Иранцы. Личный опыт

В день моего приезда Бехзад на такси повез нас в горный парк Джамшидье. Очень красивое место: отсюда открывается роскошный вид на Тегеран. По горному склону можно подниматься целый день, а на пути через равные промежутки встречаются рестораны, выдержанные в традиционном стиле иранских провинций. Что для неподготовленного человека (типа меня) неприятно, так это сам подъем, особенно по высоким ступеням, конца которым не видно. Ближе к третьему ресторану я выдохлась, зато мой приятель Пашка, словно горный козел, продолжал прыгать по ступенькам. Бехзад, который в качестве гида исходил этот парк вдоль и поперек, тоже не отставал. И время от времени вежливо спрашивал по-английски, не устала ли я. Я столь же вежливо отвечала «нет», дабы не ударить перед Пашкой в грязь лицом. Впрочем, Бехзад не был бы иранцем, если бы не придумал хитрый дипломатический ход: он задал мне тот же вопрос на фарси. После чего я на ломаном фарси подробно пояснила, что идти дальше не в состоянии. Тут-то Бехзад и завел нас в небольшой ресторанчикпод видом экскурсии.

Любителям гор Тегеран понравится. Зимой у местного населения горные лыжи — самый популярный вид спорта. А летом можно на фуникулере подняться на склоны Точаля. Вы будете вознаграждены великолепным видом на огромный Тегеран.

Фуникулер, на котором мы прокатились к вершине, — одно из самых сильных моих тегеранских впечатлений. В мае в городе нечем дышать: +35 °C, на небе ни облачка, полный штиль. Перспектива поездки в горы казалась особенно заманчивой. Правда, чтобы попасть к фуникулеру, нужно долго идти в гору, но нас выручил вовремя подруливший автобус. Отстояв короткую очередь, покупаем билет на фуникулер и садимся в красный вагончик: два сиденья смотрят назад, два вперед. Выглядит все прилично, хотя исцарапанные окна не мешало бы помыть.

Канатную дорогу еще при шахе сооружали строители из Швейцарии, и безопасность тут до сих пор на высоте — в прямом и в переносном смысле слова. Но касается это лишь техники. За прочим же, как всегда в Иране, следить рекомендуется самому. На очередной остановке кто-то из обслуживающего персонала чуть не забыл закрыть дверцы нашей кабинки перед отправлением (сделать это можно только снаружи). Пришлось громко кричать ему вслед, а то прокатились бы с ветерком…

О-о, какое зрелище перед нами! Каменистые горные склоны, сплошь зеленые внизу, испещрены тропками, по которым вверх взбираются любители горных прогулок. Впереди — заснеженная вершина, позади — серые коробки тегеранских домов. В кабинке мы одни: а значит, можно стянуть с головы ненавистный платок — исламская полиция нас на такой высоте точно не достанет. Не секрет, что тегеранская молодежь точальский фуникулер очень любит: в сумерках так приятно украдкой целоваться в кабинке над горными вершинами.

Посередине пути нас высаживают: я радостно подставляю лицо свежему ветру. Мы оставили лето далеко внизу. Наверху царит ранняя весна, на деревьях только-только появились первые зеленые листики. Лыжники и альпинисты пьют кофе в местном кафе, любуются на открывающуюся внизу панораму Тегерана. За кафе замечаю заросший желтыми одуванчиками холмик — сердце екает, уж больно похоже на Подмосковье. У нас ведь они, как и здесь, только-только появились, а внизу, в городе, одуванчики уже месяц как поседели и облетели.

Снова в кабинку — и вот она, конечная остановка — зима! В манто и платочке холодно. Недаром все лыжники в куртках. Подъемник ведет к настоящим спускам, хотя местные умудряются тренироваться даже в непосредственной близости от фуникулера. Едва увернувшись от очередного сноубордиста, подумала, что погибнуть под чьими-то лыжами в Иране, да еще и в мае, как-то глупо.

Когда мы поднялись чуть выше, Бехи радостно указал на полуголого парня в полосатой майке: «Спорим, что он — русский!» Почти угадал — то был турист из Белоруссии.

Надо сказать, по возвращении майская жара внизу показалась мне даже приемлемой. Все-таки здорово, что в Иране можно за полчаса сменить лето на зиму, а потом вернуться обратно!

