Задолго до победы

— Понял!

Расчёт командира танка оказался точным. Немец решил обойти стороной овражек и всего лишь на полминуты показал свой бок. Этого было достаточно для пушкаря-виртуоза из Казани. Татарин Байбеков влепил сходу снаряд в немецкий танк. Тот задымил, крутанулся на единственной гусенице и встал.

— Молодец, Азат! — воскликнул радостно Саюшкин. — Березин, быстро разворачивайся, начинается ад!

Иван дернул за рычаг, стальная махина послушно развернулась, понеслась в указанном направлении. Классическая схема боя пошатнулась, поле завертелось перед глазами Ивана. Пот обильными струями стекал по лицу, в голове звенело от ударов двух снарядов, которые ударили в броню по касательной. Танки горели с обеих сторон. Вокруг всё гремело, грохотало и скрежетало, удушливый дым пробивался в танк через смотровую щель, застилал глаза, разъедал горечью горло…

Немцы, несмотря на преимущество в численности, потеряли большое количество машин и, дрогнув, в спешном порядке стали отходить. Пуститься в преследование было заманчиво, но задача перед батальоном стояла иная. Не исключалась возможность и повторного наступления немцев на разъезд, а артиллеристы ещё не успели занять оборону.

Когда бой утих, танкисты повылазили из танков, расположились на земле, загалдели, кто-то стал сворачивать самокрутки, кто-то принялся стягивать сапоги, чтобы просушить влажные портянки, а кто-то просто лёг на спину и уставился неподвижным взглядом в бездонное небо.

Уцелевшие танкисты с сожжённых машин собрались в отдельную группу и устроились поодаль. Лица их были мрачные и скорбные, у некоторых головы были обмотаны бинтами. После передышки им предстояло похоронить погибших товарищей.

Экипаж старшего лейтенанта Саюшкина расположился в тени с левой стороны своего танка.

— Ну, что орёлики? У всех портки сухие или кому-то требуется просушка исподнего на солнышке? — с издевкой спросил он и остановил свой взгляд на Иване Березин. Ивану этот взгляд не понравился, показался если не презрительным, то явно издевательским.

За Саюшкиным водился грешок высокомерия и несдержанности. Ему ничего не стоило публично оскорбить человека, отматерить или даже ударить. Но как командир танка он был отменный и удачливый, имел две медали и два ордена. За эти качества ему многое прощалось. Зная взрывной характер молодого офицера, люди предпочитали не связываться с ним. Так было до тех пор, пока в его новом экипаже не появился Иван Березин.

Участник сталинградских боёв, он не захотел мириться с выходками Саюшкина, решив при первом же удобном случае сбить с него спесь. Если бы его командир был кадровым офицером, солидным дядькой старшего возраста, такое решение вряд ли бы созрело в голове Ивана. В Сталинграде он научился прощать вспышки гнева изнурённых боями людей, уважать бесстрашных командиров. Но здесь был другой случай.

Саюшкин ничем не отличался от него самого. Отсутствие специального образования, незначительная разница в возрасте, не новичок на фронте. Иван тоже мог бы стать младшим офицером. На фронте это дело случая.

Поведение Саюшкина сформировалось ещё в детдоме, где он воспитывался. В борьбе за выживание у воспитанников инстинктивно вырабатывалось стремление быть выше всех и сильнее всех. Такая установка утвердилась в его голове навсегда. Он добился своего: стал вначале верховодить пацанами, затем командовать взрослыми людьми. Но отношение к подопечным осталось прежним.

На срочной службе будущий командир был механиком-водителем, на войне стал командиром орудия. В начале сорок второго его направили на курсы младших лейтенантов, доверили танк. Звание старшего лейтенанта Саюшкин получил месяц назад, когда после госпиталя его направили во вновь формирующуюся отдельную танковую бригаду, в составе которой было всего три танковых батальона.

Березин лежал с ним в одном госпитале, они часто виделись на прогулках, но близкого знакомства не заводили. Иван знал о всех злоключениях Саюшкина в госпитале, о которых не знали его товарищи.

Однажды Иван оказался случайным свидетелем позорного поражения будущего командира в любовной схватке с медсестрой. Та отвесила бравому танкисту пощёчину и спустила нахального ухажёра с лестницы. Саюшкин знал об этом, поэтому относился к Ивану с настороженностью.

— А вы прощупайте, товарищ старший лейтенант, — не удержался Иван, принимая подковырку на свой счёт. — Просуньте руку в штаны и сразу определите. Может, у кого и мокро под задницей, только признаться в этом человек стесняется. Вы сразу выведете его на чистую воду.

