии Янушкевич — начальником по военной части Наместника Его Императорского Величества, а главнокомандующий Западного фронта, генерал от инфантерии Алексеев — начальником моего штаба. Объявляя о таковой Высочайшей Воле, повелеваю генералу от инфантерии Янушкевичу сдать занимаемую должность, а генералу от инфантерии Алексееву занять и вступить в таковую. Генерал-адъютант Николай»[43].
Генерал А. А. Поливанов: «Назначения эти, объявленные для всеобщего сведения в газетах, были встречены в Государственной думе и в обществе с чувством глубокого удовлетворения. Говорили, что наконец-то энергичный великий князь, главнокомандующий, будет иметь около себя умудренного большим военным опытом советника в лице генерала Алексеева, и что возложением на победоносного полководца генерала Рузского защиты Северного фронта можно считать столицу и военную базу Петрограда вне опасности. Никто еще в публике не подозревал, какой конец последует через несколько дней за этой серией полезных перемен»[44].
То есть ещё 18-го августа решение царя встать во главе армии держалось в тайне.
Только 20-го августа Николай II приказал генералу Поливанову ехать в Ставку и отвезти свое личное послание великому князю. 21 августа генерал Поливанов прибыл в Могилёв, куда из Барановичей была перенесена Ставка верховного командования, и объявил Николаю Николаевичу о грядущем смещении. «Я почувствовал, — вспоминает Поливанов, — свою задачу облегченной, когда, после моих слов о том, что в виду трудного положения наших армий, Государь не считает себя вправе оставаться вдали от нее и решил принять верховное главнокомандование, Николай Николаевич широким жестом перекрестился»[45].
Генерал Данилов пишет далее, что «Государь очень благодарил военного министра за хорошо исполненное «трудное», как он выразился, поручение. Пожалуй, покажется странным, в чем именно заключалась его трудность? Но Двор жил не реальной жизнью, а в мире «воображений!»[46]. Приведенные выше обстоятельства красноречиво опровергают последние слова Данилова. Дело было не «воображениях» Двора, а в вполне явной опасности неподчинения великого князя царскому приказу и объединению его с думскими оппозиционерами в их давлении на правительство.
Преодолев невиданное сопротивление кабинета министров и думской оппозиции, 23 августа Николай II принял на себя верховное командование. Накануне, 22 августа 1915 года, уже фактически в качестве Верховного Главнокомандующего, он провёл заседание в Зимнем дворце по снабжению армии боевыми припасами и снаряжением. В тот же день Император выехал в Ставку. В свой дневник Государь занёс в тот день: «В 10 час. простился с дорогой Аликс и детьми и отправился в путь. Господь да благословит поездку мою и решение моё!»[47].
23-го 1915 года царский поезд остановился в одной версте от города Могилёва, которому и суждено было стать местом новой Ставки — Ставки Верховного Главнокомандующего императора Николая II.
Возле Могилёва состоялась встреча с великим князем Николаем Николаевичем, которому император объявил о своём решении. О том, что царю это было сделать нелегко, свидетельствует его дневник: «В 3.30 прибыл в свою Ставку в одной версте от Могилёва. Николаша ждал меня. Поговорив с ним, принял ген. Алексеева и первый его доклад. Всё обошлось хорошо!»[48].
Это внутренние состояние императора еще раз доказывает, что Николай II до конца не был вполне уверен в лояльности высшего военного руководства и лично великого князя. Здесь же приведём только говорящие о многом слова генерала А. И. Спиридовича: «После отъезда Великого Князя стало как-то легче. Как будто разрядилась гроза. Кто знал истинный смысл свершившегося, крестились. Был предупреждён государственный переворот, предотвращена государственная катастрофа»[49].
В своём письме императрице Александре Фёдоровне Николай II пишет о расставании с великим князем: «И. вошёл с доброй бодрой улыбкой и просто спросил, когда я прикажу ему уехать. Я таким же манером ответил, что он может остаться на 2 дня; потом мы поговорили о вопросах, касающихся военных операций, о некоторых генералах и пр., и это было всё.
В следующие дни за завтраком и за обедом он был очень словоохотлив и в хорошем расположении духа, в каком мы редко его видели в течение многих месяцев»[50].
Однако покорность и добродушие великого князя были только видимыми. С. П. Мельгунов пишет: «Принятие на себя звания верховного главнокомандующего царем явилось большим ударом для великого князя»[51].
Лемке писал, что великий князь предполагал, «что вступление государя в должность верховного главнокомандующего будет только внешнее и до известной доли фикцией, что вызывалось, как ему говорили, соображениями чисто политического характера и желанием стать ближе к армии в момент наивысших её неудач. Он полагал, что останется при царе фактическим главнокомандующим»[52].