И все же тем, кто желает увидеть Персию во всей красе, не стоит задерживаться в Тегеране больше чем на два-три дня. Все самое интересное ждет вас в других городах.

Глава 4. Мандариновые сады Шираза и седая древность Персеполя

По дальним странам мира я скитался,

Со многими людьми я повстречался

И знанье отовсюду извлекал,

Колосья с каждой жатвы собирал.

Но не встречал нигде мужей, подобных

Ширазцам, — благородных и беззлобных.

Саади

Поселение в районе Шираза, расположенного на юге Ирана, существовало еще в Ахеменидскую эпоху, но по-настоящему он расцвел только в XIII–XIV вв. Его называли городом роз и соловьев — ведь именно тут рождались и творили лучшие персидские поэты (Хафиз и Саади), каллиграфы и архитекторы. Позднее ширазские художники и ученые стали ездить по Персидской империи, распространяя знания и помогая украшать другие города. В эпоху Сефевидов в результате нападений и землетрясений город потерял свою ведущую роль. К счастью, в 1750 г. к власти пришел Карим-хан (представитель династии Зендов), сделавший Шираз своей столицей. Он возродил былую славу города и построил великолепную крепость и лучший в Персии базар. Увы, правление Карим-хана было недолгим, и столица переехала в Тегеран. Но и Шираз не пропал — ведь город стоит на пересечении южных торговых маршрутов. Сегодня эти пути не настолько важны, но Шираз продолжает оставаться провинциальным центром, а его сокровища неизменно притягивают туристов.

Нынешний Шираз — город роскошных мандариновых садов. Оранжевые плоды красуются на ветках даже зимой. В Райском саду (Баге-Эрам) и Мандариновом саду (Баге-Наранджестан) можно гулять часами, наслаждаясь видами пальм и фонтанов. В садах стоят каджарские дворцы — некоторые по-прежнему являются административными зданиями, и потому посетителям туда вход запрещен. Во Дворце губернатора можно полюбоваться на зеркальный зал, чудесные изразцы и сложную резьбу по дереву. В Ширазе много красивых мечетей и христианских церквей. Перечислить все нет никакой возможности. Просто постарайтесь попасть хотя бы в одну из них — не пожалеете!

Но главная достопримечательность города — мавзолеи двух великих поэтов — Хафиза и Саади. Особенно хороши они ночью, при полном освещении.

Поэта-философа Саади иранцы любят, чтут и цитируют при всяком удобном случае. Его могила по традици скрыта в тени мандариновых деревьев. На стенах — каллиграфически написанные строки из стихов поэта. Здесь же можно купить сборники стихотворений, переведенных на английский. Перед мавзолеем — бассейн с золотыми рыбками. Именно в него мы дружно бросили свои монетки. Благодарные иранцы туда же нередко кидают даже банкноты — видно, чтобы не обижать поэта мелочью.

Дальше нас ждал храм Любви — могила-беседка Хафиза. В каждом мусульманском доме есть Коран, в каждом персидском к Корану — еще и томик стихов Хафиза. Поэт воспевает любовь, радость жизни и свободу. Стихи хороши даже в переводе, и я с нетерпением жду момента, когда смогу, наконец, читать их на фарси. Именно Хафиза декламировал мне Бехи на той самой видеопленке, на которой я впервые увидела его вживую, за три недели до нашей встречи в Москве. Стихотворение, открытое им наугад, оказалось пророческим: «Ты говоришь, что от твоей любви тебя отделяет тысяча преград. Но на самом деле вас разделяет лишь тонкий занавес — отодвинь его и иди к ней».

Перед входом нас атаковала толпа предсказателей. Их можно встретить повсюду в Иране: в парках, в аэропортах, на главных улицах. Предсказания продаются в разноцветных конвертиках: обычно вас ждет стихотворение Хафиза с прозаическим толкованием. Иногда конвертик выбираешь сам, а иногда для этой цели на руку сажают попугайчика. Я их скупаю пачками, даром что прочитать сама не могу — красивая вязь никак не дается. Гадальщики меня раскусили сразу: после двух купленных конвертов стали предлагать открытки и конвертики даром — видимо, в ходе своеобразной рекламной кампании. Правда, «рекламные» предсказания продавцы выбирают сами, и ничего плохого в них быть не может по определению. Они не прогадали — в благодарность Бехи стал покупать у них конвертики и для себя.

