Параллельные вселенные Давида Шраера-Петрова

Советские средства массовой информации скрывали от населения смертоносную опасность происходящего. Небольшая заметка о спорадических случаях «гастроэнтерита» неизвестного происхождения была опубликована в московской «Медицинской газете». Тем временем все больше и больше жителей охваченных эпидемией регионов тяжело заболевали. Симптомы были типичны для холеры. Вспышки были в Астрахани (на Каспийском море), в Керчи (на Черном и Азовском море), в Феодосии и Ялте (на Черном море). В сентябре 1970 года, вскоре после того, как очаги удалось установить, в Ялту была направлена небольшая группа микробиологов из московского Научно-исследовательского института эпидемиологии и микробиологии им. Гамалеи. Как член этой группы доктор Шраер-Петров проработал в Ялте месяц. В задачи группы ученых входило найти оптимальные способы предотвращения распространения холеры, обеспечить лечение тяжелобольным и изучить биологию и молекулярную генетику патогена, Vibrio cholerae. Меньше чем через год, летом 1971-го, в советском журнале «Природа» вышла статья Шраера-Петрова. Это была одна из первых, если не первая статья в советском академическом издании, в которой эпидемия холеры 1970 года в СССР обсуждалась открытым текстом [Шраер-Петров 1971].

Много лет спустя, сначала в России, а потом уже в Америке, Шраер-Петров вернулся к предмету эпидемий и смертоносных инфекций в романе «Французский коттедж» (1999), начатом еще до эмиграции, и в трагикомедии «Вакцина. Эд Теннер» (окончательный вариант – 2021 год). Протагониста «Французского коттеджа» Даниила Гаера многое объединяет не только с Самойловичем из «Осени в Ялте», но и с Даниилом Раевым из романа «Странный Даня Раев». Вновь обращаясь к военным годам и к детству героя, Шраер-Петров проигрывает некоторые эпизоды будущего своего любимого Дани Раева не только в Самойловиче, чье фикциональное существование завершается в 1991 или 1992 году, но и в знаменитом научном журналисте Даниэле Гаере, который становится отказником и иммигрирует в США лишь в поздние 1980-е. Авторская избранность и глубинная связь Даниила Раева и Даниэля Гаера отмечены не только сходством фамилий героев с фамилией их создателя: Шраер – Раев – Гаер и не только почти полной идентичностью имен героев: Даниил – Даниэль, но и библейско-пророческой первородностью имен автора и его героев: Давид – Даниил – Даниэль. (Кроме того, в имени героя «Французского коттеджа» трудно не увидеть фамилию Юлия Даниэля, писателя, жертвы брежневских репрессий, подельника Андрея Синявского по знаменитому процессу 1966 года.)

«Как трудно отделить мои тогдашние, шестидесятилетней давности, впечатления от нынешних воспоминаний о тех впечатлениях!» [Шраер-Петров 2004: 25] – замечает взрослый Даня Раев, реконструируя прошлое. Такая точка зрения на метод повествования не только учитывает намеренное стирание традиционных жанровых пределов художественной прозы и прозы мемуарной, но и помогает читателям Шраера-Петрова оценить его возобновленный диалог с Набоковым и Чеховым – теперь уже преодолевающий границы времени, пространства и культуры.

Как многие другие писатели и интеллектуалы послевоенного советского времени, Шраер-Петров впервые встретился с набоковской прозой в 1970-е годы на страницах тамиздатовских книг издательства «Ардис», нелегально привезенных в СССР (а также их переплетенных ксерокопий). В середине «Французского коттеджа» главные герои читают, перечитывают и обсуждают «Лолиту», причем в седьмой главе романа, названной «Ялта», действие происходит до и во время эпидемии холеры 1970 года. Гаер, главный герой романа, оказывается вовлечен в двусмысленный разговор с Ильей Бухманом, успешным кинорежиссером. Бухман работает вместе с возлюбленной Гаера Валей (или Валечкой), которую что-то роднит с Полечкой из «Осени в Ялте» и с Ниной из «Весны в Фиальте». Кинорежиссер бросает вскользь скабрезные намеки, касающиеся Гаера и Сонечки, дочери Вали:

«Вот именно, кто знает? Разве предполагал Набоков, что его

“Лолита” станет так патологически знаменита!»

«Почему же патологически?»

«Потому что её бешеный успех – не что иное, как выражение несокрушимой страсти цивилизованного общества к сексуальной патологии».

«Я как-то по-другому воспринимал этот роман. Искусство – да! Эротика – несомненно! Но никак не патология.

Впрочем, надо перечитать. Мне “Лолиту” давали на одну ночь».

«Вот вы и перечитайте, Гаер. Я вам пришлю с Валей. Полезное и поучительное чтение. Особенно для тех, кто оказывается в сходных ситуациях» [Шраер-Петров 1999: 204].

В восьмой главе романа, действие которой начинается в Москве в 1977 году, читатель узнает, что Бухман уехал из России и совершил алию, а вот его инсинуации взошли в воспаленном воображении Вали. Брак Вали и Гаера трещит по швам, и Валя бросает Гаеру слова, полные горечи и злости:

«И что же? Я её люблю, как родную дочь. При чём тут твои страхи и предчувствия, Валя?»

«При том, что для Сонечки ты не отец и не отчим. Ты для неё метафора мужчины. То есть её влечение к тебе вполне естественно. Да и по возрасту она давно не Лолита. Хотя ты вполне подходишь на роль Гумберта. Ведь всё это началось ещё в Ялте. Я помню отлично, как она была возбуждена. И это был как раз возраст Лолиты. Бухман предсказывал…» «Послушай, Валя, всё, что угодно, но не оракулства этого пончика с говном!» – взорвался Гаер.

