Иранцы. Личный опыт

— Ты не понимаешь! Я в это время всегда нарочно надеваю все светлое. И джинсы! Чтобы только не подумали, что я заодно с этими сумасшедшими.

Но мы собирались идти вместе с родственниками Камбиза, которые Ашуру воспринимают более чем всерьез — значит, и одеваться следовало соответственно.

В дни Ашуры народ выносит на улицы чай, молоко, суп или еще какую-нибудь еду и бесплатно раздает прохожим. Такая пища называется «назр». Данный поступок считается богоугодным, и угощающие получают от него не меньше удовольствия, чем угощаемые. Назр могут раздавать и в знак особой благодарности Аллаху: например, в определенный день года, в честь излечения ребенка от тяжелой болезни или потому что долгожданный ребенок наконец-то родился и т. п.

У дверей нас встречает Каве — младший брат Камбиза с подносом в руках, на нем с десяток стаканов с теплым молоком. В семье Камбиза четверо детей: Камбиз (старший), Насиб (его сестра, у которой недавно родилась чудесная девочка), Неда и Каве. До Каве родился еще один мальчик, умерший в младенчестве. Семья раздает назр в честь рождения Каве — мать была счастлива, что у нее родился еще один сын.

Всюду иллюминация, яркие плакаты с изображением Хусейна и стенды поменьше, перед которыми ставят свечи и загадывают желания. Кое-где блеют несчастные барашки — ближе к утру их заколют, чтобы раздать назр беднякам.

В палатках раздают назр помельче, туда же приходят, чтобы помолиться и чего-нибудь попросить. Причем приходят, как правило, с детьми! Ашура — настоящий детский праздник. Все дело в несчастном Али Аскаре — его считают покровителем младенцев. Считается, что ребенка (даже очень маленького) надо сюда обязательно принести посмотреть на процессию, и тогда малыш не будет болеть.

На улицах время от времени попадаются «колыбельки Али Аскара», закрытые зеленым покрывалом. Обыкновенно оно истыкано булавками с денежками, чтобы сбылось желание. Куда денежки деваются потом, неизвестно…

Двигаемся дальше. Даже не двигаемся, а бежим. Меня тянет за руку Неда — ей 21 год, но девушка весьма себе на уме, прекрасно говорит по-арабски и неплохо по-английски, а учится на пиарщицу. После пятнадцати минут знакомства она уже расспрашивала меня, «каков вкус любви» и почему я ношу кольцо на правой руке, когда замужние иранки носят его на левой. Впрочем, спасибо ей, что протащила-таки меня по десятку улиц.

О приближении процессии извещает грохот барабанов и тарелок и протяжное «нохе» — ритмичная песнь на особый мотив об истории мученичества Хусейна. Эти песни бывают разными — и читают-поют их и на фарси, и на арабском. Самые красивые — на стихи Хафиза. Когда-то певец должен был отличаться весьма зычным голосом, нынче же на помощь пришли микрофоны и громкоговорители.

Во главе процессии движется стена из железа (решетка, увешанная имитацией «щитов», «мечей» и т. п.) с плюмажем из перьев. Все это тащит на себе по улицам один (!) человек. Для него это своеобразный способ выразить скорбь (и неплохая тренировка — если он тяжелоатлет). Правда, поднимать и опускать сооружение во время кратких остановок помогают другие люди.

Далее следуют десятки мужчин, ритмично бьющих себя по плечам цепями. Связка цепей заканчивается деревянной ручкой — чтоб удобней было из руки в руку перекидывать. Хотя некоторые используют сразу две связки или хлещут себя двумя руками для пущего эффекта.

Потоков крови на улицах я, честно признаюсь, не заметила. Хотя народ старался вовсю — как минимум куча синяков скорбящим обеспечена. Зрелище завораживает, но не пугает и чем-то отдаленно напоминает массовую утреннюю зарядку советских времен. Главное — ритм!

