Иранцы. Личный опыт

Наряду с изобразительным искусством особое значение в Иране придают изготовлению ремесленных изделий: это настоящие (и очень дорогие!) шедевры. На первом месте — ковроткачество. Фабричные ковры не идут ни в какое сравнение с теми, что изготовлены традиционным способом. Качество ковра определяется числом узелков на квадратный сантиметр: чем их больше, тем оно лучше. Например:

Самый простой и недорогой ковер — до 30 узелков на см2;

Ковер среднего качества — 30–50 узелков на см2;

Хороший ковер — от 50 узелков на см2;

Высококачественный и дорогой ковер — до 500 узелков на см2 и больше (хотя такие ковры чаще можно увидеть в музеях, чем в магазинах).

Ковродел-кочевник за день завяжет 8000 узелков, а плетельщик на заводе — до 12 000. Немудрено, что по-настоящему качественные ковры плетут в течение одного-двух лет.

На исфаханском базаре наш взгляд притягивает вывеска на английском: «Ковры-самолеты». Хоть мы и не собираемся ничего покупать, мимо этой лавочки пройти невозможно. Заходим внутрь, и я осведомляюсь у радушного хозяина, на каком ковре тут можно полетать?

— Да вы сами взлетите от счастья без всякого ковра, как только узнаете, какие у нас цены! — смеется он.

Нам приносят чай со сладостями и параллельно читают краткую лекцию о том, как отличить хороший ковер от плохого и какими узорами украшают свои ковры различные кочевые племена. Да-да, ковры кочевников — самые качественные. Им ведомы древние секреты, которые утратили современные ковроделы. Оказывается, каждый цветок на ковре, каждый круг или квадрат, каждый мифический зверь — что-то да означают. Иногда говорят об истории племени, иногда содержат скрытое пожелание счастья владельцу. Нередки и религиозные мотивы (так, лампа на ковре изображает священную лампу из Мекки). Плетельщики ковров в рисунках рассказывают о своей жизни, часто демонстрируют окружающие пейзажи (деревья, животных и цветы — особенно часто лотосы, хризантемы и розы).

Плетут ковры из шерсти. Сначала ее прядут, потом замачивают, моют и сушат. Уже затем окрашивают, чтобы соответствующий оттенок везде был одинаковым. Раньше использовались естественные красители (травы, кожа плодов и т. д.), сегодня иногда применяются искусственные краски, но ими стараются не злоупотреблять. Ковер моют, чтобы его цвета заиграли (иногда для этого тоже используются химикаты).

Ковроделы-кочевники (как правило, плетением занимаются женщины) используют горизонтальные ткацкие станки, так как весят они немного и их легко перевозить с места на место. Из-за простоты инструмента рисунок на коврах не столь изыскан и деталей меньше, зато качество шерсти очень высокое. Естественно, «кочевые» ковры всегда небольших размеров. Кочевники нередко воспроизводят узор по памяти.

Поставщики ковров сегодня чаще закупают товар в деревнях, где в небольших мастерских установлены вертикальные ткацкие станки — на них можно создавать самые разные и куда более интересные рисунки. Узоры делают по образцам или же копируют со старых ковров.

В последнее время городские фабрики и сельские мастерские завалили рынок массой ковров. Их качество остается под вопросом, рисунки повторяются. Но тем не менее кочевников с базара потихоньку вытесняют…

Уходили мы из магазинчика в приподнятом настроении — правда, так и не согласившись приобрести роскошный ковер с бело-голубым узором за десять тысяч баксов.

Кроме ковроткачества в Иране существуют и другие народные промыслы.

В Исфахане большой популярностью пользуется набивка (каламкари): с помощью деревянных печатей на бежевую ткань накладывается черный рисунок, а затем заполняется синим, красным, желтым и зеленым цветами. Позднее из таких каламкаров шьют очень красивые скатерти, халаты, занавеси и т. п.

Местные умельцы также изготавливают блестящие разноцветные изразцы — по этой технологии некогда украшали мечети и другие общественные здания. Древнее искусство, известное еще со времен Кира Великого, достигло своего расцвета при Сефевидах, в XVI в. Сегодня туристы не перестают удивляться чудесам персидской архитектуры — и всегда готовы купить на базаре пару чудесных изразцов на память.