— А ты, Березин, оказывается, и язва ко всему прочему, — сбросив улыбку с лица, сказал Саюшкин.

— Каков есть, другого из меня не выстругать, товарищ старший лейтенант, — занозисто произнёс Иван и пристально посмотрел в глаза командира. — И ещё мне хотелось бы знать: что вы подразумеваете под «всем прочим»?

По лицу Саюшкина пробежала волна негодования, желваки угрожающе пошевелились на щеках несколько раз. Однако, он сдержался, чтобы не нагрубить заносчивому подчинённому.

— Смелость, выдержка и неплохое вождение танка во время боя, сержант, — зло прищурившись, ответил Саюшкин. — А ты что подумал?

— Ничего я не подумал, просто полюбопытствовал. Не люблю недосказанность и тайные мысли.

— Я тоже не люблю, Березин. И не только это.

Наступила неловкая пауза. Заряжающий Житников, пригладив большой заскорузлой рукой жиденькие волосы на голове, задумчиво произнёс:

— Эх, жизнь ты, наша жизнь. Только что стояли в одной очереди для отправки на небеса, а через минуту уже и позабыли, что ворота туда ещё никто не затворил.

— Ты это о чём? — с недоумением в глазах спросил стрелок-радист Андрей Голдобин.

— О том, что человек многого не может понять в своей жизни, — многозначительно произнёс Житников, глубоко затягиваясь ядрёным самосадом. Выпустив две густых струи дыма через нос, добавил:

— Пока не окажется в одночасье у этих самых ворот.

Житников Игнат Ерофеевич призвался на фронт из Архангельской области, из поморов, и было ему больше сорока лет. Он сам напросился в танкисты.

— Быстро бегать я не могу, а вот снаряды подтаскивать, да в ствол пушки отправлять — справлюсь, пожалуй. Силёнкой, да выносливостью природа не обидела, — заявил он на призывном пункте. Так и очутился он в танкистах, сменив несколько танков и два командира. Саюшкин стал у него третьим.

Все члены экипажа годились Житникову в сыновья, в том числе и старший лейтенант Саюшкин, которому месяц назад исполнилось двадцать пять лет. К советам Житникова прислушивались все, включая и командира, если эти советы касались организации фронтового быта. В технические премудрости он носа не совал, потому что в технике не разбирался и большую часть времени оставался молчалив. Однако, иногда этот седоусый и жилистый заряжающий удивлял своих товарищей странными размышлениями, за что и получил прозвище Мудрец. Вот и сейчас он затеял витиеватый разговор, смысл которого сложно было понять с первых слов.

— Ты, Игнат Ерофеевич, как всегда начинаешь напускать туман в наши головы, — насмешливо высказался Голдобин. — Не пойму я тебя.

— А что тут понимать? — бесцветным голосом произнёс Житников, пыхнув самокруткой в очередной раз. — Жизнь человека на войне и гроша ломаного не стоит. Никто не может знать, когда погаснет его парус жизни. А коли так, надо каждую минутку направлять свежий ветер в паруса друг дружки, проживать эти минутки в мире и согласии. А вы, как молодые петухи, наскакиваете один на другого, бьётесь клювами, гордыню свою выпячиваете. К чему всё это? Люди все разные, и умом, и характером, и житейским опытом, но цель у них сейчас должна быть единой: бить фашистов. И точка. А кто из нас тут смелее, да храбрее — швейцар у небесных ворот потом определит.

Игнат Ерофеевич докурил самокрутку до ногтей, затушил её о каблук сапога и затолкал в пыль. Все члены экипажа уткнулись глазами в то место, где под слоем пыли скрылся огарок самокрутки. У них был вид пристыженных учеников. С минуту они молчали.

— Ерофеич, а про какие-такие паруса жизни ты тут нам наплёл? — спросил Голдобин, тряхнув белесым чубом. В его ярко-голубых глазах светилась хитринка. Он не относил на свой счёт слова укора Житникова, потому что никогда не вступал в противоречия ни с кем из танкистов. Был весел и сговорчив.