Женщины тоже могут присоединиться к процессии. Цепями они себя не бьют, зато ритмично ударяют в грудь. Не на манер Тарзана, конечно, а раскрытой ладонью правой руки — в сердце. То же самое, кстати, делает и большинство зрителей, словно поддавшись гипнозу. В толпе мужчин попадаются и маленькие мальчики, иногда переодетые под Али Аскара. Они тоже старательно бьют себя цепями, но, конечно, не настоящими.

Детей на улицах столько, что исчезает всякое чувство опасности. И скорби — по крайней мере если речь идет об иностранке. Я смотрела на все это с широкой улыбкой, пока Бехруз был занят фотографированием. И только через несколько минут до меня дошло, что мои знакомые на происходящее реагируют совсем по-другому. Растроганная Бехназ плакала чуть не в голос, Фатима, по всему видно, была готова к ней присоединиться, а Неда, втаскивая меня чуть не под самые цепи, стиснула мою руку и прошептала: «Молись, молись! Ну что же ты?» Я послушно зашептала по-русски… таблицу умножения.

Как немного надо этим людям! Мне подавай чудеса и спецэффекты. Им довольно доморощенного представления, разноцветных флагов, стучащих барабанов и рева громкоговорителей. Похоже, я им завидую…

Самое интересное ждало впереди. В одной из процессий принимали участие четыре маленьких мальчика, тащивших то, что должно было символизировать колыбель невинно убиенного Али Аскара. Считается, что прикоснувшийся к ней исцеляется от всех болезней. И вот, не успела я толком осознать, что происходит, как Фатима схватив меня за руку и потащила вперед — прямо на крутящиеся цепи. Колыбелька-то в глубине, а народ вокруг — в религиозном экстазе. Никто, конечно, не собирается меня убивать, но мне ж немного надо — нечаянно получить цепью по башке, и… Иранцы — народ привычный, а я уворачиваться не умею. Все же добрались мы до несчастной колыбели, руку мою маман к ней приложила, разрыдалась — с чем мы и вернулись назад.

Уф! Миновав еще процессий шесть (в каждом городе их устраивают по несколько сотен), свернули на какую-то улочку — и увидели двигавшееся на нас гигантское сооружение. Называется оно «чехель-барг» — «40 светильников». Внутри стеклянных ламп, расставленных на длинных полках, горят свечи — красиво невероятно.

После ужина с многочисленными родственниками из обоих семейств за традиционным «софре», расстеленном на полу (ужинали, естественно, тоже чьим-то назром, таков уж обычай), в три часа ночи мы вернулись домой. Бедняжка Бехназ отправилась к друзьям на всю ночь варить тот самый назр для бедных под названием «халим» — нечто, подозрительно напоминающее нашу овсянку, с кусочками той самой ягнятины, которая еще недавно так протяжно блеяла на тегеранских улицах.

Следующая ночь Ашура, собственно, и есть ночь поминовения Хусейна. В этот день надо выйти из дома хотя бы с одной свечой в руках. Иранцы к этому подходят очень ответственно. Процессии прекращаются, и народ выходит на главные улицы с сотнями свечей. Кто поставит свечек больше, тому больше и воздастся. Где их ставят? А везде! На дороге, на тротуарах, на бордюрах, крепят к стенам, к заборам. «Ашурашные» свечки — специальные — с двумя фитилями, вверху и внизу, поскольку ясно, что подсвечников для них не полагается. Через полчаса улица, заполненная сотнями людей, превращается в светящийся храм, в котором звучат тихие молитвы…

Каждый старается кто во что горазд, сооружая целые скульптуры из свечей. Один юноша даже капал расплавленный воск себе на руку, стараясь написать слово «Хусейн». В такой толпе не развернуться. Тем более что мы опять повстречали дорогих будущих родственничков — семью Камбиза, жениха Бехназ. Так я и знала: мне эта встреча даром не пройдет.

