Николай II. Отречение которого не было

Петр Мультатули

НИКОЛАЙ II

Отречение, которого не было

*

© ООО «Издательство Астрель», 2009.

© П. В. Мультатули, 2009

ПРЕДИСЛОВИЕ

История знает множество мифов. Эти мифы бывают иногда настолько живучи, что их воспринимают как истину. Мифы эти, конечно, создаются конкретными людьми ради конкретных целей, но затем они начинают жить сами по себе, и бороться с ними бывает крайне нелегко.

При этом, как хорошо сказал доктор исторических наук А. Н. Боханов, исторические мифы, при всём их многообразии, «сущностно разделяются на две группы. Одна включает мифы созидательные, другая — разрушительные»[1].

Важнейшее значение исторических мифов в жизни народов отмечает в своём глубоком исследовании доктор политических наук В. Р. Мединский. «Мифы рождаются в народном сознании. Но их порой используют и политики. А некоторые мифы специально создаются для ведения политической пропаганды. Целью создания подобных мифов является легитимизация власти, полученной в результате переворота или революции»[2].

К числу таковых лживых мифов принадлежит утверждение, что 2-го марта 1917 года император Николай И добровольно, или под нажимом обстоятельств, отрёкся от царского престола. Это утверждение воспринимается как аксиома с марта 1917 года. «Отречение» с момента его обнародования и до сегодняшнего дня является главным обвинением последнему Государю. Уже Михаил Булгаков в «Белой гвардии» устами Алексея Турбина восклицал про Николая И: «Ему никогда, никогда не простится его отречение на станции Дно. Никогда».

Интересно, что уже в этой фразе проглядывается гримаса лжи, которая окружает обстоятельства «отречения» плотной завесой — по официальной версии царь отрёкся не в Дно, а в Пскове.

Уже в наши дни недоброжелатели Николая II, и даже многие ему сочувствующие, ставят в вину последнему царю сам факт «отречения». Так, например, О. А. Платонов, открыто симпатизирующий Николаю II, пишет об «отречении»: «Жертва Царя оказалась для России напрасной и, более того, гибельной, ибо само государство стало жертвой измены»[3].

До сих пор бытует и другая лживая версия происшедшего, суть которой выразил генерал Д. Н. Дубенский, сказавший: «Отрёкся, как будто эскадрон сдал». Таким образом «отречение» вырывается из общего контекста всех предшествующих событий и превращается в личный почин «слабого» царя.

«Все разговоры, — справедливо пишет А. Н. Боханов, — «правильно» или «неправильно» поступил Николай II, когда отрекался от престола, возможны лишь в том случае, если эту тему вырвать из конкретных исторических обстоятельств времени и места»[4].

Между тем удивительно то непримиримое отношение большого количества людей к императору Николаю II. Даже если согласиться с версией отречения императора, то в любом случае нельзя отрицать, что это было сделано им в условиях тяжёлого и упорного противостояния, сделано тогда, когда были использованы все иные возможности сопротивления. Несмотря на это Николая II обвиняют в слабости и отсутствии достаточной воли. Однако история знает примеры, когда отречения подписывались государями в гораздо более лёгких условиях. Так, например, Наполеон отрекался дважды, причём второй раз после Ватерлоо совершенно добровольно, в условиях, когда Франция по его вине проигрывала тяжёлую войну с объединённой Европой и находилась под угрозой иностранной оккупации. Своими отречениями Наполеон не только дважды обезглавливал армию и государство, но и обрекал свою страну на утрату суверенитета. Наполеон, однако, остаётся в истории как «сильный» и «великий» человек.

Тем временем обстоятельства, при которых император Николай Александрович подписал так называемое «отречение» от престола, до сих пор покрыты завесой тайны. До последнего времени никто даже не пытался дать объективную оценку тому странному документу, который до сих пор служит единственным «доказательством» отречения Николая II.

Тем более вызывает уважение группа энтузиастов, далёких от исторической науки, которая в наши дни предприняла смелые попытки поднять эту завесу тайны над событиями в Пскове. Мы имеем в виду в первую очередь исследования, предпринятые А. Б. Разумовым. Эти исследования, на наш взгляд, убедительно доказали, что манифест от 2-го марта 1917 года, якобы подписанный императором Николаем II, является искусной подделкой. Целью этой фальшивки, по нашему мнению, являлось уничтожение многовековой русской монархии.

Однако, несмотря на неоспоримость доводов А. Б. Разумова, они, эти доводы, являются весьма уязвимыми. Причина этой уязвимости заключается в отсутствии официальных экспертиз манифеста, дневников императора Николая II на предмет их подделки, Экспертиз дневников и писем императрицы и так далее. Ясно, что пока такие экспертизы не будут проведены, доводы о подделке манифеста, пусть самые убедительные, будут восприниматься в серьёзных научных кругах в лучшем случае как оригинальная версия, в худшем — как околонаучная фантастика. Между тем разоблачение лживого мифа о добровольном «отречении» императора Николая II является важнейшим фактором в реабилитации легитимного государства — Российской империи, незаконно уничтоженного в феврале-марте 1917 года. В этом уничтожении исторической России приняли участие самые разные влиятельные силы, как заграничные, так и внутрироссийские.