— Поверье есть у поморов, — не заставил себя ждать с ответом Игнат Ерофеевич. — При рождении ребёнка ангел прикрепляет к его спине тень своих крыльев в виде паруса и отпускает в плавание по широкой реке жизни. Каждый человек волен плыть туда, куда ему заблагорассудится. Только вот парус этот изначально настроен таким образом, чтобы можно было плыть только по прямой линии. Чтобы свернуть в сторону, нужно сперва научиться правильно им управлять. Вот и осваивает такую науку каждый человек по-разному. Кто-то тычется в крутые берега и потом долго карабкается по круче наверх, кто-то попадает в омут и уходит на дно в начале своего пути, а кто-то на протяжении всей жизни плывёт только прямо и никуда не сворачивает. Вот такую притчу услышал я в детстве от своего деда.

— Да-а, любопытная притча, — задумчиво произнёс Голдобин. — Только, Ерофеич, что-то не возьму я в толк, как же правильно поступать со своим парусом? Плыть, куда кривая вынесет, или же почаще дёргать за канаты, чтобы жизнь была прекрасной?

— Этого не дано знать ни одному человеку на земле, — многозначительно заявил пожилой помор. — В познании и есть весь смысл жизни человека.

Пока танкисты рассуждали о смысле жизни, к их позиции подкатила «эмка», из неё выскочил офицер, передал что-то на словах командиру роты и снова укатил в сторону Беленихино.

Капитан Садырин, который остался с ними за комбата, собрал командиров танков и поставил новую задачу.

Через час, отдав почести погибшим в бою танкистам, передав раненых в медсанбат подоспевшей стрелковой части, поредевшая колонна снялась с позиции и двинулась в направлении хутора Калинин. Там было очень горячо…

***

Когда до хутора оставалось совсем небольшое расстояние, Иван через смотровую щель увидел на горизонте большие клубы дыма. Горел хутор. Ещё более мрачная картина предстала перед глазами, когда они подошли ближе.

В северной части большого поля на незначительном удалении друг от друга чадили несколько десятков неподвижно застывших машин с обеих сторон. Между ними неуклюже ползали немецкие и наши танки. Они огрызались вспышками выстрелов, пятились назад, прячась за бронёй чадящих машин, потом снова высовывались, опять стреляли и осторожно выдвигались вперед. Казалось, бой был неуправляемый. Танки, словно кровожадные пауки, рыскали по полю в поисках добычи самостоятельно. Советская артиллерия, которая занимала позиции на окраине хутора была основательно разбита. Искорёженные орудия, задрав в небо стволы или уткнувшись ими в землю замерли в неестественном облике. Всё поле заволокло дымом и было усеяно трупами немецких и советских солдат. Казалось, пехота с обеих сторон была полностью уничтожена. С краю поля, на левом фланге, уцелело около полдесятка советских пушек. Они периодически стреляли по немецким танкам, экономя снаряды.

— Да-а, покрошили тут наших мужичков в окрошку! — послышался голос Саюшкина. — Намолола фаршу калининская мясорубка!

«Где-то здесь должен находиться Васька Родин, — мелькнула тревожная мысль у Ивана. — Жив ли ты, верный мой товарищ и земляк?»

Едва он успел подумать о друге, как раздалась команда Саюшкина:

— Березин! Разворачивай машину влево! Будем заходить с фланга вслед за командиром!

Иван моментально рванул рычаг на себя, машина резко повернулась влево, затем полетела вперёд. Такой же манёвр сделали и две передних машины. Они понеслись к группе немецких танков, которые стремительно продвигались к позиции наших артиллеристов.

«Надумали подавить пушкарей, сволочи, — догадался Иван. — Командир решил пойти на выручку».

В этот момент рядом ухнул сильный взрыв. Танк подпрыгнул, Ивана швырнуло с сиденья, он ударился головой о стальной борт и потерял сознание.

Когда очнулся — в танке было полно дыма, мотор молчал.

— Что это было, командир?! — крикнул он и тут же схватился за голову. Она, казалось, готова была развалиться на части. Иван посмотрел на руки, они были в крови.

— Ваня! Живой, чертяка!? — обрадованно откликнулся стрелок-радист Голдобин. — А я уж подумал, нашёл и тебя осколок через смотровую щель. Вся башка в крови, лежишь, как мертвяк. Давай вываливайся наружу быстрее — каюк нашей коробочке. Бомбой «Юнкерс» угостил. Гусеница перебита, башню заклинило, чудом не загорелись. Отличной мишенью стал теперь наш танк для немцев. Командир высунулся из башни — так его сразу осколком и срезало. Насмерть.

— Житников где? Что с Азатом? — спросил Иван, задыхаясь от дыма. — Они живы?

— Вываливайся скорее, пока не вспыхнули! В любую секунду огонь доберётся до топливного бака!