Вооружившись удачей, мы подходим к беседке любви. Скромную могилу украшает один-единственный нарцисс. Сюда приходят просить о взаимной любви и о том, чтобы рассеялись все препятствия на пути к любимой или любимому. Девушка-иранка с томиком стихов в руках замерла в коленопреклоненной позе возле могилы. Что она делает — читает поэтические строки или молится? Здесь, как нигде, понимаешь: истинная религия Ирана не догматический ислам, а заключенная в нем Любовь.

Бехи заходит в беседку и молча прикасается к надгробию. Я — рядом. В отличие от многих мы пришли не просить, а благодарить. За эти годы, за эту минуту, за все то, что еще будет в жизни, ведь мы — молодые, счастливые и влюбленные.

На обратном пути я с умным видом читаю другу Пашке лекцию о любви и о том, что вокруг нее вращается мир. Шаг на мостовую, чтобы сесть в такси — и я внезапно по колено проваливаюсь в канаву. Вся романтика из головы выветривается мигом. Что поделаешь, Иран — страна контрастов!

И все же большинство туристов приезжают в Шираз исключительно ради осмотра главной достопримечательности Ирана — древнего города Перспеполя (54 км от Шираза) и еще более древних Пасаргад. Великолепные колонны и ворота дворцов, искусные скульптуры и барельефы, за тысячелетия, занесенные песками, были вновь открыты археологами в XIX — начале XX в., реставрация продолжается по сей день.

Прежде чем отправляться в Персеполь, едем в Пасаргады. Нынче это унылые руины. Столица Кира Великого (только не произносите это имя в Персии по-русски! На самом деле царя звали Куруш. А «кир» на фарси, уж извините — эквивалент нашего слова из трех букв) была воздвигнута в 546 г. до н. э. Персеполь моложе на несколько десятилетий — и сохранился куда лучше.

Но и в Пасаргадах есть на что посмотреть. Любознательного туриста ждут останки дворцов, древние казармы на продуваемом всеми ветрами холме и знаменитая гробница Кира Великого. По свидетельствам древнегреческих историков, некогда тут красовалась надпись следующего содержания: «Человек, я — Кир, сын Камбиза, установивший царство для персов и властвовавший над Азией. Не лишай же меня памятника». По Пасаргадам обычно передвигаются на автомобиле — руины находятся на приличном расстоянии друг от друга.

По дороге к Персеполю вам встретится еще одна достопримечательность — «Нагше-Ростам» («Барельеф Ростама»). Ростам — герой персидских легенд (позднее пересказанных Фирдоуси в «Шахнаме»), эдакий иранский Геракл. Какое-то время считалось, что на барельефах изображены его подвиги — отсюда и название местечка. Но на самом деле здесь находятся скальные гробницы, в которых захоронены Ксеркс I, Дарий I, Артаксеркс I и Дарий II.

«Летнюю столицу» Дария I начали строить в 512 г. до н. э. и в течение 150 лет расширяли. Историки прошлого уверяют: двор никогда не находился в Персеполе на постоянной основе. Город, скорее, представлял собой церемониальный комплекс, где царь осуществлял прием послов из всех областей империи во время празднования традиционного Нового года (Норуза). Новогодняя церемония была тщательно расписана — вплоть до слов, которые говорил каждый из посетителей. Все они приносили владыке дары, что и отражено на барельефах дворца Ападана (сюда приводили особо важных гостей, остальных принимали во Вратах всех наций, что попроще).

Просто осматривать барельефы — это одно, а вот читать надписи… Их много: от древних до современных (нацарапанных на крепком камне в XIX веке, когда Персеполь только откопали, или же в XX веке, когда сюда приезжало множество туристов). Особенно поражает одна на арабском, старательно замаскированная под седую древность. Мусульманская надпись в зороастрийском городе, построенном за две тысячи лет до появления на свет Мухаммеда? Конечно, появилась она в позднейшие времена. Соорудить ее было необходимо: ведь все немусульманские памятники завоевателями в древности уничтожались. На развалины Персеполя рука не поднялась — их объявили остатками одного из «дворцов царя Соломона».

Свои истории про древний город есть и у персов. Слово «Персеполь», «Персеполис» ничего не скажет иранцу, который не владеет иностранными языками. Персы называют город «Тахт-е Джамшид» («Трон Джамшида»). Джамшид — знаменитый царь из персидских легенд, пересказанных Фирдоуси в «Шахнаме». Семьсот лет правил он Ираном и сумел сделать его самой большой и процветающей страной мира, поскольку был умен, справедлив и его любили боги.