В связи с этим наш труд преследует не узкую задачу доказать фальшивость одного только манифеста от 2-го марта 1917 года, но — гораздо более широкую: показать, что эта подделка стала закономерным этапом в той войне, которую вёл император Николай II с так называемой оппозицией. Задачей оппозиции был захват власти. К 1917 году это стремление уже пересилило в ней все морально-сдерживающие начала, и достижение этой задачи виделось ею любой ценой. В борьбе за власть оппозиция не погнушалась объединить свои усилия с революционными партиями, международными капиталистическими группами, оккультными и сектантскими сообществами и даже с представителями германской военной разведки.

Несмотря на все усилия, к весне 1917 года оппозиции стало понятно, что противостояние с царём заканчивается не в её пользу Весеннее наступление русской армии неминуемо привело бы к успеху, и общими усилиями к концу 1917 — началу 1918 года война для Антанты закончилась бы победой. Естественно, что в этом случае у оппозиции не осталось бы никаких шансов для осуществления планируемого ею переворота. Напомним, что ещё во время русско-японской войны «легальный марксист» П. Б. Струве писал, что «если русские войска одержат победу над японцами, то свобода будет преспокойно задушена под крики «ура» и колокольный звон торжествующей Империи».

Оппозиция хорошо понимала, что наступление, запланированное на апрель 1917 года, приведёт к тем же результатам. Поэтому революция в феврале — марте 1917 года стала для оппозиции вопросом жизни и смерти. Со своей стороны необходимость революции именно весной 1917 года остро ощущали все союзники оппозиции: русские революционеры, масоны, американские банкиры, иллюминаты, сионисты и германские правящие круги. Для них победа Антанты, а значит и России, означала бы крах всех их представлений о будущем новом мировом порядке. Они хорошо понимали, что самодержавная Россия никогда этого нового мирового порядка не допустит.

Оппозиция и её союзники так же хорошо понимали, что необходимый для них государственный переворот должен обязательно закончиться свержением императора Николая И. Его свержение и последующее убийство стали необходимым условием для победы планируемой мировой революции. Однако, осознавая это, организаторы переворота учли уроки 1905 года. Они хорошо понимали, что открытая новая революция, тем более в разгар тяжёлой войны, будет незамедлительно подавлена войсками. Поэтому решено было оставить способы открытого противостояния и добиться успеха путём тайного пленения императора и лишения его власти. При этом заговорщиками была поставлена ещё одна задача — этот захват и низложение Государя должны были носить обязательно характер внешней легальности происходящего. В глазах русского народа и всего мира свержение императора Николая II и последующее уничтожение монархии в России должны были носить внешне естественный характер. Для этого требовалось отречение императора от престола, но такое отречение, которое бы не передало престол следующему монарху, а привело бы к исчезновению монархии как института.

Добиться этого было очень сложно. Заговорщики, в отличие от того, что они впоследствии писали в своих многочисленных мемуарах, хорошо знали подлинный характер Николая II. Они знали, что царь никогда добровольно не пойдёт ни на какие принципиальные уступки, противные его совести и убеждениям. Поэтому тяжелейшей задачей для организаторов переворота стали не только захват царя, но и получение от него манифеста об отречении.

В этом вопросе огромную помощь заговорщикам оказал высший генералитет Ставки Верховного Главнокомандования во главе с генерал-адъютантом М. В. Алексеевым и военные круги в Петрограде. Именно военная верхушка стала той силой, которая оказала перевороту неоценимую услугу.

С помощью военных кругов заговорщикам удалось захватить император# по пути из Ставки в Петроград и доставить его в подконтрольный Псков. Однако захват императора не означал ещё его согласие на отречение. Именно в этот момент заговорщиками был осуществлён невиданный по своему цинизму и по своим пагубным последствиям подлог: подделка манифеста об отречении императора Николая II.

В своей работе мы пытаемся ответить на вопросы, как Россия пришла к этой роковой дате 2-го марта, как и почему заговорщикам удался их подлог, мог ли Николай II отречься от престола в пользу великого князя Михаила Александровича, что стало причиной того, что Россия, находясь в одном шаге от великой победы, рухнула в бездну братоубийственной войны?

Час за часом попытались мы проследить роковые 10 дней с момента отъезда Государя из Царского Села в Ставку и до отъезда Гучкова и Шульгина из Пскова. Разумеется, мы не претендуем на то, что нами разрешены и освещены все вопросы, касающиеся тех трагических дней. На сегодняшний день это практически невозможно, из-за той непробиваемой стены лжи, которая заслоняет от нашего взора подлинные исторические события. Надо учесть, что ложь стала неотъемлемым спутником участников и соучастников свержения Государя. Лгали революционеры, лгали думские оппозиционеры, лгали царедворцы, лгали генералы Ставки, лгали английские лорды и американские бизнесмены, лгали большевистские историки и либеральные писатели.