То, что полная смена старой Ставки с великим князем во главе была неожиданной, хорошо видно из писем негласного доверенного лица министра иностранных дел С. Д. Сазонова при Ставке, директора дипломатической канцелярии при штабе главнокомандующего князя Н. А. Кудашева. Кудашев регулярно направлял Сазонову письма с отчетами, что происходит в Ставке. 23 августа 1915 года он пишет Сазонову: «Глубокоуважаемый Сергей Дмитриевич! Вчера, 23.08. в 10-ю годовщину подписания Портсмутского мира, совершилось другое очень важное для России событие: отрешение от командования великого князя. До приезда Государя мы все надеялись, что вопрос этот будет перерешен в смысле оставления великого князя во главе армии, что могло бы быть очень легко оформлено, так как по закону, в случае принятия Государем верховного командования, великий князь ipso facto сделался бы начальником штаба Его Величества. К сожалению, по-видимому, этого не желали, и великий князь едет на Кавказ»[53].
О том же свидетельствует генерал-лейтенант П. К. Кондзеровский: «Поздоровавшись со мной, Янушкевич объявил мне, что великий князь больше не верховный главнокомандующий, а он не начальник Штаба, что верховное командование принимает на себя Государь. Я был крайне поражен; если я был отчасти подготовлен к готовящейся смене Янушкевича, то мне и в голову не приходила возможность смены Верховного»[54].
Священник Шавельский приводит следующие слова великого князя Николая Николаевича, сказанные генералу Алексееву в его присутствии: «Яхочу ввести вас в курс происходящего. Ты, Михаил Васильевич, должен знать это, как начальник Штаба; от о. Григория у меня нет секретов. Решение Государя стать во главе действующей армии для меня не ново. Ещё задолго до этой войны, в мирное время, Он несколько раз высказывал, что его желание, в случае Великой войны, стать во главе своих войск. Его увлекла военная слава. Императрица, очень честолюбивая и ревнивая к славе своего мужа, всячески поддерживала и укрепляла его в этом намерении. Когда началась война, Он назначил меня Верховным. Как вы знаете оба, я пальцем не двинул для своей популярности, она росла помимо моей воли и желания, росла и в войсках, и в народе. Это беспокоило, волновало и злило императрицу, которая всё больше опасалась, что моя слава, если можно так назвать народную любовь ко мне, затмит славу её мужа. […] Конечно, к должности, которую Он принимает на себя, Он совершенно не подготовлен. Теперь я хочу предупредить вас, чтобы вы, со своей стороны, не смели предпринимать никаких шагов в мою пользу… Иное дело, если Государь Сам начнёт речь, тогда ты, Михаил Васильевич, скажи то, что подсказывает тебе, твоя совесть. Так же и вы, о. Григорий»[55].
В этих словах слышится не только обида на царя и царицу Приписав им свойства собственной натуры (честолюбие, стремление к военной славе и т. д.), Николай Николаевич пытался снять с себя ответственность. Одновременно бывший Главковерх еще и проверял генерала Алексеева, как тот отреагирует на его намёк о сопротивлении царю. Но в том-то и дело, что для высших военных чинов уход великого князя Николая Николаевича был весьма желателен. Он и его штаб во главе с Янушкевичем всем надоели, всех издёргали и завели армию в непролазную топь поражений.
Любопытно, что и в должности Наместника на Кавказе великий князь Николай Николаевич проявил те же качества, что и в должности Верховного. Генерал А. И. Спиридович писал о его участии в подготовке решающей победы русской армии на Кавказе. «После узнали, что вся операция и штурм Эрзерума были выполнены Юденичем вопреки решению и желанию Великого Князя и его начальника штаба Палицына. Последний приезжал к Юденичу и уговаривал отказаться от операции, но успеха не имел. В конце концов, Великий Князь согласился на операцию только после личного настойчивого доклада Юденича по телефону и под условием, что генерал Юденич возьмет на себя всю ответственность за последствия, которые произойдут в случае неудачи. Юденич отвечал твердо, что он берет на себя всю ответственность. Тут сказалось все. И военный талант и решимость Юденича, с одной стороны, и гражданская трусость Великого Князя при бесталанности его ближайших военных советников, с другой стороны»[56].
Это хорошо видно из подавляющего числа высказываний военных той поры, именно той поры, так как впоследствии, под влиянием политической конъюнктуры, многие из них стали повторять вымыслы о своей скорби, вызванной отстранением великого князя. Тогда же вокруг Николая Николаевича стал создаваться ореол опального вождя. Между тем, конечно, ни о какой опале великого князя после его отставки речи не шло. После вступления Государя в должность Верховного Главнокомандующего был издан «Список Высочайших Особ, находящихся на Императорской Ставке». Эти лица пропускались в Ставку через все посты без всякой задержки. Имя великого князя Николая Николаевича в этом списке стоит на первом месте[57].
Таким образом, став во главе Вооружённых Сил, император Николай II выполнил важнейшую задачу: он стабилизировал ситуацию в верховном командовании, сосредоточив его в одних руках. Теперь оставалось выполнить вторую, не менее важную: стабилизировать фронт.
Причина военно-политическая
Как известно, начавшаяся в августе 1914 года Первая мировая война была с энтузиазмом встречена всеми слоями русского общества, в том числе и либеральной оппозицией. Но энтузиазм либералов был вызван отнюдь не желанием победы русского царя. Либеральная оппозиция была уверена, что война в союзе с «прогрессивными Францией и Англией» неминуемо приведет ее к власти. «Война, которую мы ведем бок о бок с англичанами и французами, — заявил один из лидеров кадетской партии Ф. И. Родичев, — приведет нас к победному торжеству свободы как во внешней, так и во внутренней политике»[58].