«Да ты, Гаер, просто-напросто завидуешь Бухману. Завидуешь и трусишь. Завидуешь его решительности и трусишь говорить о нём хорошо, потому что он бросил всё: свою блистательную карьеру, квартиру, связи и уехал в Израиль!» – выкрикнула Валя [Шраер-Петров 1999: 256–257].

В романе намеренно отсутствует описание жизни Гаера в отказе (отчасти из-за того, что автор трилогии об отказниках уже не ставил перед собой такой задачи), и в последней, американской главе романа это уже новый американец, живущий в Новой Англии. События последней главы разворачиваются на Кейп-Коде (Тресковом мысе, который Иосиф Бродский ввел в русскоязычную поэзию) во время урагана «Боб» и московского августовского путча 1991 года. В Америке Гаер заканчивает главную книгу своей жизни, которая, по сути, разрушила его брак и советскую карьеру. Будет ли эта книга называться «Французский коттедж»?

В русско-американском романе Шраера-Петрова о журналисте Данииле Гаере читатель не может не услышать отголосков русского («Дар») и американского («Лолита» и «Пнин») Набокова.

* * *

«Постичь различие между русскими и евреями. А эти два народа мне ближе других – плотью (генами) и духом (языком)» [Шраер-Петров 1989:9], – писал Шраер-Петров в начале 1986 года, за полтора года до эмиграции, в книге «Друзья и тени» – романе-воспоминании о Ленинграде 1950-60-х годов. Примерно через пятнадцать лет, в предисловии к сборнику рассказов «Jonah and Sarah: Jewish Stories of Russia and America», он отметил следующее: «Эти четырнадцать рассказов – свидетельство пятнадцати лет пускания корней в землю моей новой страны. Повествуют ли они о героях, все еще живущих в России или уже приехавших в Новый свет, эти рассказы – история отчуждения еврейского писателя от его родины»[60].

В рассказах, созданных после приезда в Америку, воображение Шраера-Петрова часто занимают любовные отношения евреев и неевреев. Некоторые из этих рассказов написаны с мягкой иронией; некоторые, к примеру рассказ «Hande Hoch!» (1999) о памяти Шоа (Холокоста) в современной Америке, резко полемичны, направлены против стереотипов, как отрицательных, так и положительных. К русско-американским рассказам Шраера-Петрова, в которых происходит переоценка стереотипов, принадлежит «Карп для фаршированной рыбы», где любовь нееврея-белоруса к своей жене – белорусской еврейке – преодолевает пороги времени, языка, страны, а ее любовь к мужу сходит на нет (или так, по крайней мере, кажется на первый взгляд). В фокус авторского внимания Шраера-Петрова попадают различные формы и состояния одиночества иммигрантов. В тех случаях, когда он пишет о нееврейских иммигрантах в Америке (японец в рассказе «Любовь Акиры Ватанабе»), собственный еврейский и иммигрантский опыт писателя служит точкой отсчета.

Перед персонажами романа «Странный Даня Раев», рассказа «Осень в Ялте» и других романов, новелл и рассказов, созданных в США, стоит дилемма двойного еврейско-русского самосознания. В этих текстах нередко фигурируют советские иммигранты, которые взаимодействуют, а иногда и вступают в конфронтацию с урожденными американцами – в качестве коллег, интеллектуальных и романтических соперников, любовников и нелюбовников. В Америке эти пришельцы, оказавшиеся в Новом Свете на волне еврейской эмиграции 1970-80-х годов, привычно причисляются американцами к двум категориям: евреи как «русские» и русские как «евреи». Подобная категоризация, лишенная нюансов и специфики, основывается или на стране происхождения и ее языке, или же на религиозной идентификации.

Короткая проза Шраера-Петрова обнажает авторскую увлеченность знаками идентичности. Эта иммигрантская американская проза сохраняет свою структурную ориентацию на канон европейского любовного рассказа Мопассана, Чехова, Томаса Манна, Бунина, Набокова и Башевиса-Зингера. Характерным примером того, как Шраер-Петров исследует параметры идентичности путем создания вариаций традиционного любовного рассказа, можно считать «Любовь Акиры Ватанабе», впервые опубликованную в петербургском журнале «Нева» в 2000 году. В этом рассказе, повествование которого ведется от первого лица, Шраер-Петров создает альтернативную модель отчуждения. Ученый еврейско-русского происхождения, в котором узнаваемы черты личности автора, знакомится и начинает дружить с японским профессором; оба работают в американском университете и занимаются на специальном курсе английского как второго языка в обществе других иммигрантов, профессиональная жизнь которых вращается вокруг университетского кампуса. Японец, отрубленная ветвь самурайской семьи, интеллигент, который испытывает несовместимость с современной жизнью как на родине в Японии, так и в Америке, влюбляется в Маргарет, их учительницу. Влюбляется, ревнует, а потом узнает, что партнер учительницы – женщина. Взяв эпиграфом к «Осени в Ялте» цитату из рассказа Набокова, Шраер-Петров, как мы уже упоминали, отдает дань уважения мастеру эмигрантского рассказа. В случае рассказа «Любовь Акиры Ватанабе» происходит нечто иное. Взяв эпиграф из произведения Бориса Пильняка (1894–1937) «Рассказ о том, как создаются рассказы» (1926), Шраер-Петров полемизирует с прозой стереотипов. Естественно, беллетристы играют на различных восприятиях стереотипов (в том числе совершенно чуждых породившей эти стереотипы культуре). Но у Пильняка изображение японского офицера, женатого на русской женщине, настолько приковано к упрощенному и априорно негативному стереотипу японца, восходящему (нисходящему?) к стереотипу времен Русско-японской войны, что в творческом воображении рассказчика русо-центризм перечеркивает правдоподобие. (Кстати сказать, рисуя еврейских персонажей, талантливый Пильняк с не меньшей рьяностью и стилистической отточенностью придерживался отталкивающей стереотипности.) В изображении еврейско-русского рассказчика-иммигранта характер Акиры Ватанабе несомненно подрывает – и, быть может, даже взрывает – клише. Иначе выражаясь, Акира Ватанабе – это стереотипный японец, отметающий стереотипность, своего рода антистереотип. Нет ли иронии в том, что рассказчик Шраера-Петрова с готовностью подстраивается под американский стереотип русского, в данном случае исходящий от соперницы Акиры по любовному треугольнику – спутницы и возлюбленной Маргарет, американки по имени Мишель (Лесли в английском переводе): «Вы, конечно, как все русские, пьете водку straight?» [Шраер-Петров 2005: 275].