Вся эта ложь преследовала только одну цель — скрыть навсегда то, что произошло в Пскове 2-го марта 1917 года, навеки закрепить представление об императоре Николае Александровиче как об клятвопреступнике. Это надо было лжецам для того, чтобы никогда более не допустить возрождение державной исторической России. Мы попытались пробить эту непробиваемую стену лжи, взглянув на события девяностолетней давности. Как это удалось, судить читателю.

Сегодня разоблачение лживого мифа об «отречении» императора Николая II от престола, может быть, важнее, чем это было сто лет назад. Ибо сегодня, когда наш народ мучительно ищет пути выхода из нравственного тупика, когда идёт осознание им своих корней, когда всё больше людей начинают понимать суть мученического подвига святого Царя-Страстотерпца, клевета в отношении него приобретает всё более яростный характер. Восстановление исторической правды о последнем русском царе означает грядущее восстановление великой Российской державы.

В заключение мы хотим пояснить, что все даты, касающиеся истории дореволюционной России, даются нами по юлианскому календарю. Все даты, касающиеся событий в Западной Европе и послереволюционного периода отечественной истории — по григорианскому.

ЧАСТЬ 1

ПРОЛОГ

Глава 1

Принятие Николаем II верховного главнокомандования: военные и политические причины

Одним из самых малоизученных эпизодов биографии императора Николая II и истории Первой мировой войны является принятие царём верховного главнокомандования в сентябре 1915 года. Большая часть историков и исследователей царствования Николая II объясняли этот поступок императора в лучшем случае свойствами его благородной натуры, а в худшем — влиянием императрицы и Распутина. В любом случае, почти все сходились на том, что этот шаг был роковым и привел к окончательной потере царём контроля над политической ситуацией в стране. Подобный вывод основывался на большом количестве воспоминаний участников тех событий, военных, государственных и общественных деятелей[5].

Между тем объективное исследование обстоятельств принятия Николаем II верховного главнокомандования приводит нас к выводу, что император руководствовался в своем решении совершенно иными причинами, что решение он принял сам, под влиянием происходивших опасных событий на фронте и в тылу. Выясняется также, что критика царя, изложенная в мемуарной литературе, в основном исходила от людей пристрастных или несведущих, а потому не могущих быть объективными. Сама их критика большей частью основывалась на дезинформации и ложных слухах.

Выясняется также, что большинство людей, причастных к событиям лета-осени 1915 года, оказались впоследствии причастными к событиям февраля-марта 1917 года.

Исходя из вышесказанного, нам представляется безусловно необходимым начать наше повествование именно с тех причин, по которым император Николай II принял верховное главнокомандование.

Говоря об этом, следует выделить две главные причины: 1) военную причину, вызванную событиями на фронте, и 2) военно-политическую, вызванную ситуацией в Ставке, правительстве и Государственной Думе летом-осенью 1915 года.

Военная причина

К началу 1915 года германское верховное командование пришло к осознанию того, что его первоначальные планы на быстрое завершение войны провалились. Ни на Западе, ни на Востоке германцам не удалось одержать полной победы и вывести хотя бы одного противника из войны. В декабре 1914 года в Берлин пришла информация, что Италия и Румыния ведут тайные переговоры с Антантой о вступлении в войну против стран Серединного Союза. Время работало против Германии и её союзников. Исходя из этого, Генштаб Германии принял решение нанести сокрушительный удар на Восточном фронте и вывести из войны Россию. Это же понимали и австро-венгры, потерпевшие тяжёлое поражение от русской армии в Галицийской битве 1914 года. Австрийский фельдмаршал Конрад писал немецкому генералу Фалькенгайну 27 декабря 1914 года: «Полный успех на восточном театре является решающим фактором для всей ситуации — это чрезвычайно экстренное обстоятельство. Быстрое решение и быстрое исполнение этого решения абсолютно необходимы для предотвращения выступления против нас нейтралов»[6].

Относительно спокойная обстановка на Западе позволяла кайзеру перебросить на Восток новые силы и приступить к подготовке новой глобальной операции на этом фронте.

Общий план Вильгельма II и его верховного командования сводился к тому, чтобы в 1915 году одним мощным ударом вывести Россию из войны, принудить её к сепаратному миру или к капитуляции, но в любом случае уничтожить её войска. Разработкой плана руководил такой выдающийся германский военный стратег, как генерал-фельдмаршал П. фон Гинденбург.

Пока Гинденбург готовил свой план, русское командование планировало второе вторжение в Восточную Пруссию. Начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Ю. Н. Данилов оценивал положение как «весьма прочное». Русское командование задумало на весну 1915 года сразу два наступления: в Восточной Пруссии и через Карпаты в Венгерскую долину.

Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич согласился с планом генерала Данилова, и приготовления по нему начались. Между тем положение с вооружением и с продовольствием в русской армии было не из лучших. Особенно опасным было положение с боеприпасами, которых катастрофически не хватало. Если норма на одно артиллерийское орудие составляла 1000 снарядов в день, то на январь 1915 года это количество снизилось до 200 выстрелов. Главной причиной этого было отсутствие артиллерийских парков и недостаточная производительность русских военных заводов по производству снарядов. К тому же русское Военное ведомство совершенно не было готово к такому размаху войны и не сумело обеспечить фронту бесперебойную доставку снарядов в нужном количестве. Кроме нехватки снарядов, ощущалась нехватка и винтовок, хотя гораздо в меньшей степени. Взятые в большом количестве трофейные австрийские винтовки не подходили по своему калибру под русские патроны, и их приходилось сжигать.