Ему вторил лидер кадетов П. Н. Милюков: «Мысль о том, что настоящая война есть освободительная и что борьба за победу есть в то же самое время борьба за лучшее будущее России, сделалась аксиомой для всех прогрессивных общественных мнений»[59].
Тем не менее, всеобщий патриотический энтузиазм и сплочение вокруг царя вынуждали оппозицию временно приостановить свою деятельность. Как писал тот же Милюков в начале войны, все политические амбиции «должны были стушеваться перед общим проявлением чувства здорового патриотизма при вторжении врага в пределы России»[60].
Военные неудачи 1915 года побудили думскую оппозицию вновь возобновить давление на правительство с целью добиться от него больших уступок. Главной уступкой либералы считали дарование «ответственного министерства», то есть правительства, ответственного не перед царём, а перед Думой. Сторонники либеральных реформ вошли бы тогда в новое правительство и возглавили руководство страной. Думские оппозиционеры объединились в «Прогрессивный блок» во главе с А. И. Гучковым. Николай II справедливо счёл этот блок враждебным, стремящимся к власти, и отказался вступать с ним в какие-либо контакты.
Летом 1915 года «Прогрессивный блок» установил контакты с великим князем Николаем Николаевичем, а также с начальником его штаба генералом Даниловым и с некоторыми командующими фронтами и армиями. Великий князь должен был обеспечить лояльность со стороны военной верхушки к действиям «Прогрессивного блока».
«Прогрессивный блок» имел также союзников в лице некоторых царских министров, в частности министра иностранных дел С. Д. Сазонова.
Именно на этом фоне произошла отставка великого князя с должности Верховного главнокомандующего и вступление Государя в эту должность. Этот шаг императора вызвал бурю протеста у некоторых министров. Этот инцидент вошел в историю под названием «министерская забастовка». Главными застрельщиками забастовки были министр иностранных дел Сазонов, военный министр Поливанов и министр земледелия Кривошеин. Все трое убеждали Совет и его председателя графа И. Л. Горемыкина, что отстранение великого князя будет иметь самые катастрофические последствия для России и что нужно, во что бы то ни стало, отговорить от этого Государя. Однако у Горемыкина были все основания сомневаться в искренности этих утверждений.
Действительно, ещё совсем недавно, на заседаниях правительства, эти же самые министры говорили совсем другое. Так, министр иностранных дел Сазонов утверждал, что в Ставке «просто безумные люди распоряжаются», военный министр Поливанов считал, что «логика и веление государственных интересов не в фаворе у Ставки», а министр земледелия Кривошеин заверял, что «если Верховным будет сам Император, тогда никаких недоразумений не возникало бы, и все вопросы разрешались бы просто — вся исполнительная власть была бы в одних руках»[61]. Позже Кривошеин высказался ещё более определённо: «Ставка ведёт Россию в бездну, к катастрофе, к революции».
Мнение министров изменилось сразу же после того, как 6-го августа 1915 года Поливанов огласил перед Советом волю Государя принять верховное главнокомандование. Кстати, этим Поливанов нарушил повеление Николая II, который сообщил ему о своем решении под секретом, запретив придавать его огласке. Поливанов не только нарушил волю монарха, но и предварил свое сообщение следующими словами: «Как ни ужасно то, что происходит на фронте, есть ещё одно гораздо более страшное событие, которое угрожает России». «Это сообщение военного министра, — писал помощник управляющего делами Совета министров А. Н. Яхонтов, — вызвало в Совете сильнейшее волнение. Все заговорили сразу, и поднялся такой перекрестный разговор, что невозможно было уловить отдельные выступления. Видно было, до какой степени большинство потрясено услышанной новостью, которая явилась последним оглушительным ударом среди переживаемых военных несчастий и внутренних осложнений»[62].
События обострились ещё больше 20-го августа после заседания Совета министров в Царском Селе, на котором присутствовал Император Николай II. Анна Вырубова так вспоминала об этом: «Ясно помню вечер, когда был созван Совет Министров в Царском Селе. Я обедала у Их Величеств до заседания, которое назначено было на вечер. За обедом Государь волновался, говоря, что какие бы доводы ему ни представляли, он останется непреклонным. Уходя, он сказал нам: «Ну, молитесь за меня!» […] Время шло, императрица волновалась за Государя, и когда пробило 11 часов, а он всё не возвращался, она, накинув шаль, позвала детей и меня на балкон, идущий вокруг дворца. Через кружевные шторы, в ярко освещённой комнате угловой гостиной, были видны фигуры заседающих; один из министров, стоя, говорил. Уже подали чай, когда вошёл Государь, весёлый, кинулся в своё кресло и, протянув нам руки, сказал: «Я был непреклонен, посмотрите, как я вспотел. […] Выслушав все длинные, скучные речи министров, я сказал приблизительно так: Господа! Моя воля непреклонна, я уезжаю в Ставку через два дня! Некоторые министры выглядели, как в воду опущенные!»[63]
В государственно-административной машине Российской империи любое решение Императора означало немедленное прекращение любых споров и обсуждений. Всё было предельно ясно: Император Всероссийский, Верховный Главнокомандующий прямо, без всяких оговорок объявил министрам свою непреклонную волю. Прямая обязанность членов правительства была немедленно принять эту волю к сведению.