Иван открыл люк, выполз из него на землю, успел глотнуть пару раз полной грудью, и собрался отползти подальше от танка, но не успел. Рядом разорвался снаряд…

…Очнулся он уже в санитарной машине. Грузовик, натужно урча и подпрыгивая на ухабах, тащился по просёлочной дороге. Кузов был полностью устелен ранеными.

Иван сразу вспомнил, что с ним произошло.

«Андрей! Что с ним? — мелькнула мысль о Голдобине. — Успел выбраться или остался в танке? Что с Житниковым и Байбековым? Живы ли»?

Он медленно повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую, пытаясь взглядом отыскать среди раненых хотя бы одно знакомое лицо. Никого из членов экипажа среди них не оказалось.

«Что со мной?» — подумал Иван, когда вдруг почувствовал боль в ушах. Кроме пульсирующей боли в ушах слышалось непрерывное попискивание, будто рядом билась в отчаянии попавшая в мышеловку мышь. Попробовал по очереди пошевелить конечностями — они к величайшей радости повиновались ему. Правда, левая нога выше колена отозвалась резкой пронзительной болью, а в правом плече забилась горячими толчками кровь. Иван скосил глаза вдоль тела и увидел толстый слой окровавленных бинтов на бедре.

— Очнулся, слава богу, — послышался знакомый голос позади.

Иван попытался повернуть голову назад, чтобы взглянуть на говорившего человека, но резкая боль не позволила ему сделать этого. Он непроизвольно вскрикнул.

— Лежи Березин, лежи не шевелись, — тяжёлая заскорузлая рука легла ему на забинтованную голову. — Это я, Житников Игнат.

— Ерофеич, — радостно произнёс Иван. — Куда мы едем?

— В полевой госпиталь, — невесело отозвался пожилой заряжающий. — Куда же ещё мы можем ехать в таком состоянии?

— Как наши? — спросил Иван, спустя некоторое время. — Где они?

— Вдвоём мы с тобой остались, Ваня, — печальным голосом выдавил из себя Житников и немного передвинулся по днищу кузова, чтобы Иван мог сбоку видеть его лицо.

— Как…вдвоём? — переспросил Иван. До него не сразу дошёл смысл слов Игната Житникова. — Пересадили на другой танк?

— В другой мир они перешли, Ваня. Нет больше ни Андрюши, ни Азата. И Саюшкину ты больше никогда уже ничего не докажешь…

— Как их убило? — хриплым голосом спросил Иван.

Игнат ответил не сразу. Вероятно, он восстанавливал в памяти ушедший бой по минутам, чтобы ничего не упустить и рассказать всё то, что видел собственными глазами.

— Когда «Юнкерс» положил бомбу и танк наш умолк, командир решил осмотреться, что к чему. Долго возился с люком, пока смог открыть. А как открыл — его тут же сразило осколком. Я вытащил Саюшкина, положил в воронку рядом с танком, а сам отполз в небольшой овражек неподалёку. Стал ждать, когда вы появитесь, чтобы прикрыть в случае чего. Азат спрыгнул удачно, успел вовремя укрыться за гусеницей — вслед за ним очередь автоматная брызнула. Он тебя должен был вытаскивать. К этому времени из дымов выскочила небольшая группа уцелевших немецких танкистов. Они бежали прямо на нас. Голдобин был ещё в танке, срезал их из пулемёта. Через пару минут я увидел тебя и Голдобина. Он успел вылезти. И Азат в это время тебя заметил, из-под танка выполз следом за тобой. Тут вас всех и накрыло одним снарядом.

Житников умолк. Рядом с Иваном застонал раненый, потом стал бредить, громко выкрикивая отдельные слова.

— А ты как со мной оказался? — спросил Иван.

— Когда разорвался этот проклятый снаряд, я, грешным делом, подумал, что всех вас поубивало. Лежал в овражке и ждал, когда стрельба немного утихнет. Потом пополз, чтобы забрать оружие и сумку командира. У меня в магазине оставалось совсем мало патронов. Голдобин и Байбеков были мертвы, а ты оказался жив. Я и потащил тебя в овражек. А тут, откуда ни возьмись, немецкая пехота поперла на хутор вслед за танками. Заметили нас тобой. Пальнули. Я тебя успел столкнуть в овражек, а сам словил две пули. Одну — в руку, другую — в ногу. Слава богу, кости не задели. Обе навылет прошли. Распластался я, прикинулся убитым. Немцы мимо прошли. Потом перевязал себя, тебе ногу перетянул. Крови ты потерял много, потому и очнулся только сейчас.