Боевые действия в Восточной Пруссии зимой 1915 года не принесли ощутимого успеха ни одной из сторон. Зато начавшееся зимой-весной 1915 года русское наступление на Юго-Западном фронте увенчалось крупной победой: была захвачена австрийская крепость Перемышль, взят Львов, а в апреле русские войска перешли Карпаты и вышли в Венгерскую долину. Отсюда начиналась прямая дорога на столицу Австро-Венгерской империи — Вену.

Над Австро-Венгрией в очередной раз нависла угроза поражения. Её потери были огромны — 400 000 человек убитыми и ранеными, 348 000 пленными.

Однако и силы русских были на исходе. Они также понесли тяжёлые потери — 200 000 человек убитыми и ранеными. Кроме того, в ходе карпатских боёв русская артиллерия растратила практически весь свой запас снарядов. Принимая эти обстоятельства во внимание, Ставка 28 марта отдала директиву 3-й и 8-й армиям прекратить наступление и укрепиться на западе Карпат.

В этот момент Гинденбург нанёс свой ошеломляющий удар. Немцы тщательно и умело подготовились к предстоящему наступлению. Подготовка к операции шла в глубокой тайне. Мероприятия по маскировке сосредоточения войск были продуманы до мелочей. Против России были сконцентрированы мощные силы германской армии. Если в 1914 году против Франции было направлено 79 % германских сил, а против России только 21 %, то к лету 1915 года на Западном фронте осталось всего 60 % германских армий, а на Восточном — 40 %[7].

Это соотношение могло бы быть еще хуже для России, так как Гинденбург предлагал перебросить на Восточный фронт до 60 % германских армий, но Вильгельм посчитал, что при снарядном кризисе, охватившем русскую армию, и таком значительном перевесе германской артиллерии, выделенных сил будет достаточно, чтобы сокрушить русских.

Главнокомандующий 3-й армией генерал Р. Д. Радко-Дмитриев, на войска которого был направлен главный удар германцев, докладывал в Ставку, что немцы сосредотачивают против него огромные силы. Радко-Дмитриев предлагал немедленно отвести войска, чтобы их сохранить. Но Ставка запретила генералу совершать отход. Великий князь еще жил недавними успехами своих войск, и сама мысль об отступлении казалась ему невозможной. Военный историк А. А. Керс-новский так оценивал эту позицию Николая Николаевича: «Ставка предпочитала скорее истребить все свои армии, чем уступить одну гуцульскую деревушку»[8].

28 марта английская разведка через военного министра лорда Китченера предупредила русское командование о готовящемся прорыве фронта. Однако и это предупреждение осталось без внимания.

19 апреля на русские войска в Карпатах обрушился ураганный огонь германских орудий. Всего за время четырехчасовой артподготовки немцы выпустили 700 тысяч снарядов. Это была самая большая концентрация артиллерии за всю Первую мировую войну. Началось самое крупное в ходе мировой войны наступление немцев.

Русская артиллерия молчала. Накануне немецкими диверсантами был взорван в Петрограде завод по изготовлению трубок для снарядов. Снарядов у малочисленных русских пушек практически не было. Под ураганным огнем противника русские несли страшные потери: численность дивизий сокращалась с 16 тысяч до 500 человек в день!

Германский артиллерийский кулак смял русскую оборону в районе Горлицы, и XI-я германская армия генерала А. фон Макензен устремилась вперед по Галицийской равнине. Находившийся тогда в войсках генерал А. И. Деникин вспоминал потом: «Весну 1915 года я запомню на всю жизнь. Тяжелая артиллерия немцев уничтожала целые линии русских окопов вместе с их защитниками. Мы не отвечали, так как нам нечем было отвечать. Наши полки, совершенно истощенные, отбивали штыками одну атаку за другой. Кровь текла непрерывно, ряды становились все реже и реже»[9].

Кроме прорыва на центральном направлении, немцы вели наступление в Карпатах и в Восточной Пруссии. Над русскими вооруженными силами нависла угроза общего окружения. Но даже в те дни Ставка продолжала неадекватно реагировать на происходящее.

Великий князь Николай Николаевич запретил отступать и связал руки способным армейским генералам. Эта тактика приводила к тому, что армейский командир, будучи прикрепленным к какой-нибудь географической точке, с обязательным «ни шагу назад!», оставался один на один с превосходящим противником.

Когда Николаю Николаевичу все же стало ясно, что сопротивляться при пятикратном перевесе противника, с молчащей артиллерией, не имея ни одной укрепленной позиции в тылу, просто безумие, и Радко-Дмитриев 30-го апреля получил разрешение отвести свои войска, положение было уже катастрофическим на всех направлениях. Николай Николаевич снял генерала Радко-Дмитриева с должности главнокомандующего 3-й армией, а генерала Драгомирова — с должности начальника штаба Юго-Западного фронта. Наказаниям подвергались именно те генералы, которые пытались противостоять губительным планам Главковерха.