Но на самом деле всё вышло по-другому. Не успел Николай II уехать в Ставку, как на заседании Совета министров стали делаться всё более радикальные предложения.
Морской министр адмирал И. К. Григорович заявил, что раз уговоры на царя «не подействовали», надо обратиться к нему с письменным докладом, в котором излагалось бы мнение Совета министров. Министр иностранных дел Сазонов в самых решительных выражениях одобрил это предложение Григоровича. Горемыкин заявил: «Значит, признаётся необходимым поставить Царю ультиматум — отставка Совета министров и новое правительство». Слова Горемыкина вскрыли истинный смысл слов Сазонова, и вызвали у министра иностранных дел приступ гнева: «Его Императорскому Величеству мы не ставим и не собирались ставить ультиматума, — почти крикнул он. — Мы не крамольники, а такие же верноподданные своего Царя, как и Ваше Высокопревосходительство. У нас не бывает ультиматумов, у нас есть только верноподданнические чувства». А далее пошло разъяснение «верноподданнических чувств». В устах царских министров разъяснение это выглядело по меньшей мере странным.
Министр внутренних дел князь Н. Б. Щербатов: «Мы все непригодны для управления Россией при слагающейся обстановке… И я, и многие сочлены по Совету министров определённо сознают, что невозможно работать, когда течения свыше заведомо противоречат требованиям времени».
Государственный контролёр П. А. Харитонов: «Если воля Царя не вредна России, ей надо подчиниться, если же вредна — уйти. Мы служим не только Царю, но и России».
В ответ на слова Щербатова о невозможности отпускать императора в заведомую опасность, военный министр Поливанов заявил, что этого позволить нельзя, «хотя бы пришлось применить силу»[64].
Обер-прокурор Святейшего Синода А. Д. Самарин: «Трудно при современных настроениях доказать совпадение воли России и Царя. Видно как раз обратное»[65].
Всё напоминало настоящий мятеж министров против императора. В ответ на эти речи Горемыкин спокойно разъяснял, что «для него Царь и Россия — неразделимые понятия, что в его понимании существа русской монархии воля Царя должна исполняться, как заветы Евангелия, что он, пока жив, будет бороться за неприкосновенность царской власти».
Совещание 21 августа закончилось крайне нервно. Яхонтов писал: «Кризис вскрылся, нервность страшная. Много приходилось мне видеть Совет министров в неофициальной обстановке, но ничего подобного никогда в заседаниях не происходило»[66].
Почему поведение и оценки министров так резко поменялись при известии о решении императора, в чём причина этого категорического неприятия царского решения? Почему министры, вопреки логике и их собственному мнению, с такой настойчивостью боролись с решением царя?
Эмигрантский исследователь Г. М. Катков затрудняется ответить на вопрос о причинах министерского демарша. Он пишет: «Трудно понять, что было подлинной причиной этой чрезвычайно эмоциональной — теперь можно бы даже сказать иррациональной — реакции на решение, которое, в конце концов, было достаточно мотивированно и вполне соответствовало статусу монарха. Кроме того, ведь и сам Совет в течение нескольких недель добивался перемен в Верховном Главнокомандовании. С Государем во главе армии координация действий Ставки и гражданского управления, по всей вероятности, улучшилась бы»[67].
Один из главных участников событий, министр иностранных дел Сазонов в своих воспоминаниях не высказал ничего принципиально нового, помимо того, что он говорил на заседаниях Совета министров: «Когда очередь дошла до меня, я высказал мысль, что функции Верховного Вождя всех вооруженных сил Империи гораздо шире, чем обязанности главнокомандующего, так как они охватывают не только фронт, но и глубокий тыл армии, куда глаз главнокомандующего не в силах проникнуть. […] Я прибавил, что совмещение этих двух функций в одном лице рисковало развить значение одной из них в ущерб другой. […] Я полагал при этом, что Верховный Вождь военных сил Империи должен был, по означенным соображениям, пребывать в центре государственного управления, не покидая его в такую ответственную минуту»[68].
Таким образом, ни Катков, ни ряд других исследователей, ни сами участники этих событий (Сазонов, Кривошеин) не дают убедительных объяснений поведению министров.
Между тем, истинная причина министерского демарша заключалась в первую очередь не в том, что император Николай II принял решение возглавить армию. Во всяком случае, те люди в правительстве, которые были инициаторами этого шага, а это в первую очередь Сазонов, Поливанов и Кривошеин, руководствовались иными мотивами, сумев навязать свою волю кабинету.