На углах улиц устанавливаются своеобразные очаги с портретами имама Хусейна и, естественно, «священным огнем». Как ни крути — а персы как были огнепоклонниками, так ими и остались. Огонь закрыт решеткой — чтобы твои желания исполнились, надо к этой решетке прикоснуться. Но сквозь толпу не пробиться, да я туда и не собиралась. Но вот Камбизова маман Насрин решила иначе. Хватанула меня железной рукой и потащила (как мне тогда показалось) прямо в огонь. Решеточка красивая, витая, ее издалека не видно. А я, скажу вам честно, открытого огня боюсь смертельно. И где-то за метр до очага я поняла, что жизнь моя вот-вот завершится самым бесславным образом. К счастью, Бехруз был рядом. Стараясь говорить ровной интонацией, я поведала ему по-английски все, что думала по поводу Ашуры, огня и Камбизовой мамаши. Это произвело на Бехи должное впечатление, и он каким-то чудесным образом сумел убедить добрую женщину увести меня от решетки. К несчастью, потом выяснилось, что сзади стояла и Неда, у которой были все шансы расслышать мою вдохновенную тираду.

Вернемся к свечам, молитвам и романтике. Наша небольшая группка расположилась на бордюре, у пары картонных ящиков — и все немедленно принялись расставлять свечки. Особенно усердствовала Бехназ. В результате она нечаянно подожгла угол коробки. Тушить его пришлось Камбизу, но поскольку под рукой ничего не было — вокруг только воск и бумага — попытки ни к чему не привели. Так мы организовали миниатюрный пожар, и все свечки Бехназ погибли.

Впрочем, пожарчики, большие и маленькие, вспыхивали повсеместно. Дело еще и в том, что свечки народ закупал в зелененьких картонных коробочках, которые бросали тут же, на месте. Надо сказать, наш «храм» был, мягко говоря, замусорен. Воска столько, что ноги скользят, и повсюду бумага и картон. Вся улица напоминала сцены из фильмов о взятии Зимнего. Костры, костерки и одинокие группки недогоревших свечей.

В час ночи полицейские стали потихоньку разгонять народ. До этого они следили за «нелегальными» продавцами свечек. А разве за ними уследишь? Коммерция тут у всех в крови. Пока мы с Бехи снимали местные красоты, к Фатиме подошли два мальчика. Мол, добрая тетя, нам так хочется почтить память Хусейна, а свечки нет… И дала им Фатима по свечке. А ровно через десять минут увидела тех же мальчишек, сбывавших кому-то эти самые свечки по сходной цене.

Ашура вовсе не так страшна, как стремятся изобразить ее мировые средства массовой информации. Иранцы и во время траура всегда готовы найти случай поразвлечься. Для многих это что-то типа первомайской демонстрации, возможность погулять по улицам. Дети радуются звукам барабана и ярким свечам. Есть и те, кого процессии трогают до глубины души. Ну точь-в-точь первомайская демонстрация! А если вас пугает самобичевание — вспомните добрую русскую традицию лезть в Крещенские морозы в ледяную прорубь. Нет, не стоит иронизировать — мы все из одного теста. И так ли уж важны цвета флагов или ритмы религиозных песнопений?

Глава 3. Исламская революция и «Десять славных дней»

У народа один дом — Родина.

(Персидская пословица)

Несмотря на неоднозначное отношение к Исламской революции 1979 года, сложившееся в мире, для персов она является чрезвычайно важным событием. Кто-то не любит революцию, но все равно уважает аятоллу Рухоллу Хомейни, ставшего ее символом. Кто-то не слишком жалует Хомейни, но при этом признает, что у Исламской революции имелись объективные исторические причины.

На Западе Хомейни в чем только не обвиняют: мол, брачный возраст для девочек понизил до девяти лет, молодых людей посылал на верную смерть в ирано-иракской войне, на женщин надел чадру, страну отбросил на сотни лет назад и т. п. Но среди этого много страшилок и мифов, которые не соответствуют действительности. Попробуем разобраться с конкретными фактами. Кем был аятолла Хомейни и какие силы лежали в основе Исламской революции?

Сейед Рухолла Хомейни родился в маленькой деревеньке Хомейн в центральном Иране. Он продолжил семейную традицию, отправившись в Кум, религиозный центр Ирана, чтобы изучать теологию, философию и право. В 1920 году заработал себе звание аятоллы (высший ранг шиитского духовенства) и занялся писательством и преподаванием.