Еще 14-го мая русские оставили Львов, а 22-го мая — Перемышль.

Между тем, по верному замечанию генерала Головина, «выход был только один: отвод всех армий вглубь страны, чтобы спасти их от окончательного разгрома и для того чтобы было с кем после восстановления снабжения продолжить войну. Но русская Ставка очень долго не могла на это решиться».

Великому князю казалось, что отступление вызовет недовольство в армии и обществе, плохо скажется на его собственной репутации, а потому он продолжал губительное упорство, обрекая армию на неоправданные потери.

Николаю Николаевичу было всегда свойственно бояться ответственности. Желая хоть как-то оправдать свое неудачное ведение войны и отвести огонь критики от себя, Николай Николаевич принялся активно муссировать слухи об «измене». Так родилось дело об «измене» жандармского полковника С. Н. Мясоедова.

В декабре 1914 года в Главное управление Генерального штаба явился некий подпоручик Колоковский и сообщил, что он отпущен немцами из плена для связи с их старым агентом Мясоедовым. Мясоедов был арестован, судим военно-полевым судом и приговорен к повешению. Командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов не утвердил приговор, так как считал вину Мясоедова не доказанной, но тут вмешался великий князь и самолично утвердил приговор: 19-го марта 1915 года Мясоедов был повешен. С. П. Мельгунов верно писал: «Можно считать неоспоримо доказанной не только невиновность самого Мясоедова, но и то, что он пал жертвой искупления вины других. На нем в значительной мере отыгрывались, и прежде всего отыгрывалась Ставка»[10].

Невиновность Мясоедова впоследствии подтвердилась допросом уже советской контрразведкой германского разведчика времен Первой и Второй мировых войн В. Николаи, который показал: «Я не верю утверждениям, что было доказано сотрудничество в России полковника Мясоедова с германской разведкой. В Германии об этом ничего неизвестно. Его имя я знаю только как одного из успешнейших помощников русской разведки против германской разведки во время нахождения до войны в приграничном местечке Вирбаллен»[11].

Вслед за Мясоедовым Ставка активно поддерживала думскую кампанию по обвинению в шпионаже военного министра генерала В. А. Сухомлинова. Обвиняя этих лиц в измене, великий князь тем самым как бы указывал обществу и армии «истинных» виновников того, что русские войска проигрывают войну.

В начале августа немцы начали штурм русского укрепленного района — Ковно. Бои носили упорный характер. В разгар боев комендант ковенской крепости генерал-от-кавалерии В. Н. Григорьев самочинно отправился за «подкреплениями», бросив на произвол судьбы своих солдат. Григорьева судили и приговорили к 15 годам крепости.

К середине августа все Царство Польское было отдано противнику, а с падением Брест-Литовска началась сдача Литвы. 4 пали Ковель и Владимир-Волынский, 8 — Гродно. Вся линия Неман — Буг развалилась. Русской Ставкой овладела паника.

В этот момент стратегия великого князя «Ни шагу назад!» была заменена на стратегию бездумного отступления, якобы по примеру 1812 года. При этом русское командование совершенно упускало из виду, что на дворе был XX век, а не эпоха наполеоновских войн. То, что было оправдано век назад, полностью устарело. Примечательно, что когда немецкому генералу Гофману, одному из сотрудников Гинденбурга, указали на опасность тотального русского отступления и об участи Наполеона, последний воскликнул: «Если бы Наполеон имел железные дороги, телефон, автомобильные конвои, телеграф и аэропланы, то он бы до сих пор был бы в Москве»[12].

То, что понимал Гофман, не понимала русская Ставка Николая Николаевича. Хаотичное и массовое отступление сопровождалось массовым изгнанием населения с насиженных мест. При отходе сжигались дома, пастбища, засеянные пшеницей поля. Все этой действовало крайне угнетающе как на войска, так и на угоняемое в тыл население. «Зрелище от пожаров было грандиозное и незабываемое, — вспоминал участник боёв барон С. А. Торнау. — Огнем беспощадно уничтожались целые цветущие районы. Население выгонялось с насиженных мест и должно было бежать вглубь России, погибая по дороге от голода и эпидемий. Самая жестокая и бессмысленная страница войны — началась»[13].

Толпы беженцев, испытывая лишения и страдания, начинали ненавидеть власть, прибывая на места временного проживания, где они ничем не были обеспечены и, в свою очередь, вызывали ненависть местного населения, и эта ненависть перекидывалась опять-таки на существующий строй.

Довершением этого паникерского стратегического и политического бесплодия стали решения Главнокомандующего и начальника штаба Янушкевича о массовом выселении евреев и немецких колонистов из прифронтовых территорий. Эти действия были вызваны действительными отдельными фактами пособничества германским войскам как со стороны немецких колонистов, так и со стороны еврейского населения. Доказательством этому служат признания бывшего руководителя кайзеровской разведки и одного из руководителей разведки нацистской Германии Вальтера Николаи, сделанные им на Лубянке во время допроса его советской контрразведкой в 1945 году. Николаи показал: «Еврейское население, проживающее на границе, в России действительно использовалось нашей разведкой для агентурной работы в пользу Германии»[14].