Хороша и персидская керамика, славящаяся с древнейших времен. Особое внимание стоит обратить на искусство под названием «минá» — вазы, тарелки и сосуды, покрытые тончайшим рисунком, как правило, синего или зеленого цвета. Сначала их делают из меди, заранее чеканя нужный рисунок. Затем покрывают белой глиной и обжигают. И только потом расписывают и обжигают вновь. Особая технология обжига делает поверхность чрезвычайно прочной: можно царапать рисунок гвоздем (что нередко проделывают хозяева магазинов на глазах у изумленной публики) — и с ним ничего не случится!

Другой популярный сувенир — «хатам», особая разновидность инкрустации, которой тут украшают все — от шкатулок и рам до шариковых ручек. Узор состоит из крохотных кусочков дерева, меди, кости и т. п., а сверху покрывается лаком.

Иранцы — народ чрезвычайно музыкальный. Кажется, дети тут учатся танцевать раньше, чем ходить. Музыка звучит из каждого автомобиля и окон каждой квартиры. Причем иранцы равно уделяют внимание как классическим и традиционным напевам, так и современной попсе.

Традиционная иранская музыка основывается на уникальных вокальных выступлениях мужчин-певцов (аваз) и использовании традиционных инструментов. Это особая импровизация, где спонтанное построение основано на традициях с очень строгими законами. Стоит отметить, что привычная нам западная музыка в Иране частично под запретом, что нисколько не мешает молодежи слушать ее с большим удовольствием. Но чаще иранцы предпочитают своих поп-исполнителей: до Исламской революции эстрадные выступления были очень популярны.

Нет ничего лучше, чем лететь по шоссе в тегеранском такси под веселые ритмы очередной иранской поп-группы! Есть немало развеселых иранских исполнителей, чью деятельность никто не запрещал. Майкл Джексон с Мадонной тоже без дела не останутся: их нельзя слушать в машине или крутить в ресторане, зато дома можно включать любимые диски на всю катушку. Стоит заметить, что правительство не больно жалует и популярных персидских певцов. Многие из них, так и не принявшие Исламскую революцию, покинули страну и обосновались в Лос-Анджелесе. Они продолжили выступать и писать песни, которые в Иране продаются из-под полы. Лет двадцать назад за «лос-анджелесскую» музыку можно было получить немалый тюремный срок. Сегодня водители лишь понижают громкость магнитолы, если к ним приближается полицейский.

Официальное телевидение и радио, однако, передают исключительно выступления традиционных певцов. Еще в древности в Иране принято было декламировать стихи под музыку. Все иранцы с благоговением произносят имена Шахрама Назери и Мухаммеда Шаджариана — лучших национальных исполнителей, сумевших соединить традиционную иранскую лирику (стихи Хафиза и Саади) с живой музыкой, которая нравится и молодежи. Из музыкальных инструментов чаще всего используется тар (предок гитары), сетара (подобие лютни), томбак (ручной барабанчик), даф (огромный бубен) и т. п. При этом самой большой популярностью пользуются исполнители тюркской («азери»), курдской и лурской музыки, а также песен моряков с побережья Персидского залива.

В стране проводятся и музыкальные фестивали — например, ежегодный Фестиваль иранской эпической музыки (в Тегеране в апреле).

Особые представления, связанные с религиозными событиями, бытовали в Иране с древности — «спектакли» в Ашуру сильно напоминают средневековые мистерии. Современный же театр утвердился в Иране в XIX–XX вв. благодаря усилившимся контактам с Европой. Ставились патриотические и прозападные пьесы. Вопреки распространенному мнению, после Исламской революции театр запрещен не был, и правительство даже поощряет драматургов (хотя они и не имеют права ставить «аморальные» или антирелигиозные пьесы).

Самой большой популярностью в Иране пользуется кино. Масштабы местной киноиндустрии нельзя сравнивать, скажем, с соседней Индией, но иранские режиссеры не раз завоевывали международные награды.