Впервые о Хомейни заговорили в 1962 году, когда он выступил с яркой речью против планов шаха уменьшить число земель во владении духовенства и эмансипировать женщин. В результате своей деятельности в 1964 году был выслан из страны в Турцию, а затем переехал в Ирак, где и оставался до 1978 года.

Уже тогда он занялся подготовкой революции, находясь в постоянном контакте со своими последователями в Иране — бывшими студентами из Кума, сформировавшими ядро антишахского движения. В 1971 году появился первый труд Хомейни, посвященный его концепции исламского правления в Иране. Обеспокоенный шах выразил свое неудовольствие укрывавшим его Ираком — и Хомейни оттуда выгнали. Однако его с распростертыми объятиями приняла демократическая Франция, откуда он и рассылал свои послания.

В Иране он появился в 1979 году, после того как шах с женой были вынуждены навсегда покинуть страну. На то, чтобы взять под контроль всю страну, сторонникам Хомейни потребовалось всего десять дней. Позднее аятолла занял верховный пост страны («факих»), который, правда, не предусматривал ежедневного вмешательства в дела государства. Умер Рухолла Хомейни в 1989 году — провожать его пришло десять миллионов человека, а скорбела по аятолле вся страна.

Разумеется, одного лишь религиозного жара Хомейни для воспламенения революции было недостаточно. Всему виной стала повальная бедность населения и общее недоверие шаху. Простые люди были уверены: шах действует по указке иностранных держав, которых здесь традиционно недолюбливали. Шах тесно сотрудничал с США, закупая у Америки военную технику, и это пугало народ. Когда цены на нефть резко выросли, шах не сумел разумно распорядиться доходами, вложив их вместо социальных реформ в укрепление обороны. Да и в остальном он гнался за западными державами, забегал вперед, не осознавая, что большая часть населения просто не поспевает за ним и не понимает, что он делает. А когда цены на черное золото упали — про бедняков забыл окончательно.

Аятолла тем временем не дремал. Он без устали критиковал шахский режим, рассказывая о коррупции, нарушениях Конституции страны и закона о выборах. Хомейни стал национальным героем, а его арест привел к трехдневным восстаниям в нескольких иранских городах. Почему шах не посадил мятежного аятоллу, не казнил, а попросту отправил в Турцию? Потому что иначе тот непременно обрел бы статус мученика — а в Иране мучеников почитают больше, чем шахов…

Шах повел себя не слишком умно, стремясь остановить народное движение силовыми методами. В одиночку духовенство не сумело бы одержать победу. Однако шахским режимом были также недовольны представители светского среднего класса: специалисты, чиновники, педагоги и интеллектуалы. Как и духовенство (и примкнувшие к нему торговцы и ремесленники), средний класс желал принимать реальное участие в политической жизни страны и возражал против усиливавшихся связей с Америко. Интеллигенции не нравилось, что родная страна стала опорой США в Персидском заливе. Давление со стороны шаха нарастало, и обе группы (духовенство и интеллектуалы) постепенно выработали общий план: уже в 1977 году они были готовы действовать сообща.

Пламя возгорелось из искры: в январе 1978 года в Куме прошла демонстрация в защиту Хомейни. Вмешалась полиция, начались беспорядки, во время которых было убито 70 человек. Находившийся в Ираке Хомейни призвал своих сторонников увековечить память жертв на сороковой день после их смерти (как велят иранские поминальные обычаи). В феврале во многих мечетях страны поминали погибших, а в Тебризе прошла демонстрация. Она также закончилась беспорядками, повлекшими немало жертв.

Так начался цикл поминальных шествий, повторявшихся по всему Ирану каждые сорок дней. К концу лета стало ясно: правительство не в состоянии контролировать ситуацию, и шах объявил военное положение в Тегеране и еще одиннадцати городах. Увы, трения от этого только усилились. Работники множества предприятий в знак протеста против военного положения объявили забастовку: уже через шесть недель экономика была парализована, включая жизненно важную нефтяную индустрию.