Но, во-первых, это были, по признанию самого Николаи, низшие слои еврейского населения, они не могли нанести большого вреда русским войскам, а во-вторых, среди солдат русской армии были и евреи, и немцы, и литовцы, и поляки — многие из которых воевали геройски.

Русский офицер Георгий Гоштовт писал: «В 4-м взводе служат три немца, два поляка, один литовец и один еврей — все в мирное время бывшие примерными солдатами, теперь же на войне оказавшиеся, кроме того, и честными, и храбрыми. Я вспоминаю о некотором беспокойстве, о том, как они себя будут вести на войне. Я полагаю, что основания быть уверенными в солдатах, т. н. инородцах, следующее: объединяющая служба, прежде всего Императору, форма и традиция, совершенно захватывающая солдата, то важное, что на войне нет места племенной нетерпимости; о ней просто не знают — существует лишь «хороший солдат» и «плохой солдат»[15].

В августе 1915 года великий князь Николай Николаевич довел до сведения командования и начальников гарнизонов следующее предписание: «В целях обеспечения войск от вредных действий еврейского населения, Главнокомандующий приказал при занятии населенных пунктов брать от еврейского населения заложников, предупреждая жителей, что не только в период занятия нами данного населенного пункта, но и после очищения его заложники будут казнены, что в случае надобности и приводить в исполнение»[16].

Массовое выселение, бездумное и хаотичное, несло только вред армии и государству, причем этот вред был гораздо более тяжек, чем вред от шпионажа. Прибывающие в места проживания евреи были предоставлены самим себе, пользовались свободой передвижения. Озлобленные и обворованные, они пылали лютой ненавистью к императорскому строю и вскоре стали прекрасным материалом в руках своих агрессивных сородичей из революционного лагеря. Таким образом, русская Ставка своими руками создала в глубине России пятую вражескую колонну.

Между тем Ставка более не контролировала ситуацию. Удара по одной дивизии было достаточно, чтобы заставить отступать целую армию. Летняя кампания имела для России катастрофические последствия. Как писал историк Керсновский: «В кампанию 1915 года были уничтожены кадры регулярной русской армии. Отныне армия превратилась в ополчение. Потери этой злополучной кампании можно было пополнить, но их нельзя было заменить».

Генерал Головин в своих научных военных изысканиях дал точные сведения о том, что произошло с русской армией летом 1915 года под руководством верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Ставка, пишет Головин, «слишком поздно решилась на отвод наших армий вглубь страны. Это запоздание стоило много лишних жертв. В этом легко убедиться, если вспомнить цифры потерь Русской армии за этот период. В летнюю кампанию 1915 года Русская армия теряет убитыми и ранеными 1 410 000 человек, т. е. в среднем 235 000 в месяц. Это рекордная цифра для всей войны. Средняя величина потерь в месяц для всей армии равняется 140 000. Пленными в ту же кампанию Русская армия теряет 976 000 человек, то есть по 160 000 человек в среднем в месяц. Если же взять только май, июнь, июль и август, то для каждого из этих четырёх месяцев потеря пленными в среднем возрастает до 200 000. Среднее же таковое число в месяц для всей войны исчисляется в 62 000 человек»[17].

Британский военный агент в Петрограде подполковник А. Нокс доносил в Лондон: «Силы русской армии велики только на бумаге. К несчастью действительная сила составляет лишь одну треть штатной. […] Шестьсот пятьдесят тысяч ружей — вот всё, что имеет сейчас Россия для защиты своей границы от Ревеля до Черновиц, протяжением в 1000 миль. Весь вопрос в недостатке ружей»[18].

Катастрофа приближалась неумолимо. В этот момент во главе армии встал император Николай II.

Поражения на фронтах и отступление армии вызывали у Николая II чувства невыносимой горечи. Его горячо любимая армия отступала под ударами германцев, и этому отступлению не было видно конца. Посещая постоянно действующую армию, начиная с 1914 года, Государь проникся чувством собственной ответственности за положение дел на фронте. Его армия, оставленная всеми, брошенная союзниками на произвол судьбы, истекала кровью, и долг императора был быть с нею. Такова была позиция царя.

Николай II понимал, что великий князь не справляется с возложенной на него задачей. Надо сказать, что это было очевидно не только императору. Это понимали многие военные, это понимали и многие члены правительства, и даже оппозиционеры. Так, председатель Государственной Думы М. В. Родзянко был вынужден признать: «Вера в в. к. Николая Николаевича стала колебаться. Нераспорядительность командного соcmaвa, отсутствие плана, отступление, граничащее с бегством, — всё доказывало бездарность начальника штаба при Верховном — генерала Янушкевича»[19].

Другой думский оппозиционер октябрист Н. В. Савич был более категоричен: «Будущее казалось безнадежным, тем более, что под влиянием постоянных поражений у распорядителей судьбами армии должна была выработаться битая психология морально сломленных, духовно побежденных людей. Перемены в высшем командовании становились желательными, необходимыми, если мы вообще хотели продолжать войну»[20].