Первый фильм в Иране был снят в 1930 году, и с тех пор их количество исчисляется тысячами. Персидская «фабрика грез» чаще работает на массового зрителя, делая упор на кровавые триллеры: все героини строго соблюдают хиджаб, всякое подобие поцелуев запрещено — и любовные сцены заменяют «разрешенными» потоками крови.

Однако снимаются и признанные шедевры: зарубежные критики обращают внимание на высокую реалистичность иранского кино, внимание к деталям, к теме детей и детства. Среди знаменитых иранских режиссеров (иные из них покинули страну после революции) стоит назвать Аббаса Киаростами («Вкус вишни», «Золотая ветвь» в Каннах, 1997 г.), Мохсена Махмальбафа («Бойкот», «Время любить», «Габбех»), его дочь Самиру Махмальбаф («Школьные доски», специальный приз жюри в Каннах, 2000 г.; «Яблоко», 1998 г.), Маджида Маджиди («Дети неба», номинация на «Оскар» в категории «Лучший иностранный фильм», 1998 г.; «Цвет бога»), Ибрахима Мохктари («Зинат»), Дариуша Мехрджуи («Лейла») и, конечно же, Асгара Фархади (два «Оскара» в категории «Лучший иностранный фильм» — «Развод Надера и Симин» (2012 г.) и «Коммивояжер» (2017 г.).

Новинки иранского кино каждый год демонстрируются на Международном кинофестивале «Фаджр» (в Тегеране в конце февраля; апрельский «Фаджр» посвящен зарубежному кино).

Часть II. Персидские традиции и праздники

Глава 1. Норуз-Пируз!

Бог создал дольный мир наш навсегда таким: Веселье — после бед, благое — за дурным.

Ас-Самарканди

Раз в году зороастрийский дух Ирана воскресает из мертвых. Происходит это в день весеннего равноденствия — когда, согласно персидскому календарю, один год сменяет другой. Иранцы живут по солнечной хиджре, признанной одним из самых точных способов летоисчисления в мире. Первые шесть месяцев — по 31 дню, следующие шесть — по 30. Названия свои, персидские, ласкающие слух: фарвардин, тир, ордибехешт, азар, дей… С грегорианским календарем месяца не совпадают — зато в точности соответствуют датам знаков Зодиака, известным всем любителям гороскопов. Новый год, соответственно, приходится на 20–21 марта — но не абы на какой час (вроде нашей фиксированной полночи). Астрономы до доли секунды высчитывают момент, когда солнце пройдет нужную точку: это может произойти и в три часа ночи, и в два часа дня (так, нынешний 1399 год наступил 20 марта рано утром, аккурат в 7 часов 19 минут 37 секунд по тегеранскому времени).

Норуз (буквально переводится как «новый день») — один из древнейших праздников на земле. Отмечался он аж две с половиной тысячи лет назад (не смотрите на текущую персидскую дату — точка отсчета в иранском календаре несколько раз менялась). Именно для празднования Нового года был выстроен роскошный Персеполь — целый город с двумя дворцами, куда в дни торжеств для приема послов и данников переезжал властитель великой Персии. В течение двух недель роскошно украшенный комплекс становился центром веселья, после чего сановники его покидали (собственно, потому все сооружения Персеполя очень неплохо сохранились). В те времена зороастрийские жрецы были в почете, но вот позднее им пришлось несладко. Завоеватели из арабских стран, мусульмане, стремились полностью уничтожить «конкурирующую фирму» — зороастризм — и во многом преуспели. Но… убить Норуз — это утопия!

В современном Иране к празднованию Нового года готовятся загодя. Считается, начинать новый год надо в чистом доме — и иранские хозяйки в течение двух-трех недель наводят блеск в квартирах. Особое внимание — стеклам. Тегеранские многоэтажки в предпраздничные пятницы (выходной день в мусульманских странах) преображаются: отцы семейств, вооружившись тряпками и ведрами с водой, взбираются на подоконники и до блеска драют окна. Их женам тоже есть чем заняться. Мало генеральной уборки, так надо еще на базар сбегать за самым необходимым: запастись всеми видами орехов, семечек и сладостей, которые традиционно едят на праздник. И, конечно же, купить подарки, ковры и побольше новой одежды, которую перед Норузом вручают детям. Тот, кто встретил Новый год одетым во все новое, непременно получит все, что пожелает.