Понимание причин «министерской забастовки» следует искать опять-таки в тайных связях вышеназванных министров с лидерами «Прогрессивного блока» и их устремлениями к формированию «ответственного министерства», или, как до поры именовали его оппозиционеры, «правительства общественного доверия».
18-го августа 1915 года в газете «Утро России», издаваемой близким к блоку П. П. Рябушинским, появился список лиц, которых блок хотел бы видеть в составе «Ответственного министерства». Кроме известных имён — Милюков, Гучков, Коновалов, — в этом списке числились две фамилии министров императорского правительства: военного министра Поливанова и министра земледелия Кривошеина. Чем же заслужили эти два министра царского правительства такую признательность либеральных оппозиционеров? Думается, что ключевой фигурой здесь был военный министр Поливанов. Поливанов ещё до войны был тесно связан с самым революционно настроенным членом блока Гучковым, о котором Хвостов говорил, что тот «способен, когда представится возможность, взять командование батальоном и маршировать в Царское Село».
«Несомненно, — пишет Катков, — контакты Поливанова и Гучкова имели место. Они были тесно связаны политически, как выяснилось непосредственно после Февральской революции»[69].
Министр земледелия А. Н. Наумов: «У генерала Поливанова установилась тесная дружба с Александром Ивановичем Гучковым, состоявшим продолжительное время главным руководителем думских работ по рассмотрению военных вопросов. Дружба эта привела к двум результатам: с одной стороны, она отняла от генерала Поливанова симпатии Государя, лично не расположенного к Гучкову, с другой, впоследствии вовлекла Алексея Андреевича в совместную революционную работу с Гучковым […] У него (у Поливанова — П. М.) нередко происходили трения с высшими сферами, которые завершились в 1916 году его отставкой. После этого Поливанов был настроен чрезвычайно оппозиционно к личности Государя, что, надо думать, и натолкнуло его на ещё большую близость с Гучковым»[70].
Яхонтов писал, что «за Поливановым всегда чувствовалась тень Гучкова», более того, военный министр один раз даже пригласил Гучкова на заседание Совета. «Не понимаю, чего добивается Поливанов, — записывает Яхонтов. — Он всех науськивает и против великого князя, и против принятия командования Государем, и против Ивана Логгиновича, Уж не своего ли друга любезного г. Гучкова он ладит в спасители отечества»[71].
Ещё до официального оформления «Прогрессивного блока», в ходе дебатов на Советах старейшин Государственной Думы, кадет Милюков и прогрессист Ефремов высказались за скорейшее создание Кабинета общественного доверия. Во главе этого кабинета предлагалась кандидатура А. В. Кривошеина, а министром иностранных дел — Сазонова[72].
Кривошеин был в тесных контактах с Поливановым. На заседании 20 августа Кривошеин заявил в присутствии Государя и министров, что в военное время во главе правительства должен стоять военный министр, прямо намекая на Поливанова. «Сомнительно, — пишет Катков, — чтобы Кривошеин, выдвигавший Поливанова на пост премьер-министра, был вполне искренен. Он знал, что Поливанов не пользуется доверием Государя из-за личных связей с Гучковым. Весьма возможно, что, дебатируя кандидатуру Поливанова, Кривошеин заботился о своей собственной кандидатуре»[73].
С. Д. Сазонов, обладая, как и Кривошеин, определённой информацией от Поливанова, также «заботился о собственной кандидатуре». Сам Сазонов, в своих воспоминаниях, отрицал свои притязания на пост главы правительства: «Наше собрание не осталось в тайне, и на другой день газеты «Речь» и «Колокол», совершенно различных направлений, поместили статьи, упоминавшие о ходивших в городе слухах о трех кандидатурах на пост Председателя Совета министров: Кривошеина, Поливанова и меня. Не знаю, подвергались ли обсуждению первые две кандидатуры. Что касается меня, то о ней никто не говорил и возможность ее мне никогда не приходила в голову»[74].
Но вся логика событий и целый ряд свидетельств даже союзников и почитателей Сазонова свидетельствуют о том, что министр иностранных дел лукавит. Сам Сазонов не отрицает своих действий в пользу общественного правительства, что, в сущности, являлось первой целью «Прогрессивного блока»: «В секретных заседаниях Совета, — пишет он, — мы — и я, может быть, чаще и откровеннее других моих товарищей, за исключением обер-прокурора Св. Синода А. Д. Самарина, горячего патриота и убежденного монархиста — возвращались к вопросу о передаче власти «правительству общественного доверия», давая понять Горемыкину, что в таком правительстве ему не могло быть места»[75].
Итак, Сазонов, что бы он позже ни писал, в те дни был на стороне «Прогрессивного блока», он даже пользуется его терминологией («правительство общественного доверия»). Сам тон Сазонова похож на тон человека, захватывающего власть, а не на министра Его Величества. «Горемыкину в правительстве не место». А кому тогда место? Сазонов не говорит, и может создаться впечатление, что Сазонов просто собирается отстранить Горемыкина как человека, не справляющегося, по его мнению, со своими обязанностями. Однако это не так. Сазонов пишет про Горемыкина: «Глубокий эгоист, но по природе умный, он давно уже понимал, что он являлся, в наших глазах, главной помехой для вступления правительства на новый путь, которого требовали интересы России и настоятельность которого предстала с особенной силой перед всеми в момент мирового кризиса 1914 года»[76].