Сам Николай Николаевич был настолько потерян и деморализован, что просил царя сместить его с высокого поста.

«Бедный Н., — писал Николай II императрице Александре Фёдоровне в письме от 11 мая 1915 года, — плакал в моём кабинете и даже спросил, не хочу ли я его заменить более способным человеком. Я нисколько не был возбуждён, я чувствовал, что он говорит именно то, что думает. Он всё принимался меня благодарить за то, что моё присутствие успокаивало его лично»[21].

«Летом 1915 года, — вспоминает А. А. Вырубова, — Государь становился всё более и более недоволен действиями на фронте великого князя Николая Николаевича. Государь жаловался, что русскую армию гонят вперёд, не закрепляя позиций и не имея достаточно боевых патронов. […] Я помню вечер, когда императрица и я сидели на балконе в Царском Селе. Пришёл Государь с известием о падении Варшавы; на нём, как говорится, лица не было. Он почти потерял своё всегдашнее самообладание. — «Так не может продолжаться, — воскликнул он, ударив кулаком по столу, — я не могу сидеть здесь и наблюдать за тем, как разгромят мою армию; я вижу ошибки — и должен молчать. […] После падения Варшавы Государь решил бесповоротно, без всякого давления со стороны Распутина или Государыни, стать самому во главе армии; это было единственно его личным, непоколебимым желанием и убеждением, что только при этом условии враг будет побеждён»[22].

Нависшая военная катастрофа и неспособность Ставки под руководством великого князя Николая Николаевича её предотвратить стали главной причиной того, что император Николай II принял решение самому встать во главе вооружённых сил империи.

В принятии этого решения сказались также и личные качества императора, о которых хорошо пишет дворцовый комендант генерал В. Н. Воейков: «Самыми главными чертами Государя были его благородство и самоотверженность. Ими объясняется решение Царя принять на себя верховное командование армией, дух которой был поколеблен неудачами и которую он хотел воодушевить своим присутствием, думая, что в такие трудные для Родины дни он должен взять ответственность и пожертвовать собой»[23].

Но кроме военной составляющей, была ещё одна, не менее важная причина, побудившая царя отстранить великого князя. Этой причиной была поступавшая Николаю II информация о политической активности Николая Николаевича и его контактах с оппозиционными правительству силами.

Анна Вырубова писала: «Государь рассказывал, что великий князь Николай Николаевич постоянно, без ведома Государя, вызывал министров в Ставку, давая те или иные приказания, что создавало двоевластие в России»[24].

Э. Н. Гиацинтов писал о великом князе Николае Николаевиче: «Он не очень почтительно относился к Государю и хотел играть роль и как будто даже претендовал на то, что он может заменить Государя и быть Николаем III»[25].

Адмирал А. Д. Бубнов, которого никак не заподозришь в нелояльности к Николаю Николаевичу, писал: «Когда стало очевидным, что верховное управление страной не способно справиться со своей задачей и его деятельность может привести к поражению, великий князь — во имя спасения родины — отказался от чрезмерной осторожности и начал выступать с решительными требованиями различных мероприятий, но вскоре за этим был смещен»[26].

Великий князь Андрей Владимирович писал в своем дневнике: «Можно пока лишь строить догадки о том, что Ники стали известны какие-то сведения относительно Н. Н.»[27].

Наконец, сам Государь, перед отстранением великого князя сказал, похлопывая рукой по папке с какими-то бумагами: «Здесь накопилось достаточно документов против великого князя Николая Николаевича. Пора покончить с этим вопросом»[28].

В. Н. Воейков: «Вмешательство Ставки в дела гражданские в ущерб делам военным стало все возрастать. Корень этого зла лежал в том обстоятельстве, что, когда писалось положение о Верховном главнокомандующем на случай войны на нашем Западном фронте, предполагалось, что во главе армии будет стоять лично сам Государь. При назначении Верховным Главнокомандующим великого князя Николая Николаевича вопрос этот был упущен из вида, чем и воспользовался генерал Янушкевич, чтобы от имени великого князя вмешиваться в вопросы внутреннего управления. Это породило ненормальные отношения между Ставкой и верховным правлением государства; некоторые из министров, желая застраховать свое положение, ездили на поклон в Барановичи, где получали предписания, часто противоречащие Высочайшим указаниям. Немалую роль играли в Ставке и журналисты, за ласковый прием платившие распространением путем прессы популярности великого князя, искусно поддерживаемой либеральными кругами, у которых он стал сильно заискивать после пережитых им в 1905 году волнений»[29].

Тот же Воейков приводит слова прославленного полководца М. Д. Скобелева про великого князя Николая Николаевича-младшего, сказанные в 1877 году: «Если он долго проживет, для всех станет очевидным его стремление сесть на русский престол. Это будет самый опасный человек для царствующего императора»[30].

О тесных связях великого князя и думской оппозиции свидетельствует даже генерал Ю. Н. Данилов, сторонник великого князя и союзник оппозиционного «Прогрессивного блока». Данилов сыграет впоследствии немалую роль в событиях февраля 1917 года. А в 1915 году он поддерживал тесные связи с Гучковым и его сторонниками в правительстве, Кривошеиным и Сазоновым. С этими же министрами поддерживал тесную связь и Николай Николаевич.

