Задолго до победы

Вечером прошёл небольшой снег, который припорошил следы ушедшего боя, словно в срочном порядке позаботился спрятать от сторонних глаз картину кровавой бойни. Через час эта страшная картина была накрыта скорбным саваном.

От батальона, в котором служил Иван Березин, осталось всего шесть танков Т-34. Остальные были сожжены или стояли посреди поля без стволов и башен. Другой батальон, шедший за ними во втором эшелоне, где-то затерялся.

Стрелковый полк, к которому был прикомандирован танковый батальон, занимал передовые позиции немцев, которые удалось отбить несколько суток назад.

Пехота полка и танкисты, выдворив немцев с первой линии обороны, без промедления прогулялись по ходам сообщений и заглянули в блиндажи, которые немцы покинули в спешном порядке. Поражало убранство помещений. В отличии от наших блиндажей, в них имелась входная дверь, а не плащ-палатка, прикрывающая проём. Внутри имелись настоящие кровати и мебель, на столах оставалась посуда из фарфора. Потолок был сооружён из толстых брёвен в три наката и обшит изнутри досками. Блиндажи были тёплыми, люди могли спать здесь без верхней одежды.

Немцы обосновались в этой деревне основательно. Они, по всей вероятности, не допускали мысли, что войска Красной Армии смогут форсировать Днепр до начала ледостава. Тем более не мыслили о том, что русские окажутся способными совершить столь стремительный прорыв вглубь территории от правого берега Днепра.

Танкисты заняли один из таких блиндажей и не предполагали, что придётся провести в нём не одну ночь. До этого в ходе операции по расширению плацдарма на правом берегу Днепра их танковая бригада двигалась вперёд по пять-десять километров за сутки. Переночевав в одной деревне, на следующий день танкисты с ходу брали другой населённый пункт и ночевали уже в нём. Так они шли от самого Днепра.

Наступление застопорилось два дня назад. Это не стало полной неожиданностью для всех. Если широко шагать — штаны непременно порвутся.

Ново-Григорьевка оказалась хорошо укреплённым пунктом, взять который с ходу не удалось. Кроме ожесточённого сопротивления немцев ещё сказывались и негативные факторы, которые складывались на всём пути от Верхнеднепровска, который был захвачен сходу после форсирования Днепра. Говоря языком солдат — выдохлись.

Кухня не поспевала, бойцы неделю питались одними сухарями. Люди не успевали выспаться, как поступал новый приказ на выдвижение. Заспанная, голодная пехота взгромождалась на броню, и танковая колонна с десантом снова мчалась вперёд. Сказывались значительные потери личного состава и техники.

Второй эшелон не поспевал за ними и не мог восполнить всех потерь. У пехоты тоже не намечалось существенного подкрепления. Все подразделения армии двигались своими коридорами, намеченными заранее. Пополнение формировали по ходу за счёт местного населения освобождённых территорий.

Иван лежал на топчане в углу блиндажа, накрывшись ватником, и не мог уснуть. Впервые за последние три месяца у него появилось какое-то незнакомое тревожное чувство. Он перебирал в памяти все последние события и не мог понять, отчего вдруг в груди образовалось это странное волнение. Ему давно казалось, что он уже перестал бояться смерти, а ежедневные атаки воспринимал, как обычную работу, которую научился делать хорошо. Его теперь трудно было чем-либо испугать, тем более — удивить.

За год боёв перед глазами прошло столько ужасающих картин смерти, что, казалось, более страшных событий уже не будет никогда, потому что страшнее того, что ему пришлось испытать просто не может быть.

Завтра они обязательно отнимут высоту у немцев. Туда затащат свои пушки артиллеристы, а они, подминая гусеницами бегущих по склону фашистов, помчатся дальше брать эту неприступную Ново-Григорьевку. Только на сей раз не так безрассудно, как они пытались ломиться напролом прошедшие два дня.