Мы создаем свои собственные индивидуальные диаспоры путем разрушения стереотипов – будь то этнические, религиозные или сексуальные стереотипы. В этом, пожалуй, и состоит смысл рассказа с неожиданно лирической концовкой. Распад стереотипов особенно заметен в новелле «Карп для фаршированной рыбы». События разворачиваются в штате Род-Айленд, где Шраер-Петров жил в 1987–2007 годах, и питаются воспоминаниями писателя о службе армейским врачом в Белоруссии в 1959–1960 годах. Четырехугольник желания связывает воедино супругов Федора и Раю Кузьменко и их американских работодателей: овдовевшего владельца мебельного магазина Гарри Каплана и его дочь Рэчел. Происходя из белорусской глубинки в бывшей черте оседлости, супруги Кузьменко привозят в Америку контрапунктные противоречия смешанного брака, в котором Рая – еврейка, а Федор – нееврей. Они бездетны, и время от времени Федор уходит в запой. Рая и Федор Кузьменко отдалились от мешпухи Раи, живущей в Провиденсе (у самого Федора не осталось близких родственников), переехали в городок-глубинку, где нет других «русских», но где в свое время образовалась небольшая еврейская община. В конце рассказа водоворот событий, связанных с адюльтером Раи и Гарри Каплана, рыбалкой Федора и преодолением искушения, а также со старинным ашкеназским кулинарным рецептом, возвращает супругов-иммигрантов на орбиту любви. Или это только желаемое, принимаемое автором за действительное?

Сборник рассказов Давида Шраера-Петрова, выпущенный в Москве в 2005 году, носит название «Карп для фаршированной рыбы», которое указывает на привилегированное место этого рассказа в творчестве писателя. Совершаемое в рассказе низвержение стереотипов служит и предостережением тем самодовольным еврейским читателям, которые ценят только истории, где исключительно евреи выведены в роли положительных героев. Шраер-Петров рассматривает своих героев под различными этическими, эстетическими и метафизическими углами, часто отдавая предпочтение противоречивым и, казалось бы, несовместимым точкам зрения. Вкупе с убеждением, что сам автор не знает больше, чем его герои, такого рода ненарративный анализ нарративных событий особенно ярко представлен в современной еврейской литературе.

«Литература действительно может описывать абсурд, но она ни за что не должна становиться абсурдом», – заметил Исаак Башевис-Зингер (1904–1991) в авторском предисловии к своим «Избранным рассказам» (1982) в переводе на английский язык [Singer 1982: viii]. Независимо от того, согласимся ли мы с диктумом Башевиса-Зингера, заметим, что в некоторые наиболее драматичные моменты своей прозы (например, такова попытка «побега» пьяного Самойловича, во время которой катер превращается в дворового пса) Шраер-Петров подводит своих героев к нарративно-психологическому обрыву. Балансирование на пределе абсурда, при котором диббук скользит вдоль и поперек гуманистического воображения писателя, подводит к сопоставлению его текстов не только с традициями «классической идишской художественной прозы» (выражение Кена Фридена прежде всего относится к триумвирату Ш. Я. Абрамовича [Мойхер-Сфо-рим], Шолем-Алейхема и И. Л. Переца), но и с прозой самого Башевиса-Зингера. С моей точки зрения, для оценки литературного пути Давида Шраера-Петрова в целом и особенно его иммигрантской прозы прежде всего релевантны романы «Враги: Любовная история» (1966) и «Шоша» (1974): постхолокостные романы Башевиса-Зингера, в первом из которых рассказывается о жизни иммигранта в послевоенной Америке, а во втором – о юности героя в довоенной Польше. В прозе Башевиса-Зингера – так же как во многих произведениях Шраера-Петрова – столкновения евреев и неевреев (славян) запускают в действие механизм «любовного рассказа».

В 1975–1976 годах, на пороге почти целого десятилетия отказа, Шраер-Петров создал ряд стихотворений, в которых дисгармония его русского и еврейского «я» предвещает конфронтацию с режимом. Ранее мы говорили о стихотворении «Моя славянская душа», а ниже обратимся к тексту «Раннее утро зимой» (1976; «Early Morning in Moscow» в английском переводе 1991 года). Стихотворение было впервые опубликовано в первом американском сборнике Шраера-Петрова «Песня о голубом слоне» (1990):

Раннее утро зимой

Это дятел стучит на сосне,Повторяя, как будто во сне:Тук-тук-тук,Тук-тук-тук,Тук-тук-тук —Деревянный мертвеющий звук.Это дворник лопатой шуршит,Повторяя, как будто во сне:Жид-жид-жид,Жид-жид-жид,Жид-жид-жид,Ты попался бы в лагере мне.Это доктор стучит в мою грудь,Повторяя, как будто во сне:Как-нибудь,Как-нибудь,Как-нибудь,Мы ещё запоем по весне.Эти звуки наполнили рань,Повторяясь слезами во мне:Жизни грань,Жизни грань,Жизни грань,И Москва в снеговой пелене

[Шраер-Петров 1990: 41–2][61].