Увы, как это часто бывает, царь собой загордился и решил построить великолепный трон до небес. Трон оказался настолько высок, что Джамшид перестал видеть, что происходит на земле, в его государстве. Начались драки и склоки, былая справедливость была утеряна, а владыка потерял благословение богов. Об остальном догадаться нетрудно — остался от царя только трон…

Устав гулять по фундаментам древних строений и посетив сувенирную лавочку по соседству, мы решили подняться к могиле очередного Артаксеркса. Подъем крутой, но он того стоил — только отсюда можно по-настоящему полюбоваться древним городом. Пусть от дворцов остались лишь стены с барельефами, да колонны, увенчанные головами мифических зверей. Пусть тысячи лет назад пропали яркие краски, которыми были раскрашены здания, а от городских домов сохранился только фундамент — воображение все равно рисует яркую людскую толпу, гул голосов, разноцветные одеяния.

Солнце заходит и из громкоговорителя раздается просьба покинуть Персеполь. Хотя туристов рано выпроваживают за пределы памятника, в определенные дни можно задержаться дотемна, чтобы полюбоваться световым шоу.

В окрестностях Шираза у путешественника еще есть редкая возможность познакомиться с жизнью иранских кочевников. Их быт мало чем отличается от быта прадедов, перегонявших свои стада с гор на равнины и обратно сотни лет назад. Важно найти гида, который укажет, где лучше искать. В Иране проживает множество кочевых племен. Например, недалеко от Шираза живут кашкаи. Они населяют провинцию Фарс и горы Загрос.

Кочевники — серьезная головная боль для правительства, любящего контролировать всех и вся. А как проконтролируешь тех, кто предпочитает жить по своим обычаям и кому кроме стада овец да переносного жилья ничего не надо? Женщины в кочевых племенах предпочитают чадре национальные костюмы. Правда, если кашкаи живут слишком близко к большому городу, их дамам поневоле приходится носить платочки.

В Иране кочевые народы гордятся своей независимостью, но жизнь у них, прямо скажем, жалкая. Они отрезаны от благ современной жизни и при этом прекрасно знают, как живут другие иранцы в городах. Деньги все равно нужны, экономически такое скотоводство давно себя не оправдывает. У многих кочевых семей денег нет даже на самое необходимое. Цивилизация надвигается — и подросшие дети не хотят жить в беспробудной нищете. Многие теперь стараются послать их в школы в близлежащих городах — образование в Иране бесплатное, но на жизнь в городе нужны средства.

Наше авто остановилось на продуваемой всеми ветрами равнине. Серые камни, серое небо, серая земля — и серые овцы.

Сначала мы заметили стадо и только потом — палатки. На наскоро собранный каменный фундамент ставятся доски, на которые натягивают обычный целлофан, сверху — что-то типа брезента или уж что придется. В самой большой палатке стелют коврики — тут едят, спят и хранят нехитрую утварь. В палатки поменьше на ночь загоняют овец и ослов (кроме них из живности были замечены куры и несчастный щенок, которого пинали все кому не лень). Впрочем, овцам хочется туда, где потеплее, а потому они постоянно норовят расположиться в главной «квартире».

Все кашкаи щуплые и невысокие. В полный рост стоять в палатке могла только я — молодые люди (мой муж и Пашка) пригибались и чертыхались, в очередной раз стукнувшись лбом о какой-нибудь шест.

В первый момент нам, городским буржуям, овцы показались куда интереснее самих кочевников — мы даже отловили одного прихрамывавшего ягненка и устроили с ним фотосессию. Ягненок вообразил, что нашел новую семью, принялся жалобно блеять и уже не отходил от нас ни на шаг. Тем временем мать семейства зазвала нас на чай в палатку, где мы и расположились.

Стягиваем обувь и садимся перед печкой. Мама оживленно беседует с нашим гидом Мортазой на фарси, параллельно давая указания дочерям — уже на другом языке. Родное наречие кашкаев — тюркское, но, конечно, все взрослые неплохо знают персидский. Разливая чай, мама поясняет, что в такой холод они обычно перебираются в более теплые места, но этой зимой пришлось остаться здесь, дабы застолбить для своего стада этот летний участок. К тому же, у отца семейства какие-то проблемы с горлом, и потому он сейчас лечится в ширазской больнице.