Но главное впереди. У нас на Новый год принято наряжать елку. Своя «елка» имеется и у персов — накрытый скатертью стол, на котором разложена еда и расставлены различные предметы. Да не просто так, а со значением — каждая вещь что-то символизирует. Называется вся эта красота «хафт-син», или «семь „синов“». «Син» — буква персидского алфавита, с которой начинаются названия семи предметов (в идеале, съедобных и связанных с растениями), обязательных для встречи Нового года. Набор вещей может варьироваться, но в целом хафт-син в городских квартирах персов мало чем отличается от роскошного стола, который две тысячи лет тому назад слуги вносили в покои шаха в первое утро Нового года. Вот они, волшебные символы.

Яблоко (сиб) представляет фрукты и здоровую пищу, должно принести хозяевам красоту и здоровье.

Сладкий пудинг из пшеничных ростков (саману) — символ святости. Это благодарность Богу за дарованную в прошлом году пищу и зерно.

Чеснок (сир) — символ природы и народной медицины, хранит здоровье членов семьи.

Сумах — ягоды этого растения (как считается, цвета солнца) символизируют победу добра над злом, Ахура-Мазды над Ахриманом, а еще служат символом столь любимых иранцами специй.

Дикая олива (сенджед) символизирует любовь.

Уксус (серке) — символ старости и мудрости, дарует столь необходимое в жизни иранцев терпение, а еще — символ чистоты.

Монеты (секе) — как несложно догадаться, представляют богатство.

Если чего-то не хватает, используют гиацинт (сомболь), но вместо него могут поставить и любой другой цветок, например, тюльпан — символ весны и юности. Принято ставить столько цветов, сколько в семье детей.

Есть еще несколько предметов, без которых хафт-син не будет хафт-сином. За неделю-две до праздника иранские хозяйки приносят в дом семена пшеницы или чечевицы и проращивают их на влажной тряпочке — в тарелке или на подносе. В Норуз зеленые ростки (сабзе) украсят праздничный стол, став символом вечного возрождения природы. Ведь первый день Нового года в Иране — еще и первый день весны по персидскому календарю, когда даже в северных областях появляется травка и распускаются цветочные бутоны.

Рядом с зеленью на хафт-син кладут и священный Коран (позднейшее привнесение в традицию), а если семья не религиозна — томик Хафиза, поэта, чьи прекрасные стихи о любви знает наизусть каждый иранец. Рядом ставят зеркало — символ чистоты и спокойствия жизни, в котором отражается свет свечей — символа счастья. Еще на Норуз принято красить яйца (символ плодородия), что иранцы проделывают с большим удовольствием. Матери полагается съесть столько яиц, сколько у нее детей.

Наиболее интересная часть хафт-сина — золотые рыбки, плещущиеся в специальной вазе. За неделю до Нового года во всех магазинах, парках, а то и просто на тротуарах появляются огромные аквариумы и ванночки, где каждый может подобрать себе рыбку по вкусу. Золотая рыбка — символ жизни и приятных сюрпризов, и покупают их по количеству членов семьи. Иногда к хафт-сину добавляют и сосуд с водой, в котором плавает апельсин или мандарин — он символизирует нашу Землю в океане космоса.

Все съедобные части хафт-сина с удовольствием поедаются в течение двух праздничных недель. Дело хозяйки — вовремя заменять съеденное новыми продуктами, ставить новые свечи вместо догоревших и ухаживать за рыбками.

За две недели до Нового года хафт-сины появляются в витринах всех магазинов — и порой это настоящие произведения искусства.

Кстати, в Иране, как и в России, в моду в последнее время входит китайский календарь — с Петухами, Тиграми, Собаками и тому подобным. И неважно, что в Китае Новый год наступает в феврале. Если россиянам позволительно отмечать год Петуха уже в декабре-январе, то почему иранцы не могут праздновать его в марте? В честь такой радости владельцы одного тегеранского бутика однажды даже запустили в свою витрину живых петухов, где те гордо расхаживали на потеху толпе.