Иными словами, Горемыкин являлся препятствием для осуществления планов министерской оппозиции по фактическому изменению государственного строя России. Отсюда Горемыкин и «эгоист», и «главная помеха». Но кто же придет на смену Горемыкину? Сазонов этого имени не называет. Но нелепо же думать, что министры-оппозиционеры ведут борьбу за правительство без его главы и без министров! Безусловно, эти кандидатуры были, и, скорее всего, Сазонов занимал среди них не последнее место. Причем, безусловно, эти кандидатуры совпадали, в целом, с «теневым кабинетом» «Прогрессивного блока», если не были им же и составлены. Этим объясняется та настойчивая борьба Сазонова, какую он вел с Горемыкиным именно за сотрудничество с «Прогрессивным блоком».
На заседании 26-го августа Сазонов в полемике с главой правительства открыто поддерживал «Прогрессивный блок».
Сазонов: «Люди, болеющие душой за родину, ищут сплочения наиболее деятельных нереволюционных сил страны, а их объявляют незаконным сборищем и игнорируют. Это опасная политика и огромная политическая ошибка. Правительство не может висеть в безвоздушном пространстве и опираться на одну только полицию. Я буду повторять это без конца».
Горемыкин: «Блок создан для захвата власти. Он всё равно развалится, и все его участники между собой переругаются».
Сазонов: «А я нахожу, что нужно во имя общегосударственных интересов этот блок, по существу умеренный, поддержать. Если он развалится, то получится гораздо более левый. Что тогда будет? Кому это выгодно? Во всяком случае, не России».
Горемыкин: «Я считаю самый блок, как организацию между двумя палатами, неприемлемым. Его плохо скрытая цель — ограничение царской власти. Против этого я буду бороться до последних сил»[77].
Как мы видели из предыдущих строк, так называемый «Прогрессивный блок» действительно стремился к ограничению власти императора. Мог ли этого не знать Сазонов? Не мог. Он мог не знать о тонкостях, но то, что блок стремится к полноте власти, министр иностранных дел не знать не мог, ибо был тесно связан с блоком через Поливанова, лично встречался с представителями блока, а самое главное был в доверительных отношениях с дипломатами Антанты, прежде всего с английскими, которые, как мы убедимся, находились в тесных контактах с лидерами блока.
В доказательство подобных утверждений приведем записи дневника великого князя Андрея Владимировича. Великий князь пишет, что незадолго до того, как Николай II объявил свое решение принять командование, он и великий князь Борис Владимирович встречались с Сазоновым, который с тревогой говорил о положении дел на фронте и о полной дезорганизации командования. «К счастью, — приводит дальше великий князь слова Сазонова, — всему этому скоро будет положен конец. Государь сам вступит в командование армией. Государь уже давно этого хотел, но долго колебался и, наконец, решился». Сазонов высказал при этом некоторое опасение, что всякая неудача падет на Государя и даст повод его критиковать. Ввиду этого ему хотелось знать мнение Бориса, какое впечатление это произведет на войска. Борис высказался весьма категорично, что это произведет такой огромный эффект на армию, подымет ее нравственный элемент и будет встречено с большим энтузиазмом. При этом он добавил, что уход Н. Н. произойдет совершенно незамеченным. […] Я тоже присоединился к мнению Бориса, что впечатление на армию будет огромное, и это имеет, кроме того, еще и другое преимущество, что армия почувствует ближе своего Государя, что при некотором шатании умов будет иметь свои плоды. И Сазонов должен был согласиться, что существовавшее двоевластие в России — вещь не только не желательная, но прямо вредная. Продолжаться такое положение не может, и положить конец этому может только принятие Государем лично командования»[78].
Этот отрывок красноречиво свидетельствует, что вся патетика Сазонова на заседании Совета министров, все его крики о «смертельной опасности» решения Государя — не более чем политический демарш, не имеющий ничего общего с истинными убеждениями Сазонова. Кроме того, не исключено, что, встретившись с великими князьями, министр иностранных дел пытался проверить их лояльность по отношению к царю и верность великому князю. Убедившись в том, что «Владимировичи», старшая ветка династии после потомства Александра III, категорически высказывается в пользу решения императора, Сазонов был вынужден ретироваться и признать спасительными действия Николая II.
Кривошеин и Поливанов, со своей стороны, не могли не знать, что «прогрессисты» в случае отказа императора пойти на их требования, готовы прибегнуть к более решительным действиям, поставив Монарху ультиматум. Для этого им необходимо было сохранять влияние в армии, что было гораздо легче сделать, когда во главе Ставки стояли великий князь Николай Николаевич и генерал Янушкевич, с которыми у блока уже был налажен прочный контакт.
Таким образом, главная причина того, почему министры так воспротивились решению царя, заключалась в том, что в правительстве появились люди, которые считали возможным идти на соглашение с «Прогрессивным блоком» и видели себя среди будущего «ответственного» правительства.