К октябрю забастовки и демонстрации слились в единое революционное движение. Хомейни продолжал подливать масло в огонь из Ирака: он зачитывал громкие речи о коррумпированности, несправедливости шахского режима и его зависимости от США. В страну контрабандой ввозились тысячи аудиокассет — идеи аятоллы пришлись по душе как религиозной, так и светской части общества. Как уже было сказано, из Ирака Хомейни вынужден был перебраться во Францию, но от этого влияние его только усилилось — с помощью зарубежных средств массовой информации ему проще стало общаться со своими сторонниками.

В ноябре шах понял: армия не в состоянии справиться с ситуацией в стране, и стал планировать свой отъезд из Ирана. Свои владения он покинул в середине января 1979 года: говорят, что на трап самолета шах поднимался, едва не плача, сжимая в кармане спичечный коробок с горсткой иранской земли. Семье шаха за время изгнания пришлось сменить множество стран, а сам он умер от рака в Египте в 1980 году.

1 февраля под радостные крики многотысячной толпы в Иран вернулся после 14-летнего изгнания аятолла Хомейни. Так начался отсчет «Десяти славных дней», в течение которых его сторонники окончательно сбросили бывшее правительство. Победу революции официально провозгласили 22 бахмана (11 февраля) — сегодня в этот день проводятся масштабные общенациональные демонстрации и другие мероприятия.

Любимую революцию персы отмечают с размахом. Соответствующие программы по ТВ идут не меньше десяти дней: документальные кадры, рассказывающие про спешный отлет шаха из страны. Появление аятоллы Хомейни чем-то поразительно напоминает выступление Ленина на броневике… После пятнадцатого повтора в течение часа начинаешь бурно радоваться тому, что в 1917 году кинематограф не был так развит, как в 1979-м.

За границей ради «Десяти славных дней» культурные представительства и посольства Ирана тоже проводят массу мероприятий — от образовательных лекций до выставок персидского искусства.

В Ширазе мы увидели первомайскую… простите, февральско-исламскую демонстрацию. Запутаться немудрено, уж очень все похоже. Разве что флаги зеленые, а не красные. Один из моих русских друзей даже вспомнил, как сам в детстве ходил на такие демонстрации с друзьями: во-первых, развлечение, а во-вторых — родители у него на оборонку работали, им в этом деле приходилось участвовать волей-неволей.

Кстати, «советская» система действует и у персов. Работники госучреждений выходят на улицы в приказном порядке — причем женщин просят надеть чадру подлиннее и потемнее. А Би-би-си потом демонстрирует «ряды фанатичек», поддерживающих исламский режим… Я лично фанатичек (и даже фанатиков) не видела, не видела и (о чем весьма сожалею) торжественных сожжений портретов дяди Сэма. Идет народ с детьми, машущими флажками, гуляет, веселится, а что на транспарантах написано — все равно не разобрать.

На референдуме, состоявшемся 1 апреля, подавляющее большинство иранцев проголосовали за установление исламской республики. Она получила свой гимн и зелено-красно-белый флаг. Символ посередине — слово «Аллах», оформленное в виде тюльпана; по краям центральной полосы следуют 22 стилизованных изображения словосочетания «Аллах акбар» («Аллах велик»). Символ республики — цветы, является обязательной частью всех официальных выступлений и телепрограмм. И очень хочется верить, что для того, чтобы каждую весну они распускались, землю Ирана больше не придется удобрять кровью.

Глава 4. Похоронные обряды

Мы ненадолго в этот мир пришли

И слезы, скорбь и горе обрели.

Мы наших бед узла не разрешили,

Ушли — и горечь в душах унесли.

Омар Хайям

История похоронных обрядов любого народа тесно связана с историей его религии. С этой точки зрения Иран особенно любопытен. До исламского завоевания главенствующей религией Персидской империи оставался зороастризм — религия поклонения верховному божеству Ахура-Мазде, сошедшемуся в схватке со Злом, которое непременно будет уничтожено.