Сегодня Ивану удалось засечь, откуда в деревне лупили в них «Фердинанды». Они стояли посредине деревни в замаскированных сараях. Таких самоходок было несколько. Их экипажу чудом удалось выйти из зоны обстрела этих «Фердинандов». Два Т-34, которые шли слева от него, сгорели у Ивана на глазах.

«Мне опять повезло, — мелькнула неожиданная мысль. — Уже больше года удача сопутствует. Сколько времени она может ещё продлиться?»

То, что это было везение — сомневаться не приходилось.

В Сталинграде погибли все его сослуживцы, с которыми он переправлялся через Волгу. Потом приходило пополнение на смену погибшим, но и оно в связи с ежедневной гибелью бойцов успело обновиться несколько раз.

Из того пекла они с Васькой Родиным выбрались, казалось, совсем случайно. Но и друга теперь больше нет рядом с ним. Он погиб тогда в бою под хутором Калинин, его обгоревшее тело извлекли из танка и похоронили в братской могиле. Васька остался лежать в курской земле навсегда.

Об этом Иван узнал лишь после возвращения из госпиталя. В тот день он впервые за время пребывания на фронте смахнул со щеки накатившуюся слезу. С трудом справившись с комком в горле, он дал себе клятву: будет теперь не просто воевать, выполняя поставленную задачу, а убивать этих гадов при любой возможности, с упоением давить гусеницами бегущие перед ним фигуры серо-зелёного цвета. С потерей друга в нём появилось беспощадное ожесточение не только против всяких гансов и фрицев, но и ко всему немецкому — танкам, пушкам, машинам, блиндажам…

— Что, Березин, не спится? — спросил его командир орудия Арефин. — В башке дурные мысли вертятся?

— Вертятся, — ответил Иван. — О жизни размышляю.

— А чего о ней размышлять? Сегодня жив остался — и слава богу. На войне глупо заглядывать далеко вперёд. Нужно радоваться тому, что подфартило сегодня. А завтра — это будет завтра. Так легче жить, Ваня.

— Совсем не думаешь о будущем? — удивился Иван.

— Совсем.

— Как тебе это удаётся?

— Каком кверху, — усмехнулся в полутьме Арефин. — Приказ такой себе объявил. Не выворачивать раньше времени душу наизнанку и точка. Думать начну в первый день после победы. Если, конечно, доживу. В чём я глубоко сомневаюсь.

— Почему? — спросил Иван, ловя себя на мысли, что сам с некоторых пор стал сомневаться в бесконечном везении. Он видел, как быстро сменяются вокруг него люди и не верил в собственную исключительность. К смерти он был готов, и, как ни странно, ему было жаль почему-то не себя, а мать, сестёр, Таисию…

— Потому что статистика — вещь неоспоримая. На войне бессмертных и неуязвимых не бывает. Я на фронте с первых дней, и на сегодня таких как я — уже единицы. А война ещё не скоро закончится. Скоро настанет и мой черёд, — обречённым голосом закончил Арефин. Кстати, которое число сегодня?

— Уже, наверное, пошло 19-е декабря, — ответил Иван.

— Значит, пошел 911-ый день моего пребывания на фронте, — каким-то невзрачным голосом произнёс командир орудия.

Павел Арефин был старше Ивана на четыре года, но выглядел намного старше своих лет. Когда началась война — он заканчивал срочную службу где-то на Украине, до демобилизации оставались считанные дни. Танковый полк, в котором он служил, успел поучаствовать лишь в одном бою. Потеряв все машины, остатки полка попали в окружение и несколько месяцев пробивались к своим. Потом судьба сложилась, как у многих других. Сначала пятились до Волги, потом наступали.

Арефин сменил пять экипажей, дважды отлежал в госпитале. Совсем недавно узнал, что вся его семья погибла в оккупации.

— Настроение у тебя, Паша, совсем не боевое, — сказал Иван. — С таким настроением воевать нельзя, нужно проситься в хозроту.