Министры решили вести самостоятельную политическую игру совместно с «Прогрессивным блоком». Это находило понимание и поддержку со стороны великого князя Николая Николаевича и генералов Данилова и Янушкевича. Произошла смычка между «прогрессистской» оппозицией, ведущими министрами правительства и верхушкой Ставки. Эта смычка была направлена против императора Николая II, и он эту смычку разорвал единственным простым решением. «Решение Государя, — считает Катков, — обмануло надежды блока на реформу правительства и разочаровало министров, надеявшихся установить с блоком рабочее соглашение»[79].
Однако думается, что Г. М. Катков в данном случае смягчает оценки. Не «надежды блока на реформу» были обмануты царём, а сорвана первая фаза государственного переворота, намеченного на 1915 год.
Современник тех событий писал: «Великий князь Николай Николаевич являлся стержнем, вокруг которого плелась вся интрига против личности русского Монарха. Сделавши эту предпосылку, станет совсем понятно, почему так цинично взбунтовались министры, когда узнали о желании Государя сослать вел. князя на Кавказ, и конечно наивные доводы ген. Данилова о том, что эти министры боялись неопытности Царя в роли Главнокомандующего, не заслуживают внимания. Эти министры, по всей вероятности, боялись не за армию и Россию, а за провал заговора, в котором, как выяснилось впоследствии, они играли видную роль»[80].
Великий князь Андрей Владимирович записал в своём дневнике: «Кривошеин орудует всем и собирает такой кабинет министров, однотипных и одинаково мыслящих, который был бы послушным орудием у него в руках. Направление, взятое им, определяется народом как желание умалить власть Государя. Об этом очень открыто говорят почти все»[81].
Вот почему министры решились на свой отчаянный шаг. Решено было бороться всеми имеющимися средствами, чтобы заставить царя изменить своё решение. Как это было уже в случае с Сухомлиновым, Мясоедовым, Распутиным, Вырубовой, как это будет потом с Протопоповым и Штюрмером, в августе 1915 года давление на царя шло через огульную критику Председателя Совета министров графа И. Л. Горемыкина, который твёрдо воспротивился «министерской забастовке».
После первого столкновения с Горемыкиным, 27-го августа, произошла тайная встреча членов кабинета с представителями блока. На этой встрече обе стороны пришли к общему выводу, что при нынешнем главе кабинета никаких конституционных перемен произойти не может, а значит, Горемыкин должен уйти. Это стало стратегическим манёвром министерской оппозиции и полностью соответствовало целям «Прогрессивного блока».
Уже 28-го августа, на следующий день после встречи с представителями блока, министры переходят в агрессивное наступление. Главным вопросом обсуждения становится вопрос о перерыве сессии Государственной Думы. В принципе, и Горемыкин, и члены правительства были за перерыв. Но Горемыкин хотел это сделать твёрдо и резко, объявив главной причиной этого перерыва действия «Прогрессивного блока». Министры выступали за мирный перерыв, согласованный с Председателем Государственной Думы М. В. Родзянко, который накануне устраивал самые настоящие драматические сцены, несколько раз выбегая из Мариинского дворца с криками «В России нет больше правительства». При этом министры постоянно проводили мысль, что этот перерыв обязательно должен сопровождаться изменениями в составе правительства, угодными Думе. Кривошеин прямо говорил на заседании:
«Что мы ни говори, что мы ни обещай, как ни заигрывай с Прогрессивным блоком и общественностью — нам все равно не поверят. Ведь требования Государственной Думы и всей страны сводятся к вопросу не программы, а людей, которым вверяется власть. Поэтому, мне думается, что центр наших суждений должен бы заключаться не в искании того или другого дня роспуска Государственной Думы, а в постановке принципиального вопроса об отношении Его Императорского Величества к правительству настоящего состава и к требованиям страны об исполнительной власти, облечённой общественным доверием. Пускай Монарх сам решит, как ему угодно направить дальнейшую внутреннюю политику, по пути ли игнорирования таких пожеланий или же по пути примирения, избрав во втором случае пользующееся общественными симпатиями лицо и возложив на него образование правительства»[82].
Сазонов пугал Горемыкина сценами ужаса на петроградских улицах, массовыми выступлениями рабочих в случае, если Дума будет распущена. «Улицы будут залиты кровью, — кричал он, — и Россия будет ввергнута в пропасть. Разве это нужно! Это ужасно! Во всяком случае, я открыто заявляю, что я совершенно не отвечаю за ваши действия и за роспуск Думы при создавшихся обстоятельствах!»[83].
На что Горемыкин спокойно ответил: «Дума будет распущена в назначенный срок, и никакой крови не будет».
Сазонов, уходя, крикнул: «Я не хочу с этим безумцем (с Горемыкиным) прощаться и подавать ему руку. Он сумасшедший, этот старик». Поливанов, по словам Яхонтова, держал себя по отношению к Горемыкину «совершенно неприлично».