Ислам всячески боролся с зороастризмом и так в этом деле преуспел, что в настоящее время, как ни парадоксально, самая большая зороастрийская община находится в Индии, а вовсе не в Иране. Хотя здесь существуют определенные скопления зороастрийцев (в частности, зороастрийским центром считается город Йезд) — им даже традиционно отводится одно-два места в меджлисе (иранском парламенте). Древние обряды сегодня, разумеется, соблюдать полностью невозможно, но дух и обычаи религии живы по-прежнему. А потому стоит ненадолго обратиться к седой древности.

Зороастрийцы строго соблюдали каноны ритуальной чистоты: согласно понятиям этой религии, мертвое тело — источник скверны. В то же время вода, земля и огонь — это священные стихии, которые подвергать осквернению ни в коем случае нельзя. В результате возник весьма своеобразный похоронный обряд. Обнаженные тела покойников (позднее одежду на умерших стали только надрезать) приносили на специальную площадку высоко на холме и оставляли на растерзание хищникам и птицам-падальщикам. Иногда площадку делили на мужскую, женскую и детскую части, иногда — нет. Чтобы трупы не «заражали» землю, ее выстилали предохранительным материалом вроде известняка и т. п. Тела прикрепляли к площадке, чтобы животные не растаскивали куски, оскверняя землю и воду вокруг.

Кости считались наименее тронутой скверной частью человеческого тела, а потому позднее помещались в своеобразные костехранилища, выбитые высоко в скалах (а еще в редких случаях в таких мавзолеях хоронили знаменитых правителей).

От древних «похоронных площадок» ничего не сохранилось, зато остались более поздние сооружения, возникшие как раз в эпоху исламского завоевания. Тогда зороастризм, стремившийся защитить свою самостоятельность, оброс массой специальных обрядов, и возникли особые ритуальные строения. «Дохме», которые европейцы окрестили «башнями молчания», — по сути, те же самые площадки на вершинах холмов, только обнесенные круглыми стенами. В центре устраивалось общее костехранилище. Сегодня молчаливые крепости мертвых, куда столетиями не поднимался ни один жрец, хранят угрюмое молчание на окраинах современных городов…

Для опытного скалолаза подъем на одну из башен молчания неподалеку от Йезда труда бы не составил. Я же выдохлась уже на середине тропинки, уходившей вверх под уклоном в шестьдесят градусов. Каким же образом сюда заносили трупы? Бехруз тянул меня вверх, советуя нашим спутникам «никогда не жениться». Забегая вперед, скажу: только поднявшись, мы обнаружили превосходную дорогу с другой стороны башни. Главный сюрприз нас ждал у входа: отверстие располагалось над рукотворным уступом высотой в человеческий рост — чтобы на него взобраться, пришлось попотеть. Туристы сюда обычно не заглядывают, а сами иранцы это место не любят, считая, что оно приносит несчастье. Тишина и красота! А из проема в стене видна соседняя, куда более грациозная и менее доступная, башня.

Площадка, засыпанная камнями, совсем не кажется пугающей. А в бывшем костехранилище валяется бутылка «Спрайта» — остатки чьего-то пикника.

Вдалеке Йезд и… Бехруз делает знак в сторону огороженного участка земли, усеянного массой белых плит, — современное зороастрийское кладбище.

Нынче древний ритуал соблюдать трудно. Но нарушать заповеди своей религии в угоду изменившимся временам зороастрийцы не намерены. Еще Геродот писал, как древние перед захоронением обмазывали тела воском. Сегодня на помощь пришла техника: трупы захоранивают в бетонных могилах.

У входа на кладбище оглушительным лаем нас встречает пес. В Иране собаку видишь не так уж часто, а тем более непривязанную. Робко зовем хозяина: он тут же, неподалеку, в домике сторожа. Едва вышел — как пес замолк: раз с нами разговаривают, значит мы «свои». Сторож похож на любого иранца из сельской местности — тюрбан на голове, традиционное одеяние, рядом трусит нагруженный ослик. Бехруз произносит: «Хаджи, можно нам…» — и тут же осекается. «Хаджи» — традиционное обращение к пожилому мусульманину («тот, кто совершил хадж») и тут оно кажется совершенно неуместным.