«В период войны, — пишет Данилов, — войдя в более близкое соприкосновение с действительностью и испытывая всё возраставшую тревогу за самую возможность при создавшихся условиях довести войну до благополучного конца, великий князь Николай Николаевич имел основания ещё более утвердиться в мысли о необходимости принятия мер к возбуждению во всём русском народе необходимого «пафоса» путём закрепления за ним дарованных ему политических прав и сближения власти с общественными силами… Желая сделать попытку спасения положения, великий князь открыто высказался в пользу течения, уже давно возникшего в пределах Совета Министров и находившего необходимым коренным образом изменить взятую политику путём привлечения к власти общественных сил и духовного сближения с народом. Движение это, как известно, возглавлялось Главноуправляющим Земледелием А. В. Кривошеиным и поддерживалось Министром Иностранных дел С. Д. Сазоновым»[31].

В свою очередь Сазонов был явным фаворитом западных союзников, прежде всего англичан. Между тем союзники играли важную роль в Ставке великого князя. До конца 1915 года они имели большое влияние на русское верховное командование. Главнокомандующий русской армии великий князь Николай Николаевич находился под сильнейшим влиянием союзного командования. «Верховный Главнокомандующий, — писал позже генерал Н. Н. Головин, — со свойственным ему рыцарством решает стратегические задачи не с узкой национальной точки зрения, а с широкой союзнической. Но эта жертвенность обходится России очень дорого. Русская армия теряет ежегодно свыше 1 000 000 человек, и что делает эти потери особо чувствительными — это то, что они выпадают на кадровый состав армии»[32].

Как писал полковник Генерального штаба П. Н. Богданович: «В лице великого князя Николая Николаевича главнокомандующий союзными армиями заслонил собою русского главнокомандующего»[33].

В своих воспоминаниях Гиацинтов, бывший во время Мировой войны офицером русской армии, писал: «Главнокомандующим был великий князь Николай Николаевич, который, как я считаю, был более французом, чем русским, — потому что он мог пожертвовать русскими войсками совершенно свободно только с той целью, чтобы помочь французам и англичанам»[34].

Свое влияние на русское командование союзники оказывали через своих военных представителей при русской Ставке.

Анализ имеющейся информации позволяет сделать вывод, что летом 1915 года между великим князем Николаем Николаевичем, частью думской оппозиции, ее сторонниками в Совете Министров и представителями союзных правящих кругов возникла согласованность действий. Эта деятельность была направлена против императора Николая II.

«Решение Николая II, — писал Г. М. Катков, — взять на себя Верховное Главнокомандование было, по-видимому, его последней попыткой сохранить монархию и положительным актом предотвратить надвигающийся шторм. Решительный шаг Государя подавал какую-то надежду на восстановление традиционной связи между монархией и армией. Николай II справедливо считал, что, занимая пост Верховного Главнокомандующего, он сможет возродить, усилить личную преданность ему генералитета, офицерства и простых солдат»[35].

Отстранение великого князя от должности Верховного Главнокомандующего и удаление его из Ставки были осуществлены царём в условиях строжайшей секретности. Николай II до самого последнего времени не сообщал великому князю о том, что принятие им, то есть царём, верховного командования, автоматически означает фактическое удаление великого князя из действующей армии. Этот факт также говорит о том, что Государь не был уверен в том, какие ответные шаги предпримет великий князь.

Об этом также свидетельствует черновик письма, которое Государь написал великому князю, но так никогда не отправил. Приводим его целиком: «Великому Князю Николаю Николаевичу. Теперь, что прошёл год войны и что неприятель занимает большое пространство нашей земли, я пришёл к решению принять на себя верховное командование армиями. Сознаю вполне ответственность и исключительную трудность предстоящей задачи. Полагаюсь во всём на помощь и милость Божию, а также на героическое упорство наших войск. Претерпевший до конца спасется! Начальником моего штаба я избрал генерала Алексеева. Тебя назначаю наместником на Кавказе и главнокомандующим Кавказской армией ввиду недомогания графа Воронцова. Георгию теперь во время войны там не место. Уверен, что ты примешь это важное назначение, как видимое свидетельство того, что мои чувства к тебе ни малейшим образом не изменились и что ты пользуешься полным моим доверием. Если ты считаешь нужным отдохнуть, можешь воспользоваться непродолжительным отпуском — на Кавказе, например в Боржоме. Передай генералу Янушкевичу и генералу Данилову мою благодарность за их службу и за посильные их труды. Надеюсь дать им другие назначения. Прошу тебя поставить обо всем в известность генерала Алексеева, с тем чтобы он наметил выбор нового генерал-квартирмейстера, главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта и других. Зная, насколько ты ценишь князя Орлова, отдаю его в твое распоряжение и думаю, что он будет тебе полезным помощником по гражданской части. Все намеченные перемены произойдут по моему приезду в Ставку около 14 августа. Одновременная извещаю графа Воронцова»[36].