Жизнь кочевников лишена всякой романтики. Это просто борьба за существование — каждый день, каждый час. Промозглые палатки, упрямые ослы и овцы, грязь — хотя внутри жилище кашкаев удивительно чистое. В свои двадцать старшая дочь выглядит на все сорок, младшей, десятилетней, я дала шестнадцать. Но вот Пашка демонстрирует свой фотоаппарат — и семейство радостно сменяет бесформенные кофты и свитера на «парадные» платья. Мы пообещали прислать с Мортазой напечатанные снимки — по словам мамы, девицам давно пора приискать женихов в городе, вот наши фотографии и помогут.

Младшей девочке всего десять, «красивое» платье очень легкое, и ей ужасно холодно. Но она упрямо тянет меня за руку и заглядывает в глаза. И немудрено! Когда еще увидишь такую странную тетю, со светлыми глазами и рыжими волосами. Мой фарси ей непонятен совершенно, и потому мы пытаемся общаться знаками — думаю, выглядело это довольно забавно.

Мы снова в тепле, и улыбчивая мама достает из закромов… ружье. Молодых людей от него не оторвать. А в это время в дверной проем в очередной раз сует свою морду осел — его, пшикая, прогоняют. Сидим, наслаждаясь видами, звуками и запахами века эдак тринадцатого-четырнадцатого. Но проклятая современность дает о себе знать. У Бехруза звонит сотовый.

Кашкаи немедля оживляются, и мама диктует номер — отказать в просьбе позвонить нельзя. Звонок растягивается на полчаса, за ним следуют другие. Недовольный Мортаза шепчет:

— Просил же телефоны оставить в машине.

Но Бехруз только улыбается, на деньги ему наплевать. Сюда еще не скоро снова приедут с телефоном.

А нас ведут в другую палатку — смотреть, как пекут хлеб. Места вокруг очага практически нет, дымоходом служит дверь. Тут-то и понимаешь истинный смысл выражения «дым ел глаза». Мои он съел довольно быстро, но в полутьме все равно ничего не разглядишь.

А когда на улице валит снег, сидеть у огня особенно приятно. Старшая дочь месит тесто в огромном тазу, мать перечисляет нехитрые ингредиенты, а Бехи переводит. Рядом пристроилась моя маленькая поклонница — следит за каждым нашим движением. Из всей семьи у нее одной был шанс попасть в настоящую школу, хотя сестры с грехом пополам также выучились читать и писать. Но чтобы продолжить учиться после четырех классов, ей надо будет поселиться в Ширазе — а это очень сложно: негде и не у кого. И вообще — должен же кто-то помогать семье перегонять овец с места на место.

Кашкаи — странная смесь детской наивности и такого жизненного опыта, который нам и не снился. В этих пустынных холмах любой европеец загнулся бы за месяц, если не за неделю. А наши друзья говорят: да, жизнь тяжелая, но ничего, бывало и хуже.

К Бехрузу пристают с расспросами: мол, откуда ты? Из Шираза? Услышав слово «Тегеран», делают круглые глаза. Из самого Тегерана — это же ужасно далеко, в каком-то совсем незнакомом крае! Меня с Пашкой записали почти в инопланетяне. А заодно назначили нас братом и сестрой, что мы и подтвердили — неприлично было говорить маме, что я так оживленно болтаю с парнем, который мне даже не близкий родственник. Говорим, что мы из России, и мама морщит лоб: где это, Россия?

— Ну, шурави, — пытается помочь Муртаза. «Шурави» значит «советский».

Лицо мамы светлеет:

— Ах да, это там, на севере…

И в самом деле, какое для кашкаев имеет значение, что СССР нет на карте уже несколько десятков лет?

Тесто готово — старшая дочь раскручивает один из сотни комочков в огромный плоский блин (куда там итальянским поварам с их пиццами!) и бросает его на перевернутый таз, уже лежащий на очаге. Жарится лаваш в считаные минуты. Я такого вкусного хлеба еще никогда не ела! Да и, наверное, никогда еще мне не предлагали хлеба, который добывали бы с таким трудом…

Бехруз тихонько толкает меня в бок, словно читая мои мысли:

— У тебя ничего с собой нет девочке подарить? Каких-нибудь украшений там?