Старик согласно кивает, и мы проходим внутрь. Белые плиты зороастрийских могил похожи друг на друга как две капли воды: разве что темные надписи разнятся, да время от времени попадается символическое изображение верховного божества. На некоторых надгробиях курятся палочки благовоний. Внимание привлекает высокая четырехугольная стела с изображением крылатого фаравахара (ангела-хранителя). Он красуется над местом захоронения юноши, погибшего смертью храбрых в ирано-иракской войне. Свои мученики были и у зороастрийцев…

А мы идем назад: поболтать со словоохотливым сторожем и пофотографироваться на его ослике.

Итак, много сотен лет назад ислам принес на эту землю свои обычаи, которые сегодня и главенствуют в Иране. Еще раз подчеркну, что отношение к трауру и оплакиванию умерших в этой стране особое. Иногда кажется, что люди получают особое удовольствие от собственной скорби. А может, все дело в привычке не прятать эмоции?

Потеряв родственника, семья облачается в траур. Причем не имеет значения, близкий это родственник или далекий. Сорокадневную скорбь следует демонстрировать, даже если скончался американский дядюшка, которого уже лет двадцать никто не видел. Причем траур предполагает отмену всех запланированных торжеств, свадеб и т. п. Однако по истечении сорока дней к семье, пережившей потерю, приходят друзья и родственники, которые символически дарят им яркую, разноцветную одежду — как напоминание о том, что жизнь продолжается и грусть не может быть бесконечной. Если речь идет о близком родственнике, данный ритуал проводят по истечении года.

Сообщения о смерти с портретом умершего (хотя лица женщин нередко стыдливо заменяют изображением цветка) помещают в специальных колонках в газетах, расклеивают на стенах своего района, прикрепляют на заднее стекло автомобиля. Родственники и знакомые семьи развешивают на стенах погруженного в траур дома черные полотнища, на которых вязью выведены слова скорби и соболезнования.

Если умирает молодой человек, состоятельные семьи выставляют на соседних улицах несколько «хеджле» — похожих на шатер металлических конструкций в человеческий рост, увешанных множеством красных или зеленых ламп.

Мне довелось побывать на главной площади Тегерана через несколько дней после катастрофы, новость о которой облетела весь мир. Большой военный самолет, перевозивший группу журналистов, сразу после взлета рухнул на один из кварталов столицы. Больше сотни жертв. И если раньше на центральных улицах стояли одна-две хеджле, то теперь центр преобразился: ряды ярких шатров выстроились вдоль тротуаров, поражая и пугая одновременно. Спешащие по своим делам прохожие невольно замедляли шаг…

Всю неделю телепередачи то и дело прерывали особые ролики, посвященные погибшим. И это ничуть не походило на сухую декларацию фамилий, привычных нам со времен терактов. На экране появлялись фотографии людей и множество видеозаписей (погибли и известные телерепортеры), под скорбную музыку сменявшиеся картинами природы. Принимая смерть как данность, иранцы тем не менее не стесняются открыто выражать свою любовь и тоску по ушедшим.

Главное кладбище Тегерана носит название «Бехеште-Захра» («Рай Захры»). Оно занимает значительную территорию возле огромной мечети — мавзолея имама Хомейни. Гигантские размеры неудивительны: по сути, здесь хоронят всех умерших в многомиллионном городе (небольшие кладбища местного значения в расчет можно не брать). Горожанам, правда, приходится довольствоваться крохотными клочками земли размером аккурат с надгробную плиту, порой могилы уходят под землю на два-три «этажа» — иначе места просто не хватит. Тело покойного перед погребением заворачивают в саван — в землю укладывают без гроба, и всегда на боку.

Иранцы верят, что надгробие не должно отбрасывать тени. Именно поэтому типичное мусульманское кладбище напоминает лист, расчерченный на ровные квадраты — горизонтально лежащие плиты. Иногда на них гравируют портреты, иногда — строки из Корана или стихотворений. И везде взгляд натыкается на надписи: «отец», «мать», «сестра», «брат» и еще более печальное — «сын», «дочь». Семейные узы остаются главными для иранца и после смерти. Родственники приходят сюда поговорить с умершими, омыть плиту розовой водой, положить на нее цветы или же просто посидеть рядом, шепотом читая Коран. Больше всего народу тут по четвергам: считается, что этот день надо посвящать своим мертвым.