Early Morning in Moscow

The woodpecker knocks on the pine treerehearsing his wooden reverieknock-knock-knockknock-knock-knockOn the groundfalls the deadening wooden sound.The janitor shovels the streetrehearsing his snowy reveriedirty Jew dirty Jewdirty Jew —In the campsEd break your head in two.The doctor knocks on my chestrehearsing his wishful reverieone day wellone day wellone day wellbe free to sing in the spring.Sounds filling the dawnkeep time with my salt tearson the verge of lifeon the verge of lifeon this low vergelies Moscow muffled in snow

[Shrayer 2007, 2: 1059].

Комментируя перевод, выполненный мной совместно с американским поэтом и переводчиком Эдвином Хонигом (1919–2011), широко известным своими переводами испанских и португальских поэтов, Шраер-Петров писал: «…это мое стихотворение в английском переводе (я чуть было не написал в “американском переводе”) обрело особенно обнаженную интонацию плача, сродни той, которую я слышу в характере писателя Роберта Кона в романе Хемингуэя “И восходит солнце” (1926)» [Shrayer-Petrov 1994: 238][62].

Признаюсь, что, когда я читаю рассказ «Карп для фаршированной рыбы» в английском переводе, я слышу в голосе повествователя эхо романа Бернарда Маламуда «Помощник» («The Assistant», 1957). Слышу или хочу услышать? В характере Федора Кузьменко есть что-то от Франка Альпайна, архетипического «гоя» Маламуда, который взваливает на себя бремя еврейства, движимый смесью желания, любви, вины и самоненавистничества. Франк Альпайн, итало-американский католик, налетчик на бедняцкий еврейский магазинчик бакалейных товаров, идентифицирует себя со святым Франциском Ассизским, и в романе Маламуда он поглощен «имитацией» (в католическом смысле слова imitatio) Морриса Бобера, старого еврейского бакалейщика. Отвечая на вопрос Альпайна о том, что значит быть евреем, Моррис сначала сообщает следующее: «Мой отец говорил, что для того, чтобы быть евреем, нужно лишь доброе сердце» [Mala-mud 1957: 124]. И только позднее Бобер делится с Альпайном своими обоснованиями неисполнения кошрута, а также своими представлениями о еврейском Законе и о еврейском страдании. Говоря о совершенном Франком Альпайном обрезании, Маламуд завершает роман одним из самых загадочных предложений во всей еврейской литературе: «Он зверел от боли и вдохновлялся ей. После Песаха он стал евреем» («The pain enraged and inspired him. After Passover he became a Jew») [Malamud 1957:246]. Наделяя героя рассказа «Карп для фаршированной рыбы» именем Федор (от греческого Оеббсорос; – «Божий дар»), Шраер-Петров пишет: «Он жил среди евреев много лет, но никак не мог понять их до конца» [Шраер-Петров 2016:109]. И если Федор не «стал евреем», он, по-видимому, останется верен им всю оставшуюся жизнь, любя свою Раю больше всего на свете, больше родной Белоруссии.

Почти двадцать лет назад в послесловии к сборнику «Jonah and Sarah» я высказал мысль о том, что траектория творческого пути моего отца ведет от еврейско-русской Америки к Америке без дефисов и двойных идентичностей. Иммигрантскую прозу Шраера-Петрова теперь уже относят не только к канону еврейско-русской литературы, но и к еврейско-американскому канону [Shechner 2014], особенно в силу многонаправленности культурных перспектив и разнообразия изображаемых субъектов, из-за стремления преодолеть стереотипы, а также из-за настойчивых попыток превозмочь травмы европейского прошлого. Более того, я с трудом могу себе представить, как Шраер-Петров смог бы создать такие произведения, как «Осень в Ялте» или «Обед с вождем» (см. эссе Бориса Ланина в этом сборнике), не в Америке, а в постсоветской России.

Вчитаемся в концовку «Карпа для фаршированной рыбы»:

Он ехал и думал, что, в сущности, он счастливец. Приехал в новую страну, и не как-нибудь, а семейно. Он и Рая оба работают. У них свой дом и огород. И не старые еще. Плохо, конечно, что нет ни сынишки, ни дочурки. А кто знает – вдруг сподобятся. В этой Америке и не такие хворобы проходят. Если это все от пьянства, так он считай что и не пьет. А вдруг! [Шраер-Петров 2016: 134].

А вдруг действительно? Многолетний читатель, переводчик и комментатор прозы и стихов отца, я всегда находил поддержку и утешение в его убежденности в существовании некоей вселенской гармонии, «спасительной соразмерности», как он назвал это видение бытия сначала в романе «Доктор Левитин», в одном из ключевых авторских отступлений, а позднее в предисловии к книге рассказов «Jonah and Sarah»: «Не гармония в высоком пантеистическом смысле, а соразмерность, предназначенная для того, чтобы распределить между людьми счастье и несчастье» [Шраер-Петров 2014: 155][63].

Дополненный перевод с английского автора

Архивные фонды

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства.

Источники

Набоков 1978 – Набоков В. В. Весна в Фиальте. Анн Арбор: Ардис, 1978.

Чехов 1974–1985 – Чехов А. П. Поли. собр. соч. и писем: в 30 т. / под ред. Н. И. Соколова. М.: Наука, 1974–1985.