— Э-э, нет, Ваня, — встрепенулся Арефин. — Стоит мне увидеть цель, а затем хлопнуть по ней — моё настроение враз подскакивает до максимума.

В словах командира орудия была правда. Он действительно преображался в бою, бурно радуясь каждому удачному выстрелу. Арефин громко восклицал, когда его снаряд разносил вдребезги огневую точку немцев, и ругался матом, когда вражеский снаряд ударял по их броне.

Арефин умолк, пытаясь, вероятно, уснуть. Через полтора часа ему предстояло заменить в карауле заряжающего Сотниченко.

Мысли Ивана унеслись в родной посёлок. Вспомнилась Таисия, как наяву проплыло перед глазами их последнее свидание на берегу реки, в уютном гнёздышке.

«Где же ты сейчас, Таисьюшка? Почему не даёшь о себе знать?» — подумал он, представив её в очередной раз в военной форме.

В первое время, когда Таисия сообщила, что отправляется на фронт, Иван не мог представить её в солдатской гимнастёрке. В его памяти она осталась навсегда в ситцевом платье, в котором пришла на проводы. Но позже, увидев однажды молодых медсестёр, он мысленно поставил Таисию рядом с ними и нарисовал для себя её образ.

Иван долго ещё думал о своей девушке, пока не задремал.

В тревожной дрёме он вдруг увидел их встречу в каком-то незнаком городе. Вокруг висел густой туман, домов нельзя было различить. Она бежала ему навстречу с распростёртыми руками и что-то кричала, а он стоял и не мог сдвинуться с места. Наконец, Таисия добежала до него, бросилась на шею, принялась целовать. Но Иван почему-то не чувствовал её поцелуев, как не чувствовал и её объятий. Девушка была холодной и невесомой, казалась какой-то полупрозрачной…

Но это был всего лишь зыбкий фронтовой сон.

Иван встретился во сне с Таисией в то время, когда её уже не было в живых. За две недели до освобождения Киева её арестовало гестапо. После мучительных пыток девушку расстреляли.

В разведывательно-диверсионной группе, где она была радисткой, её звали Анечкой. Аусвайс был выписан в немецкой комендатуре на имя Анны Павловны Семенченко. О Таисии Савельевне Степановой никто из её окружения не знал.

Ещё не рассвело, когда комбат собрал к себе оставшихся командиров танков. Задача перед ними была поставлена очень быстро. Она была такой же, как и день назад, с небольшими поправками на изменение количества наступающих танков и уточнённые данные огневых точек противника.

Командир танка, лейтенант Егоров, был очень молод для своей должности. Он окончил танковое училище незадолго до форсирования Днепра и фронтовой порох нюхал всего два с половиной месяца. До отправки на фронт он работал трактористом где-то в Подмосковье. О своей довоенной жизни он никому не рассказывал. Или стеснялся, или рассказывать было нечего. Егор Егоров был маленьким, щуплым и больше походил на подростка, нежели на командира. По причине своей неказистой внешности он старался держаться солидно и строго, чем вызывал иронические улыбки подчинённых. Однако, внешность вовсе не мешала ему командовать танком грамотно. Парень был смел и решителен, танкисты постепенно привыкли к излишней требовательности командира и перестали шушукаться за его спиной.

— Экипажу построиться! — крикнул Егоров, вернувшись от комбата.

Четверо членов экипажа нехотя повиновались педантичному приказу, встали в одну шеренгу у танка. Лейтенант раскрыл планшет, несколько секунд смотрел на карту.

— Слушай боевой приказ!

В течении минуты он в подробностях объяснил поставленную задачу перед остатками батальона, затем жестом руки подал знак подойти ближе.

Танкисты сгрудились вокруг командира, стали следить за его карандашом. Егоров показал на карте маршрут, по которому должны двигаться два танка, которым предстояло ворваться в деревню с тыла и провести разведку боем. Один из двух танков был их.

— Вопросы есть? — спросил Егоров, обводя строгим взглядом свой экипаж.

— Всё ясно, командир, — отозвался один за всех Павел Арефин. Он единственный из всего экипажа одобрял скрупулёзность в действиях командира и относился к его уставным требованиям без снисходительной ухмылки.

Лейтенант взглянул на часы, крикнул:

— В машину!

Через пару минут все шесть танков двинулись к высоте, стреляя по ней на ходу. За ними следом пошла пехота.

У подножия высоты два танка отвернули вправо и пошли вдоль леска в обход деревни. Их задача заключалась в том, чтобы вначале отвлечь на себя внимание, а потом, когда будет уничтожена артиллерия на высотке, уйти скрытно по дну балки и подойти к деревне с тыла. При благоприятной обстановке прорваться в деревню, по возможности разведать силы противника, затем поднять шум и быстро уйти обратно.

Немецкие артиллеристы, испугавшись захода противника с тыла, стали разворачивать сразу две пушки. Этим промедлением и ослаблением огня незамедлительно воспользовались башнеры тех танков, что шли на высоту прямо. Они очень оперативно расправились со всеми огневыми точками.

«Танки дело сделали, — отметил Иван мысленно. — Артиллерия на высотке разбита. Теперь пусть дерётся пехота. Мы двинемся на разведку боем».

— Березин! — раздался в шлемофоне голос Егорова. — Бери правее, прижимайся к лесу!

Иван рванул рычаг, тяжёлая машина резко развернулась и, набирая скорость, понеслась по низине. Второй танк под номером «30» последовал за ними.

Их предположение оказалось верным. С противоположной стороны деревни стояло только два орудия немцев. По одному на экипаж, как выразился перед боем Арефин.

Второй танк, отделившись от полоски леса, свернул в сторону и понёсся прямо на пушку. Танк Егорова продолжал идти вперёд по балке, не сворачивая. Командир хотел, вынырнув из балки, вынудить немцев развернуть пушку на себя, облегчив второму экипажу выполнение задачи на прорыв слева.

«Тридцатка» неслась вперёд и стреляла по огневой точке. Иван видел, как впереди рвались их снаряды. Они ложились рядом с целью, один из них попал в дом, тот загорелся. Уцелевшая немецкая пушка продолжала стрелять.

— Березин! Немец развернул орудие! Сейчас лупанёт! Выворачивай влево, подставляй лоб! Живо! — торопливо скомандовал Егоров.

Иван повернул корпус машины, старался держать танк ровно, понимая, что сейчас многое зависит от него. В следующую секунду он услышал команду «Огонь!» и тут же их танк сильно тряхнуло, Ивана отбросило на сиденье назад. Немцы оказались проворными. Снаряд, выпущенный немецким артиллеристом одновременно с выстрелом Арефина, ударил по броне с оглушительным грохотом.

— Ах ты, сволочь! — раздался в шлемофоне гневный голос Арефина. Он едва удержался, чтобы не свалиться вниз на боекомплект. — С первого выстрела хотел зажечь?! Хрен тебе на постном масле! Щас я тебе заткну пасть, падла! Понял?

Раздался ещё один выстрел.

— Ну, что я говорил?! — раздался в шлемофоне радостный возглас Арефина.

Иван видел результат его выстрела. Немецкая пушка подскочила вверх и упала на бок, вокруг неё неуклюже копошились несколько человек.

— «Тридцатка» горит, командир, — крикнул Иван, увидев впереди густую завесу дыма над вторым танком.

— Вижу! — ответил Егоров и тут же прокричал:

— Теньков! Не зевай!

— Понял, командир! — ответил стрелок-радист и без промедления нажал на гашетку.

Длинная пулемётная очередь прошила свинцом шевелящиеся фигуры немцев. Они попадали на землю и больше не поднимались.

— Арефин! Бери работу «тридцатого» на себя.

— Есть, командир!

Иван услышал звук поворотного механизма башни. Арефин готовился к выстрелу.

— Огонь!

От выстрела Ивана привычно качнуло на сиденье. Он увидел, как подпрыгнула вторая пушка. Теньков без команды зачистил обслуживающий персонал батареи. Дорога была открыта.

Танк влетел в деревню, сбросил скорость и повернул на главную улицу. Она была в огне и дыму.

— Хорошо поработали наши пушкари, — сказал Егоров. — Теперь нам надо держать ухо востро. Где-то здесь прячутся самоходки. Фрицы наверняка уже извещены о нашем присутствии, и готовятся к стрельбе.

Их танк медленно пополз по улице. Она была на удивление широкой. Вдруг впереди из дымящегося проулка немцы выкатили пушку и принялись разворачивать её в спешном порядке, направляя ствол в сторону их танка.

— Вперёд! — крикнул Егоров. — Давить гадов!

Танк, успев выстрелить один раз, на полном ходу смял пушку и понёсся дальше. Впереди с правой стороны из следующего проулка выползала самоходка, за ней следовал грузовик с солдатами в кузове. Немцы, по всей видимости, перебрасывали резервные силы на левый фланг боя, где разгорелась очередная бойня. Они не ожидали появления русского танка у себя в тылу.

— Арефин! Пушку вправо! По «Фердинанду» бронебойным! Огонь!

Арефин прямой наводкой «влупил» немецкой самоходке в бок. Та сразу же загорелась. Солдаты, завидев русский танк, стали в панике выпрыгивать из кузова. Теньков принялся расстреливать перепуганных солдат.

— Командир, разреши раздавить эту гадину?! — прокричал Иван.

Цель была заманчивой. Очень хотелось подмять под себя грузовик с оставшимися в кузове солдатами.

— Давай! — услышал он в ответ.

Иван развернул танк и на полном ходу врезался в грузовик. В считанные минуты с ним было покончено. В смотровую щель ему были видны обезумевшие глаза немецких солдат. Иван вырулил опять на главную улицу, и танк помчался дальше.

Они успели проскочить ещё несколько сотен метров, как вдруг увидели, как впереди с двух сторон из проулков выползли два «Фердинанда», направляя на их Т-34 свои стволы.

— Так вот вы где, суки крестастые! — воскликнул Арефин, прильнув к орудию. — Выползли из своих нор, нервишки не выдержали, да?

Он успел опередить немецких артиллеристов. Выпущенный им снаряд с первого раза поджёг одно из самоходных орудий. Второй «Фердинанд» ударил по ним, но снаряд разорвался в нескольких метрах от танка, брызнув осколками по броне.

— Мазилы, вашу мать! С сотни метров попасть не можете! — выругался Арефин и тут же выстрелил в ответ. Его снаряд достиг цели, но самоходка чудом уцелела, не загорелась. В следующую секунду она огрызнулась вспышкой огня, её снаряд угодил в лобовую броню танка.

Танк сильно тряхнуло, но броня опять выдержала. Арефин успел выстрелить два раза и поджёг самоходку.

— Вперёд! — прокричал Егоров.

Танк устремился к противоположному краю деревни, чтобы до конца выполнить задачу. В голове Егорова вдруг мелькнула шальная мысль: прорваться к своим на полном ходу через немецкие позиции с тыла. Но этой мысли не суждено было сбыться. В конце деревни на фоне горящего дома появился «Тигр».

— Арефин! — успел прокричать лейтенант и дальнейшие его слова утонули в оглушительном грохоте. Немецкий танк всадил в лоб Т-34 болванку с расстояния около пятидесяти метров.

Когда Иван очнулся, мотор уже молчал. Арефин с разорванным низом живота валялся на днище. Егоров и заряжающий Сотниченко были мертвы. Их посекло осколками. Тенькову снесло голову.