Мы тихо стоим перед могилой дедушки Бехруза — отца Хоссейна. Пожил он немало, скончался в 102 года. Фатима, плача, кладет цветы на слово «отец», выгравированное на плите. «Посмотри, посмотри, это моя невестка», — касаясь надгробия, она указывает на меня. Не зная, как реагировать на подобное «знакомство», я смущенно опускаю глаза. Хоссейн садится рядом, произносит несколько сур из Корана и тихонько постукивает по могиле — так здесь пробуждают души покойных родственников для неспешной беседы. Мы отступаем на несколько шагов, чтобы оставить его наедине с отцом. Фатима достает коробку с пирожными и раздает их другим посетителям кладбища, возле соседних могил. Они в свою очередь тоже подходят к нам: кто с конфетами, кто с другими сладостями. Делается это, чтобы помянуть умерших: прежде чем отправить в рот угощение, следует произнести (хотя бы про себя) одну из сур Корана.

Кроме традиции поминовения сладостями, существует и традиция «бескорыстного деяния». Считается, в этом мире следует совершать благие дела, не требуя награды — на том свете умершему родственнику воздастся за деяния живых. Для этого на могилу насыпают семена, которые так любят птицы. Ведь в том, чтобы накормить птичку Божию, никакой корысти быть не может…

Над иранскими кладбищами неизменно разносятся траурные песнопения благодаря расположенным по соседству мечетям. Кроме простых могил, существуют и своеобразные мавзолеи богачей. Стена или вытянутое здание делятся на одинаковые комнатки-склепы, вход в которые украшают надписи, сложенные из изразцов. За дверью скрыты все те же могильные плиты и несколько ваз с цветами.

Не только в Тегеране, но и во всех иранских городах особый участок кладбища выделяют мученикам — то есть юношам, погибшим во время Исламской революции 1979 года и Ирано-иракской войны. Их надгробные плиты разрисованы традиционными цветами Исламской республики — красным и зеленым. Рядом установлены стенды, покрытые иранским флагом: там, за стеклом, можно увидеть фотографию погибшего, его медали и личные вещи. Такой вот мемориал под открытым небом… А рядом скамейки — для матерей, привыкших долгие часы проводить у последнего пристанища сыновей.

Общие могилы в Иране не приняты. Все неизвестные солдаты похоронены в определенной части кладбища: у каждого своя могильная плита, пусть и без имени, и свой фонарик, постоянно горящий над ней. Служители кладбища регулярно обмывают могилы и посыпают их одинаковым числом розовых лепестков и зерен.

Стоит еще раз подчеркнуть: траур составляет непременную часть жизни и образа мышления большинства иранцев. О смерти тут думают каждый день и соприкасаться с ней не боятся. Рассказы об иранских мальчиках, разминировавших минные поля собственными телами или с голыми руками шедших на пулеметы, — вовсе не выдумка. Иранцы считают, что жизнь имеет ценность лишь для того, кому есть за что ее отдать. Важно, чтобы после смерти тебя вспоминали добрым словом. А о своих мертвых в Иране, будьте уверены, не забывают никогда!

Глава 5. Свадьба в Персии

Свет и блеск у тебя занимает луна. Прелесть роз пред твоей красотою бледна. Сень души моей — тонкий изгиб твоей брови, Сень подобная даже царям не дана.

Хафиз

Иранская свадьба — дело сложное, ответственное и дорогое. Если женишься — то это на всю жизнь, и обставить такое событие надо соответствующим образом. В сегрегированном обществе поиск спутника жизни чрезвычайно сложен. В столице молодежь пренебрегает многими условностями, однако все равно не принято знакомиться на улице или в ресторане. Юношу и девушку должен как минимум представить общий знакомый. В городках и селениях поменьше молодые нередко встречаются лишь с согласия родителей, а их первый разговор начинается… с предложения руки и сердца.