Шраер, Шраер-Петров 2014 – Шраер М. Д„Шраер-Петров Д. Еврейский секрет. Давид Шраер-Петров о драгоценном камне рассказа, вибрации чувства и упорной любви к родине // Независимая газета: Ех Libris. 2014. 11 сент.

Шраер-Петров 1967 – [Шраер-]Петров Д. Холсты // Перекличка. Стихи. М.: Молодая гвардия, 1967. С. 116–160.

Шраер-Петров 1971 – Шраер Д. П. Изменчивость возбудителя холеры / Природа. 1971. № 6. С. 43–50.

Шраер-Петров 1989 – Шраер-Петров Д. Друзья и тени. Роман с участием автора. Нью-Йорк: Liberty Publishing House, 1989.

Шраер-Петров 1990 – Шраер-Петров Д. Песня о голубом слоне. Холиок: Нью Ингланд Паблишинг, 1990.

Шраер-Петров 1999 – Шраер-Петров Д. Французский коттедж / под ред. М. Д. Шраера. Провиденс: АРКА Publishers, 1999.

Шраер-Петров 2003 – Шраер-Петров Д. Форма любви. Избранная лирика. М.: Изд. дом «Юность», 2003.

Шраер-Петров 2004 – Шраер-Петров 2004 – Шраер-Петров Д. Эти странные русские евреи. М.: Радуга, 2004.

Шраер-Петров 2005 – Шраер-Петров Д. Карп для фаршированной рыбы. Рассказы. М.: Радуга, 2005.

Шраер-Петров 2007 – Шраер-Петров Д. Водка с пирожными. Роман с писателями / под ред. М. Д. Шраера. СПб.: Академический проект, 2007.

Шраер-Петров 2010 – Шраер-Петров Д. Охота на рыжего дьявола. Роман с микробиологами / под ред. М. Д. Шраера. М.: Аграф, 2010.

Шраер-Петров 2014 – Шраер-Петров Д. Герберт и Нэлли. М.: Книжники, 2014.

Шраер-Петров 2016 – Шраер-Петров Д. Кругосветное счастье. Избранные рассказы / сост. и подгот. текста М. Д. Шраера и Д. Шраера-Петрова. М.: Книжники, 2016.

Шраер-Петров 2021 – Шраер-Петров Д. Вакцина. Эд Теннер / под ред. М. Д. Шраера. М.: Три квадрата, 2021.

Malamud 1957 – Malamud В. The Assistant. New York: Macmillan, 1957.

Nabokov 1995 – Nabokov V. The Stories of Vladimir Nabokov I ed. by D. Nabokov. New York: Alfred A. Knopf, 1995.

Shrayer 2007 – An Anthology of Jewish-Russian Literature: Two Centuries of Dual Identity in Prose and Poetry, 1801–2001 / ed. by M. D. Shrayer. 2 vols. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2007.

Shrayer 2018 – Voices of Jewish-Russian Literature: An Anthology / ed. by M. D. Shrayer. Boston: Academic Studies Press, 2018.

Shrayer-Petrov 1994 – Shrayer-Petrov D. Edwin Honig as a Translator of Russian Verse // A Glass of Green Tea with Edwin Honig / ed. by S. Brown et al. Providence, RI: Alephoe Books, 1994. P. 236–238.

Shrayer-Petrov 2003 – Shrayer-Petrov D. Jonah and Sarah: Jewish Stories of Russia and America / ed. by M. D. Shrayer. Library of Modern Jewish Literature. Syracuse: Syracuse University Press, 2003.

Shrayer-Petrov 2006 – Shrayer-Petrov D. Autumn in Yalta: A Novel and Three Stories I ed., co-transl., and with an afterword by M. D. Shrayer. Library of Modern Jewish Literature. Syracuse: Syracuse University Press, 2006.

Singer 1982 – Singer I. B. The Collected Stories of Isaac Bashevis Singer. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1982.

Литература

Гитович 1977 – Гитович H. И., публ. Записи о Чехове в дневниках С. И. Смирновой-Сазоновой // Литературное наследство. Т. 87. Из истории русской литературы и общественной мысли. 1860-1890-е гг. / ред. А. Н. Дубовиков, С. А. Макашин и др. М.: Наука, 1977. С. 304–318.

Шраер 2019 – Шраер М. Д. Бегство. Документальный роман / пер. с англ. В. Полищук и автора. М.: Три квадрата, 2019.

Parker 1991 – Parker S. J. Vladimir Nabokov and the Short Story // Russian Literature Triquarterly. 1991. № 247. P. 63–72.

Rayfield 2000 – Rayfield D. Chekhov: A Life. Evanston: Northwestern University Press, 2000.

Shechner 2014 – Shechner M. A Review of Dinner with Stalin and Other Stories, by David Shrayer-Petrov. Erikadreifus.com. 2014. August 17. URL: https://www.erikadreifus.com/2014/08/mark-shechner-david-shrayer-petrov/ (дата обращения: 10.04.2021).

Shrayer 1998 – Shrayer M. D. The World of Nabokov’s Stories. Austin: University of Texas Press, 1998.

Shrayer 2006 – Shrayer M. D. Afterword: Voices of My Fathers Exile // David Shrayer-Petrov. Autumn in Yalta: A Novel and Three Stories / ed., co-transl., and with an afterword by M. D. Shrayer. Library of Modern Jewish Literature. Syracuse: Syracuse University Press, 2006. P. 205–234.