— Что было потом?

— Часа полтора пролежали мы с тобой в овражке. Ты в себя не приходил, всё время бредил, звал какую-то Таисью. С тобой я уже не мог уйти, и в одиночку ходок из меня получился никудышный. Так и лежали рядышком. Потом наши вдруг окрысились, в контратаку пошли. Отбросили немцев от хутора, тут же санитаров выслали с машиной. Подобрали нас. Едем вот на сортировку. Километров пять осталось. Там у нас железяки немецкие повытаскивают и развезут по тыловым госпиталям. Меня, думаю, поближе к передовой оставят, а тебя дальше отправят. Тяжёлое твоё ранение. Контузия, как-никак, ногу разворотило шибко и плечо порезало. Месяца два-три проваляешься на койке.

— Спасибо, Ерофеич, — тихо произнёс Иван. — Ты мне жизнь спас.

— Ты, Ваня, молчи лучше, — сказал Житников. — Тебе нельзя много говорить. Узнал, что хотел, и ладно. В госпитале успеешь ещё наговориться.

Весь оставшийся путь прошёл, как в тумане. Иван то впадал в забытье, и перед глазами тотчас вставало улыбающееся лицо Таисии, то вновь приходил в себя и видел озабоченный взгляд Ерофеича.

Машина остановилась у приземистого навеса с дощатой крышей. Вместо стен по бокам был натянут брезент. Это и был полевой госпиталь, возведённый наспех. Вокруг него стояли машины и подводы с ранеными, сновали санитары с носилками. Тут же располагалась прачечная, на которой трудились пятёрка женщин среднего возраста. В их распоряжении были два пожилых солдата, которые таскали из ручья воду в вёдрах и выносили помои. На натянутых между деревьями множественных верёвках были развешаны выстиранные простыни, халаты, полотенца, бинты и разное тряпьё.

— Большое тут хозяйство, — удивлённо проговорил Игнат Житников, обратив свои слова неизвестно к кому.

К их машине подошли четыре солдата-санитара, открыли задний борт, приставили деревянный трап. Двое поднялись в кузов, двое остались внизу с носилками.

— С прибытием, мужики, — выговорил один из них, стараясь придать голосу бодрый тон. — Из Вологодской волости есть кто?

Никто из раненых ему не ответил, и он замолчал.

Санитары сделали четыре ходки, прежде чем Иван оказался у них на носилках. Они подняли носилки и понесли под навес. Житников, опираясь на палку, попытался проследовать за ними.

— Тебе там делать нечего, — хмуро сказал один из санитаров. — Этого сейчас будут резать, а ты дожидайся своей очереди вон там.

Игнат посмотрел в том направлении, куда показал кивком головы санитар и увидел большую группу раненых, расположившихся прямо на земле.

— Я дождусь тебя, Ваня, — громко произнёс он вдогонку и поковылял к легкораненым.

А машины с ранеными всё прибывали и прибывали…

***

Иван Березин пролежал в госпитале больше трёх месяцев и вернулся в родную часть лишь в конце октября. Танковый батальон, форсировав Днепр, к этому времени успел продвинутся далёко вперёд. Старых боевых друзей Иван не застал — личный состав батальона обновился полностью.

Стремительное наступление, в котором поучаствовал Иван, длилось до первых чисел декабря, а потом замедлилось. Встретив упорное сопротивление немцев, передовые части механизированного корпуса остановились на подступах к Кировограду.

Деревня Ново-Григорьевка лежала впереди на расстоянии двух километров от исходной позиции танкового батальона.

На полпути к ней земля вспучилась небольшой возвышенностью. На карте она значилась, как высота 107, 2. Эта высота за прошедшие сутки боёв несколько раз переходила из рук в руки немецких и советских солдат. К вечеру после очередной контратаки ею вновь завладели немцы.

Подступы к деревне были укреплены основательно. С северной стороны перед въездом в деревню немцы успели подтащить артиллерию, которая держала на прицеле всё пустое пространство между высотой и кромкой лесного массива на северо-востоке. Пустым, правда, оно было пару дней назад. Сейчас всё поле было изрыто разрывами снарядов и вспорото гусеницами тяжёлых танков. Разбитые и искорёженные машины в большом количестве замерли в смертельном облике. Часть из них, подбитая сравнительно недавно, продолжала ещё дымиться. Между сожжёнными танками земля была сплошь усеяна трупами обеих противоборствующих сторон.