Императрица Александра Фёдоровна писала Николаю II 6 сентября 1915 года: «Сазонов больше всех кричит, волнует всех (даже если его совсем не касается), не ходит на заседание Совета Министров — это ведь неслыханная вещь! Я это называю забастовкой министров»[84].
Результатом этого совещания стало знаменитое письмо министров царю. Письмо это было подписано восемью министрами: Харитоновым, Барком, Кривошеиным, Сазоновым, Щербатовым, Самариным, Игнатьевым и Шаховским. Общий смысл письма сводился всё к тому же: повторялась просьба к царю не возглавлять армию. Но заканчивалось оно следующими словами: «Находясь в таких условиях, мы теряем веру в возможность с сознанием пользы служить Вам и родине».
Письмо министров «совпало» с письмом царю председателя Государственной Думы М. В. Родзянко, в котором тот призывал: «Государь! Вы являетесь символом и знаменем, вокруг которого объединяется народ России. Это знамя не может и не должно быть помято грозой и бурей налетевших невзгод…. Государь! Вы не имеете права перед страной допускать малейшую возможность, чтобы на это священное знамя легла какая либо тень»[85].
В условиях самодержавной России это было неслыханным демаршем, граничившим со своего рода формой мятежа. Именно так его расценил и царь. 15-го сентября по его приказу министры выехали к нему в Ставку. Там их ждал весьма холодный приём. Министров не только никто не встретил на перроне вокзала, не только не подали экипажей, а завтракать им пришлось в буфете вокзала, но и не позвали к Высочайшему обеду. Наконец, министров вызвали к Государю.
Со слов Поливанова, император глухим голосом заявил министрам: «22-го мы расстались в Зимнем Дворце. Накануне вечером я совершенно точно выразил мою волю об отъезде для принятия верховного командования и после этого получил письмо, подписанное многими из вас, с просьбою о том, чтобы я не ехал. Высказываю неодобрение за письмо, удивившее и огорчившее меня. Не сбылось мнение, в нем выраженное, вся истинная Россия со мною, а что говорят в Петрограде и в Москве, мне все равно…
Я имею полное доверие к председателю Совета министров и надеюсь, что он долго останется председателем и что все будут следовать его руководству…
Проведя здесь три недели, я отдохнул головой, душа успокоилась, мысли очистились. В столицах — чад…
Все усилия правительства и всей страны должны быть сосредоточены на мысли о войне. Мы должны отдать все силы и разум войне. Мы должны всех подчинить, принудить к работе по снабжению армии и к достижению спокойствия в тылу. Надо добиться того настроения, которое было в первые десять месяцев войны»[86].
«Все мы получили нахлобучку от Государя Императора за августовское письмо и за поведение во время августовского кризиса», — сказал после встречи с царём И. Л. Горемыкин[87].
Далее начались те же бесконечные споры между министрами и Горемыкиным, но уже в присутствии императора. В конце разговора Николай II, «помолчав немного, тем же глухим и недовольным голосом сказал: «Я вас выслушал и, когда приеду в Царское Село, то там, — делая жест рукой, как бы (разрубая что-то) — решу»[88].
26-го сентября Император Николай II прибыл в Царское Село, и сразу же были отправлены в отставку Самарин и Кривошеин. Затем, в течение декабря 1915 года и по июль 1916 года, было отправлено в отставку и всё правительство. Последними, как ни странно, были уволены самые главные заговорщики среди министров: Поливанов (март 1916) и Сазонов (июль 1916). Это объясняется тем, что Поливанов должен был закончить возглавляемую им работу по организации военного снабжения, а Сазонова всецело поддерживали союзники, чьи интересы тот хорошо умел отстаивать.
Отставка Сазонова произошла в условиях полной секретности. Вот, что пишет об её причинах генерал А. И. Спиридович: «Сазонов слишком усердно принял сторону общественности и Прогрессивного блока. Его истерическое, неприличное поведение в июле и августе 1915 года не было забыто. Таких вещей Государь не забывал. Государь лучше, чем кто-либо, знал и понимал все достоинства и промахи Сазонова. Последней каплей, переполнившей чашу долготерпения Государя, был вопрос о даровании Польше конституции.
Сазонов, заигрывавший с поляками, представил Государю 16 июня проект этой конституции. Государь повелел обсудить вопрос в Совете министров. Последний нашел дарование конституции полякам теперь несвоевременным. Этот факт и решил окончательно удаление Сазонова»[89].
Примечательно, что вопрос о конституции Польши и даже даровании ей автономии в принципе был Государем решён положительно. Николай II считал, однако, что этот вопрос неуместен в условиях лета 1916 года, когда Польша находилась под германской оккупацией. Этого же мнения придерживался и глава правительства Б. В. Штюрмер[90].
Что касается Поливанова, то Николаю II было хорошо известно его сотрудничество с «Прогрессивным блоком». Незадолго до его отставки Государь выразил при всех ему свою немилость. Об этом вспоминал генерал-лейтенант П. К Кондзеровский, который подчеркивал, что Николай II был со всеми окружающими его людьми искренне доброжелателен. «Такое отношение Его Величества было обычным со всеми: доброта, ласка, внимание — это было в его манере, было врожденное.