Shrayer 2020 – Shrayer M. D. A Russian Typewriter Longs for Her Master: A Portrait of my Father, the Refusenik Writer and Medical Scientist David Shrayer-Petrov, as a New England poet, on his 84th Birthday // Tablet Magazine. 2020. January 28. URL: https://www.tabletmag.com/sections/arts-letters/ articles/maxim-shrayer-david-shrayer (дата обращения: 10.04.2021).

Waife-Goldberg 1968 – Waife-Goldberg M. My Father, Sholom Aleichem. New York: Simon and Schuster, 1968.

Часть вторая

Поэзия

Барабаны судьбы Давида Шраера-Петрова[64]

Ян Пробштейн

Большая, богатая событиями, странствиями, исканиями и сомнениями жизнь Давида Шраера-Петрова – поэта, переводчика, прозаика, драматурга, критика, эссеиста, врача, ученого-микробиолога – не вмещается в биографические рамки, выплескивается из условностей жанра – романа, биографии, травелога, любовной или гражданской лирики. Авторский глаз вбирает окружающий мир, запечатлеваемый на сетчатке и впоследствии – спустя годы или даже десятилетия – извлекаемый из подвалов памяти.

Родившийся на Выборгской стороне в Ленинграде в 1936 году («Я родился в Ленинграде, в Петрограде, в Петербурге, / Там, где скачет Медный Всадник над Невою в сизой бурке» [Шраер-Петров 1997:17][65]), он провел три военных года в эвакуации на Урале. Шраер-Петров впоследствии будет вспоминать свое уральское деревенское детство и в прозе, и в стихах, и в стихотворениях в прозе, таких как «Иван Терехин возвращается с фронта в село Сива Молотовской области 1943 год» [Шраер-Петров 1992: 51, 53] или «Блуждания по Уралу» из цикла «Путешествие от берегов Невы», написанного в Москве в 1986 году [Шраер-Петров 1992: 53]. Воспоминания о послевоенном детстве или юности не столько отражают наблюдения очевидца, сколько беспощадно показывают тех, кто вершил судьбы народа в течение большей части XX века, как в парадоксальном стихотворении «Во время наводнения в Ленинграде в конце пятидесятых»:

Дочь бывшего начальника тюрьмыВыходит замуж за реабилитантаСоединяются житейские талантыИ сверхинтеллигентные умы

[Шраер-Петров 1992: 14].

Далее автор, очевидец, который «был в спасательной команде», описывает объяснимые словами происшествия, «как звери покидали Зоопарк… / покорные как люди», говорит о якобы «необъяснимом» случае с отставным генералом КГБ, который «руководил искусством в Ленинграде», а во время наводнения потерял все нажитое (награбленное?) добро:

«Все кончено» заплакал генерал«Он отомстить приплыл»Осиплым басомРазмазывая слезы по щекамНаш генерал твердил одно и то же имя «Осип Осип Осип»

[Шраер-Петров 1992: 14].

Эпитету «осиплый» грозным эхом вторит имя «Осип», подчеркивая тему возмездия: Осип – разумеется, Мандельштам (а на фоне нынешних размышлений о том, что все якобы относительно, Сталин-де построил социализм и выиграл войну, необходимо добавить, что уже одна только смерть гениального Мандельштама, а также Клюева, ОБЭРИУтов – приговор сталинизму). Стихи эти отражают сознание шестидесятников (хотя, по сути, Давид Шраер-Петров шестидесятником не был), свидетелей XX съезда и последующей реабилитации жертв террора – не только юридической, но и – провиденциальной, как в концовке стихотворения. Дань памяти для одних – бич памяти для других. В другом стихотворении-воспоминании о Москве, «Перед синагогой в праздник Симхат-Тора», повествуется о том, как «юноша в шапочке лиловой… / радуется жизни он распродает / Еврейский календарь религиозный», являясь при этом осведомителем КГБ, по-простому – стукачом:

Змеёнком зреет плёнка в магнитофонеОн выполнил финплан и план ЛубянкиОн ждёт полуночи когда в квартале пустынном СвибловаНово-Гиреева или ПероваЕму откроет двери заспанная девкаОн выставит на столик кухонный водку колбасу и шпротыОн позабудет те и эти вожделенные широтыОн не удавитсяКак тот несчастный Идеалист

[Шраер-Петров 1992: 15].