Я радостно вылезаю вместе с Бехрузом из палатки, чтобы извлечь из багажника сумку с косметичкой. И только изрядно покопавшись в ней, вспоминаю: все мои украшения остались в Тегеране — зачем они мне в путешествии по иранскому югу? Обидно до слез. Лихорадочно пытаюсь найти что-то еще, что может сойти за подарок, но куда там, вещей с собой не брала, кроме джинсов и пары свитеров… Пришлось ограничиться денежным подарком. Уже позже, из Тегерана, мы послали Мортазе вместе с напечатанными фото серебряный браслет для будущего приданого девочки — интересно, он ей понравился?

Сфотографировав на прощание заснеженную морду осла, отправляемся восвояси.

В машине необычная тишина. Странное ощущение — из другого мира мы мчимся в шумный городской аэропорт, к телевизорам, интернету, теплым квартирам и микроволновкам. Зная, что где-то есть и всегда будут палатки, овцы, хлеб, который жарится на очаге…

Почему-то безумно хочется, чтобы эта девочка вырвалась оттуда. Ведь то, что было хорошо сотни лет назад, сегодня уже не работает. Но не потеряли ли мы окончательно с приходом цивилизации доброту, гостеприимство, готовность делиться последним?

Шираз и Персеполь расскажут о том, как выглядел Иран тысячи лет назад. А о Сефевидском Иране XVII века поведает Исфахан.

Глава 5. Исфахан — роскошная столица шахов

Кто видел Исфахан,

Тот видел половину мира.

(Персидская пословица)

Для персов Исфахан значит не меньше, чем для русских — Санкт-Петербург. Петровская столица возникла посреди пустошей и болот, а великолепный город шаха Аббаса I в XVI–XVII веках — на месте небольшого селения.

Сейчас Исфахан, некогда бывший символом объединения страны, потерял политическое значение, но сохранил статус культурного центра — именно сюда приезжает большинство иранских и иностранных туристов. Важное значение имеют местные высшие учебные заведения и производственные центры.

Не так давно прошел культурный обмен между Санкт-Петербургом и Исфаханом. Оба были объявлены городами-побратимами. Кстати, если Санкт-Петербург по праву гордится одетой в гранит Невой, то Исфахан — полноводной Заянде-руд, которая делит его на две части.

Первая достопримечательность Исфахана — великолепные мосты. Всего их одиннадцать, из них шесть построены сравнительно недавно. Самым знаменитым, без сомнения, остается Си-о-се-поль — «Мост 33 арок». Но в архитектурном отношении этот мост уступает покрытому интересными изразцами и росписями мосту Хаджу.

Грациозный Си-о-се-поль неизменно полон народа — мост проходит через центр города. За арками моста нет ограждений, и по обеим сторонам можно пройти по крошечными галереям, созданным древними мастерами. С набережных подсвеченный множеством огней мост смотрится волшебно. В водах реки отражается огромная луна.

Всякий раз, оказываясь в Исфахане, мы берем лодку (вернее, четырехместный катамаран в форме лебедя), чтобы полюбоваться на мост с воды.

Зимой ближе к часу ночи народу на мосту мало — зимы тут прохладные. Лишь одинокий старичок, притулившись у одной из арок, выводит незамысловатую, но удивительно проникновенную мелодию на флейте. Бехруз дает мне несколько туманов, чтобы я подала их старику. Замираю в нерешительности, не зная, куда положить деньги, чтобы ветер тут же не унес их в реку. Нетерпеливый муж подталкивает меня, а старичок прерывает игру и говорит:

— Не неволь ее. Сейчас мохаррам, священный месяц, когда каждый грех зачтется вдвойне. Понятно, что она не хочет подходить к незнакомому мужчине.

Мне почему-то становится удивительно тепло на душе и немного стыдно. Опустив глаза, тихо ухожу по самому любимому из исфаханских мостов.

Нельзя побывать в Исфахане и не посетить огромную площадь Нагше-Джахан («Картина мира») (официальное ее название: площадь Имама Хомейни). По размеру она уступает разве что знаменитой площади Тяньаньмэнь в Пекине. В Иране когда-то была невероятно популярна игра в «чоуган» (сегодня мы знаем ее как «поло») — а всадникам, разумеется, требовалось большое поле. Вот и соорудили его прямо перед дворцом, чтобы шах мог любоваться на забавы придворных.