Основное зороастрийское действо, предшествующее Норузу, приходится на вечер последнего вторника года. Называется оно «Чахаршамбех-сури», или «Ночь огня». Обычай велит разводить костры и прыгать через них, произнося специальную формулу «Возьми себе мою бледность, отдай мне свой румянец», чтобы огонь забрал все беды и болезни, а взамен подарил радость и силы на весь следующий год. Костерки немаленькие — разбежаться надо как следует. Но это не самое страшное. Прогресс принес иранцам такие чудеса, как петарды, фейерверки и тому подобные радости.

Когда знакомые иранцы меня предупреждали, что за неделю до Норуза по вечерам из дома лучше невыходить, я только отшучивалась: мол, вы по Москве под Новый год не гуляли, у нас тоже стреляют как во Вторую мировую. О нет! Московские фейерверки — это семечки. Пусть наши СМИ непрестанно ругаются по поводу несоблюдения мер безопасности — русский человек свою жизнь хоть немного, но уважает. Иранцы ею не дорожат в принципе. К примеру, мы, запустив какой-нибудь «огненный фонтан», хоть для виду два шага назад сделаем. Персы, невзирая на опасность, плотно его обступят, а под конец еще и ногой по нему поддадут, чтобы он отлетел метра на два, по ходу осыпая искрами всех присутствующих.

Представьте себе двор, до отказа забитый народом (все-таки лишний повод с соседями поболтать — и гулять идут все), над которым беспрестанно свистят снаряды и грохают бомбочки. Летающие бомбочки — самое страшное, поскольку невозможно предсказать, куда эта штука упадет. Еще веселее трубочки, из которых пускают всякого рода снаряды. Да, я не раз видела такое в Москве. Я только не видела, чтобы их направляли в спины болтающим в сторонке соседям…

Вообще, для москвича в фейерверке важен не шум, а яркие, разноцветные узоры в небе. Для иранской души, втайне хранящей приверженность зороастризму, главное — грохот и пламя.

Объясняют они это просто: «Никакой государственный или исламский праздник без салютов не обходится. А у нас — свои обычаи, и мы против этого правительства. Нам нужен огонь, а не салюты!» Поэтому очень популярны те же бомбочки, огненные фонтаны и бенгальские огни (каждый старается взять в руку минимум штук пять одновременно).

Меня потащили во двор, чтобы все рассмотреть поближе. Вначале я только слушала сквозь грохот канонады воспоминания Фатимы о временах Ирано-иракской войны и бомбежках. Потом начала ощущать, что война эта не так далека, как кажется: одна из бомбочек взорвалась чуть не под ногами. Самое забавное, что народу — и старому, и молодому — на все плевать. Смеются, веселятся и детей с собой тащат — не понимают, что ли, что так и убить может?

Фатиме, болтавшей с соседями, было тоже очень весело, пока очередной снаряд не угодил ей аккурат в плечо. Так мы домой и вернулись: на манто — серое пятно, на плече — здоровенный ожог…

Часть фейерверков расстреливают довольно быстро и недостаток шума пытаются возместить громкими криками. Кто-то жмет на гудок автомобиля, кто-то врубает на полную катушку магнитолу, и на всю улицу разносится очередная песня Араша (да, он и в Иране очень популярен).

Наверное, смеяться над иранской молодежью не стоит. Чахаршамбех-сури нынче превратился в своеобразный протест: против жизни, которая превращает тебя в старика, хотя ты еще молод, и против запретов. Молодые люди танцуют на улицах, целуются в машинах и пьют, пусть и не в открытую. Полицейские заполняют город, но предпочитают стоять в сторонке. Вмешательство в эту ночь — себе дороже. При этом по официальным телеканалам о том, что творится в этот вечер в иранских городах, — ни слова. Зато на следующее утро журналисты пустят в эфир всевозможные репортажи о раненых и пострадавших в результате «языческого празднества» и не преминут предложить молодежи развлекаться как-нибудь по-другому.

Пережившие Чахаршамбех-сури собираются на Норуз в семейном кругу. В заранее объявленную минуту все должны сесть вокруг хафт-сина, желательно взявшись за руки. Как Новый год встретишь, так его и проведешь — эта примета международная. Из телевизора льется барабанная дробь и звон литавров — народная мелодия, под которую Норуз приходит уже не первое тысячелетие. После этого все друг с другом целуются, обмениваются пожеланиями здоровья и счастья или произносят молитву.

В первый день Нового года к столу подают особое блюдо — «сабзи-поло» — рис, приготовленный с разными травами, а также специальным образом поджаренную рыбу.

Глава семейства раздает детям новенькие купюры, заранее припрятанные между страничек Корана. Малыши веселятся, слушая истории про Хаджи Фируза — иранского Деда Мороза. Он тоже носит красный колпак с красным халатом и бороду. Только одно необычно: в Иране Дед Мороз — чернокожий! В иранских городах актеры, играющие Хаджи Фируза, по-прежнему выходят на улицу, измазав лицо черной краской — они бьют в бубен или звонят в колокольчики, возвещая победу весны и окончание зимы.

Старшие дарят подарки младшим — это называется «эйди», традиционный дар на Новый год. Работающие иранцы заранее получают эйди от начальников как своеобразный аналог тринадцатой зарплаты, порой весьма существенный.

Первые две недели Нового года иранцы проводят в блаженном безделье — в стране наступают официальные каникулы. Кто побогаче — отправляется отдыхать на Каспийское море или Персидский залив (столица страны Тегеран, где живет около 12 миллионов человек, пустеет почти на треть!). Остальные предаются любимому иранскому развлечению: ходят в гости. Считается, что в эти дни надо увидеть максимальное число друзей и родственников. Сначала старшие приходят к младшим, дети к родителям, подчиненные к начальникам. Далее визиты следуют в обратном порядке — если, конечно, время останется. Если к кому-то зайти не успеваешь, надо непременно позвонить или хотя бы отправить открытку с традиционным пожеланием: «Норуз-мобарак» («Благодатного вам Норуза!») или «Норуз-пируз!» («С веселым Норузом!»).

Тринадцатый день Нового года называют «Сиздах-бе-дар» («тринадцатый к двери»). Его ни в коем случае нельзя проводить дома, поскольку число тринадцать считается несчастливым и в Иране. Все от мала до велика выезжают за город, на пикник, прихватив с собой побольше еды, коврики и любимый самовар. Чтобы забрать из дома все дурное, что накопилось за прошлый год, пророщенную травку, украшавшую хафт-син, полагается бросить в речку или ручей. Молодые девушки, мечтающие о замужестве, завязывают траву узлом, произнося древнюю присказку: «Хочу следующий сиздах-бе-дар встречать в доме мужа, с ребенком на руках». Золотых рыбок также отпускают на волю — в пруд или фонтан.

Второго апреля (или тринадцатого фарвардина по персидскому календарю) мы с семейством просыпаемся в шесть утра, чтобы отправиться в парк Пардисан в окрестностях Тегерана. Позже автомобильные пробки растянутся на километры, так что надо поторапливаться. Время от времени нас обгоняют машины с изрядно подросшей травкой, прикрепленной к крыше или капоту.

Несмотря на ранний час парк полон жизни. Иранцы деловито раскладывают на траве одеяла и… ставят палатки. Палатка (даже если больше двух человек там не поместится, хотя на пикник собралось десятка три) — хит сезона и непременный атрибут современного сиздах-бе-дара. Кроме того, устраивается и импровизированный навес: между деревцами протягивают веревки, на них укрепляют чадру, а то и две-три, и яркое солнце уже не страшно.

Попивая чаек, лениво наблюдаю, как папа режется с родственниками в нарды и в шахматы. Молодежь предпочитает карты, хотя официально они запрещены. Кто-то тянет меня играть в бадминтон — как и игры в мяч (вроде «вышибал» или подобия волейбола), он пользуется у иранцев популярностью.

Идиллию нарушает появление местного патруля — шестерых молодцев в жилетах цвета хаки. Когда они вразвалочку проходят мимо, становится не по себе, хотя нам бояться нечего: алкоголь мы не пьем и даже карты предусмотрительно спрятали. С другой стороны, поддерживать порядок в огромном парке, где занят чуть ли не каждый метр земли — не роскошь, а необходимость.

«Дружинники» уходят, и вновь слышны только веселые крики детей и неторопливая беседа взрослых. Мехса с младшим братом запускают воздушного змея — и я погружаюсь в воспоминания о детстве. А красные, зеленые, синие, желтые змеи продолжают подниматься в воздух, и кажется, что еще немного — и они взлетят выше заснеженной вершины Демавенда.

И право слово — если Новый год начинается так весело, он просто не может не быть счастливым!

Глава 2. Ашура

Никто не вечен в мире, все уйдет,

Но вечно имя доброе живет.

Саади

В шиитском Иране особое внимание уделяют двенадцати имамам («наместникам» Мухаммеда). Наиболее почитаемы — имам Али, имам Хусейн и имам Реза. Их дни рождения объявлены национальным праздником, а дни мученической смерти знаменует обязательный для всех траур.

Первый месяц арабского календаря (мухаррам-аль-харам) по-русски называется «месяцем запретного». Полагается плакать, скорбеть и не грешить (за чем следит и правительство — скажем, практикуемое в Иране денежное возмещение за воровство или убийство возрастает вдвое, если преступление было совершено в это время года). Причина всеобщего траура — произошедшее более тысячи лет назад убийство имама Хусейна, сына имама Али, а также всей его семьи и нескольких десятков преданных друзей. Легенда гласит, что имама предали жители города, куда он с небольшой армией направлялся за подкреплением. Поскольку к нему уже подбиралась другая армия, в которой были не сотни, а тысячи человек, Хусейн позволил своим солдатам идти на все четыре стороны, дабы им не гибнуть в безнадежном бою. Путь он продолжил лишь с семьей и друзьями. Его нагнали и окружили под Кербелой. Началась битва — вернее, резня. Не пощадили даже шестимесячного младенца — сына Хусейна, Али Аскара. Сестру, родителей и сподвижников имама также ждала мученическая смерть. Одному из соратников, пытавшемуся принести смертельно раненому Хусейну воды (окруженный отряд мучился от жажды в пустыне), в отместку отрубили руки и ноги.

Из мученической смерти имама Хусейна шииты сделали культ. Как уже было сказано, для траура и молитв выделяется целый месяц. Улицы и государственные учреждения Ирана завешаны черными и зелеными полотнищами с надписями вроде «Слава мученику Хусейну!» и изречениями из Корана. По всем телеканалам идут беспрерывные молитвы и пересказы печальной истории. Пик скорби приходится на девятый и десятый день мохаррама, которые носят названия «Та’суа» и «Ашура». Основные традиционные процессии проводятся в ночь с Та’суа на Ашуру.

Центральным событием становится специальное представление, которое устраивается даже в самой маленькой деревеньке, не говоря уже о городах. Актеры — простые жители. Часть их надевает зеленые костюмы, символизирующие отряд Хусейна, другая — красные (это цвет войск врага). Участники в деталях разыгрывают сцену окружения и убийства Хусейна: казнь родственников, младенца Али Аскара и смертельный удар, нанесенный имаму ненавистным Шемром. Зрители искренне сопереживают происходящему. Ходят слухи, в глухой провинции актеру, игравшему Шемра, в первые несколько дней после представления из дома лучше не выходить (не то прибить могут).

Не слишком религиозные иранцы в дни Ашуры предпочитают сидеть дома. Туристов в это время тоже по городам не возят: все закрыто, а на улицах из-за процессий километровые пробки. Телеканалы вроде ВВС рассказывают леденящие душу истории про тысячи религиозных фанатиков, которые ходят по улицам городов и хлещут себя цепями до крови. Такой шанс упустить нельзя — и я-таки подбила все семейство «сходить на Ашуру».

Бехруз долго возмущался, натягивая черную рубашку с черными брюками: мол, делает он это исключительно ради меня.

— А что, такая проблема в черное одеться?