Однако стихи, написанные в России, и воспоминания о России – это разные стихи не только по форме, но и по мировосприятию. Поначалу судьба Давида Шраера (Давид Петров – литературный псевдоним, образованный по совету Бориса Слуцкого из русифицированного отчества – Пейсахович [Петрович], – по такому же формообразовательному принципу, как у Давида Самуиловича Самойлова [Кауфмана][66]) складывалась вполне удачно. Он поступил в Первый медицинский институт имени академика Павлова в 1953 году – как раз после смерти Сталина, дела врачей 1952–1953 годов и преследования «безродных космополитов» (моему отцу, певцу, запретили солировать на радио), когда ни о медицинской, ни о литературной деятельности еврею нельзя было даже помечтать. Однако после смерти Сталина обстановка резко изменилась. В институте Давид Шраер-Петров подружился с учившимся курсом выше Ильей Авербахом, будущим известным кинорежиссером, и с будущим писателем Василием Аксеновым, которые и приобщили двадцатилетнего студента-медика к литературной среде – сначала в институте, где действовало литературное объединение (ЛИТО), а потом они в содружестве с Дмитрием Бобышевым, Сергеем Вольфом, Михаилом Ереминым, Евгением Рейном, Анатолием Найманом, Виктором Соснорой, Владимиром Уфляндом и многими другими, впоследствии выдающимися поэтами, писателями и переводчиками, образовали «промку» – литобъединение при Дворце культуры промкооперации (известном в дальнейшем как Дворец культуры имени Ленсовета). Формальными руководителями числились сначала Всеволод Азаров, а затем Зелик Штейнман и Александр Нинов, но, как было отмечено в «Словаре поэтов русского Зарубежья», причем автором статьи являлся один из участников объединения Бобышев, ЛИТО «по существу самоуправлялось» перечисленными выше поэтами и писателями [Бобышев 1999: 432]. Первые публикации Шраера-Петрова появились в периодике – в конце 1950-х и начале 1960-х годов – в многотиражке Первого медицинского института «Пульс», затем в журналах «Пионер» и «Неман», а впоследствии – в альманахе «Молодой Ленинград». Однако гораздо более смелые как по содержанию, так и по форме стихи (в том числе первые блюзы, речь о которых ниже) ходили в самиздате. Уже тогда поэзия Шраера-Петрова была отмечена внимательностью к деталям, расшатанными ассонанто-консонантными рифмами, ритмическими экспериментами. У него с самого начала была тяга к поэтике авангарда, что объясняет его дальнейшее сближение с одним из лидеров «Лианозовской школы» Генрихом Сапгиром, с которым он был дружен еще до переезда в Москву в 1964 году. (См. эссе Евгения Ермолина в данном сборнике.) После окончания мединститута в 1959 году и службы военным врачом в Белоруссии он окончил аспирантуру по микробиологии Ленинградского института туберкулеза и защитил кандидатскую, а впоследствии, уже в Москве, докторскую диссертацию. Большую часть жизни доктор Шраер-Петров совмещал занятия наукой и медициной с литературным трудом. Уже в Москве он начинает активно печататься в периодике – причем и как поэт, и как переводчик, а впоследствии и как эссеист. В 1967 году выходит первая книга стихов Давида Шраера-Петрова «Холсты» в коллективном сборнике молодых авторов[67]. Книгу открывало предисловие Льва Озерова, в котором поэт старшего поколения, известный своим поэтическим афоризмом «Талантам надо помогать, / Бездарности пробьются сами», отметил разнообразный жизненный опыт, глубокую образованность, пристальное внимание к жизни, когда «чувство может и должно быть мыслящим, мысль чувствующей» [Озеров 1967: 116]. При этом, понимая, что неоавангардистская манера письма Шраера-Петрова может быть отвергнута этим весьма консервативным издательством при ЦК ВЛКСМ, Озеров дипломатично написал:

Можно спорить по поводу тех или иных образов или строф Давида Петрова, но одно непреложно: он пристально, настойчиво, неторопливо изучает жизнь. Многие его сверстники уже имеют по две, а то и по три-четыре книги, а он лишь сейчас выходит с первой. Не беда! Спешить нет смысла: дело серьезное – его микроскопы изучают тончайшие живые клетки [Озеров 1967: 117].

Следует заметить, что и автор наряду со смелыми по манере письма текстами включил также некоторые стихи, которые в советском контексте можно было бы считать и более «проходимыми», хоть в них и сохранялись при этом авангардные поиски формы. К последним относятся «Итальянские комсомольцы в пионерском лагере» (см. обсуждение итальянской темы Шраера-Петрова в эссе Стефано Гардзонио в данном сборнике), «Едем служить», которым открывается сборник, «Стихи о верности», «Домик Янки Купалы». При этом Шраер-Петров уже тогда показал себя тонким автором любовной лирики, способным выразить глубокое чувство. Таковы посвящения «Э. П.» – Эмилии Шраер (урожденной Поляк), его жене с 1962 года (стало быть, их золотая свадьба была в 2012 году), причем поток лирики не иссякает и по сей день:

Одиночество

Э.П.Одиночество.Ты однаот меня заслонила дно.Ты – морская голубизна,и тебе возвратить дановсе, что я на земле терял,что мелькало в слоях воды.Стань моей глубиной!Войдив то, за чем я на дно нырял.Станешь всем. Но когда-нибудьодиночеством ты побудь,чтоб сама ты открылась мнев голубой своей глубине

[Шраер-Петров 1967: 143].

Поначалу жизнь Давида Шраера-Петрова в Москве складывалась довольно успешно: сборник «Холсты», как отмечено выше, был опубликован в 1967 году. Хотя стихи печатали мало, его переводы, которыми он начал заниматься еще в семинарах Ефима Эткинда и Татьяны Гнедич в Ленинграде, были удостоены премий, в частности журнала «Дружба народов» и «Литературной газеты» (1977). Его переводы печатались в ведущих журналах и газетах. Он активно сотрудничал с издательствами «Художественная литература», «Советский писатель», «Вага» (Литва), «Мерани» (Грузия) и другими. В 1974 году он опубликовал в издательстве «Знание» книгу-эссе «Поэзия и наука», а в январе 1976 года Шраер-Петров по рекомендации Льва Озерова, Виктора Шкловского и Андрея Вознесенского был принят в Союз писателей, и книга его стихов готовилась к печати в издательстве «Советский писатель». Процесс, описанный Шраером-Петровым в его мемуарах «Москва златоглавая» [Шраер-Петров 1994][68], части которых потом вошли в мемуарный роман «Водка с пирожными», занял несколько лет и был труден из-за сопротивления некоторых членов правления Союза советских писателей. В план издательства «Советский писатель» был наконец включен большой сборник стихов Шраера-Петрова под названием «Зимний корабль»[69]. Книга так и не была опубликована. И вместе с тем в Д. Петрове, если можно так выразиться, все больше оживал Давид Шраер: потребность вобрать, осознать и претворить в слово свое еврейство – еврейскую часть своей души. Поэтому он стал все больше обращаться к еврейской тематике и даже публично читать стихи, пронизанные еврейскими мотивами. На заключительном вечере весеннего фестиваля поэзии в Литве («Poezijos pavasaris») в 1978 году Шраер-Петров прочитал стихотворение «Моя славянская душа в еврейской упаковке», за что «был подвергнут административному разносу» [Бобышев 1999: 433]. После этого в январе 1979 года он подал документы на выезд из СССР, что в те годы расценивалось как предательство. Конфликт Шраера-Петрова с властями и совписовским руководством шел по нарастающей: его исключили из Союза писателей, наборы трех книг, принятых к публикации, в 1979–1980 годах за попытку эмигрировать были рассыпаны: сборник стихов «Зимний корабль», книга переводов из литовской поэзии и книга прозы для юношества (последняя уже в гранках и с оригинальными иллюстрациями) [Шраер-Петров 1989: 57–58].

Об этом писал Генрих Сапгир в предисловии к подборке Шраера-Петрова в антологии «Самиздат века»:

Зрелый поэт, который успел побывать в советских поэтах и переводчиках и нашел в себе силы выбраться из этого болота. Ну, конечно, и судьба так сложилась. Давид решил эмигрировать, стал отказником. Но это, как я понимаю, внешние события. Он уже давно думал и писал иначе, чем вся эта кодла («Народ – победитель! народ – строитель! Бам! Бам! БАМ!»). И вся эта фальшь считалась непререкаемой истиной!

Когда Давид ко мне приходил, читал совсем другое. <…> Он долго жил в Москве, и мы нередко встречались. Так получилось, что свои настоящие, оригинальные стихи Давид смог издать только в эмиграции, в Америке [Стреляный и др. 1997: 468; ср. Сапгир Неофициальная поэзия].

Уже после эмиграции Шраер-Петров в содружестве с сыном, литературоведом и писателем Максимом Д. Шраером, составит том стихотворений и поэм Сапгира для «Новой библиотеки поэта» и напишет первое литературоведческое исследование творчества классика второго русского авангарда [Шраер, Шраер-Петров 2004]. Шраер-Петров посвятит другу стихотворения, как, например, «Катание по льду Финского залива в финских санках» [Шраер-Петров 2002: 13], а впоследствии и стихи его памяти:

Памяти Генриха

молчу хотя сказать хочутак много что слова толпятсякак хохотушка смехачув стогу посеявшие святцывалятся не могу прорватьсякакую кнопочку нажатьмне от себя к тебе бежатьиль тело к твоему прижатьчтоб отцепились муть и гатьи братья заорали братцы

[Шраер-Петров 2010а: 9].

Критик Эдуард Михайлов написал о пути поэта: «Судьба Шраера-Петрова настолько типична для столичного русско-еврейского интеллигента второй половины XX века, что на ум само собой приходит хрестоматийное пастернаковское: “Я говорю про всю среду”» [Михайлов 2011]. Я бы все же поостерегся от подобных обобщений и скорее привел бы цитату из Мандельштама: «Не сравнивай: живущий несравним» (из стихотворения 1937 года) [Мандельштам 1994: 111]. В частности, разница между типичной судьбой «столичного русско-еврейского интеллигента второй половины XX века» и судьбой Шраера-Петрова выразилась в произведениях, написанных в годы отказа, таких, например, как книга стихотворений «Невские стихи» (1984–1985; см. также статьи Андрея Ранчина и Романа Кацмана в данном сборнике), или политическая поэма «Бегун» (1987), о которых ниже, или «Пуримшпиль» в стихах, написанный по заказу подпольной театральной труппы в 1987 году[70].

В Москве до отказа Шраер-Петров работал научным сотрудником в Институте микробиологии им. Гамалеи, откуда был уволен в конце 1978 года из-за намерения подать документы в ОВИР (Отдел виз и регистрации). Несмотря на изгнание из науки и академической медицины, а также открытый конфликт и борьбу с властями, продолжавшиеся более восьми лет, из медицины он не ушел. Он работал врачом в районной поликлинике возле станции метро «Войковская», и, как пишет Шраер-Петров в своих мемуарах «Охота на рыжего дьявола. Роман с микробиологами», поскольку врачей в стране не хватало, директору поликлиники удавалось оградить его от проблем с трудоустройством [Шраер-Петров 20106: 207–255]. В отличие от своих знаменитых собратьев по перу и великих предшественников – Чехова, Булгакова, – Шраер-Петров, подобно выдающемуся американскому поэту и прозаику Уильяму Карлосу Уильямсу, совмещал занятия медициной с литературным трудом, не пренебрегая ни тем, ни другим. В США он с 1987 до выхода на пенсию в 2007 году работал на кафедре хирургии Брауновского университета, где занимался исследованиями иммунологии рака. В связи с этим необходимо отметить, что ностальгические мотивы в поэзии Шраера-Петрова, особенно в 1987–1992 годы, не столько связаны с неустроенностью автора и тревогой за свое будущее (как это обычно бывает среди уже немолодых писателей-иммигрантов), сколько носят духовный и экзистенциальный характер.

В «русские» стихи Шраера-Петрова врывается тоска по Мессии (одна из книг поэта названа «Некоторая степень тоски по Мессии»; 2005–2006[71]), а в «американские» – тоска по России. Особенно явно ностальгия звучит в стихах 1987–1992 годов, в частности в цикле «Шесть американских блюзов на русские темы» (1992; в сборнике «Пропащая душа»), подробно разбираемых ниже, в стихотворениях этого же периода, посвященных Эмилии Шраер, и, конечно, в антологическом стихотворении «Вилла Боргезе», давшем название книге 1992 года и включенном автором в другие книги и сборники стихотворений: