Продолжение «Тысячи и одной ночи»

— И как ты собираешься это сделать? — не унимался Месрур.

— Нет ничего проще, если кто-нибудь вроде тебя согласится мне помочь. Сегодня вечером в девять часов Луна выйдет, чтобы поглядеться вон в тот колодец посреди двора. Она очень любит в нем купаться. Бери этот стол и жди в засаде. Обидчица моя тебя не знает и ничего не заподозрит. И пока она будет нежиться и плескаться, ты накроешь колодец столом. Всё, наша взяла, и посмотрим, как ей удастся оправдать свое поведение.

— Неужели она заговорит и мы ее услышим?

— Не скажу, что ты всё хорошенько расслышишь, — пояснил курильщик, — зато я привык внимать музыке небесных тел и потому не упущу ни слова. Что до тебя, то надо посмотреть, как устроено твое ухо.

С этими словами астролог отложил трубку и стал пристально разглядывать Месрура. Вдруг он схватил евнуха за ухо и начал тянуть изо всех сил, крича:

— У тебя оно слишком короткое!

Месрур завопил от боли, на крики прибежал сторож и заставил больного выпустить добычу, а евнух вышел к халифу, держась за ухо, и поведал о своем печальном приключении.

— Я всегда говорил, — рассмеялся Харун, — что среди сумасшедших самый опасный тот, кто выглядит как мудрец. Так вот, Джафар, — обратился он к своему первому визирю, — теперь ты знаешь, что здесь надо прежде всего беречь уши. Ступай, теперь твоя очередь. Мы с Месруром будем поблизости и в случае чего придем на помощь.

Великий визирь уже присмотрел каморку, у порога которой сидел человек почтенной наружности с внушительных размеров бородой. Подойдя поближе, визирь начал с того, что подал милостыню, а затем поздоровался. Бородача, казалось, взволновало не столько подаяние, сколько вежливость. Он поприветствовал Джафара и жестом пригласил сесть на стоявшую у входа скамью.

— Юноша, ты, без сомнения, пришел за знаниями. Хвала Небу, ты сделал правильный выбор. Какую главу моей книги тебе прочитать? Или ты хочешь, чтобы я разъяснил тебе какой-нибудь отрывок?

Книга, о которой говорил бородач, представляла собой квадратную кедровую дощечку, на которой не было ни одной буквы.

— А что это за книга? — спросил Джафар.

— Как? Ты не видишь в этих письменах руку Аллаха и то, что продиктовал ангел Джабраил? Мусульманин не узнаёт божественного Корана?{124} Не узнаёт в том, кто держит в руках священную книгу, что была внушена ему свыше, Великого Пророка Мухаммада?

При этих словах визирь поднялся и удалился.

— Повелитель правоверных, — обратился он к халифу, — я вынужден выйти из игры: человек, с которым я говорил, кощунствует так, что я весь дрожу! Он уверяет, будто он — Великий Пророк.

— Это еще не означает, что он святотатствует, — возразил халиф, — всякий может объявить себя пророком, как только докажет это, совершив нечто небывалое. Вернись к нему и попроси явить чудо{125}.

Джафар подчинился.

— Если ты Мухаммад, — сказал он старику, — то кто посмел поместить тебя сюда?

— Мой неблагодарный народ не поверил мне, — отвечал мнимый пророк. — Это опечалило меня, но не удивило, ведь он и в Аллаха почти не верит.

— Народ поверил бы, если бы ты явил ему чудо. Почему ты ничего не сделал?

— Потому что надо было меня попросить, но люди боялись убедиться в правдивости моих слов, ибо не хотят ни во что верить.

— Так ты можешь совершить чудо? — спросил Джафар.

— Ты сомневаешься в силе Мухаммада?

— Ну так сделай что-нибудь прямо сейчас.

— Не откажусь. Поднимись на вершину этого минарета вон по той наружной лестнице. И прыгай вниз не раздумывая. Когда ты окажешься на земле, даже если ты разобьешься на тысячу частей, я одним словом поставлю тебя на ноги, и ты станешь еще здоровее и крепче, чем теперь.

— Ну нет, — молвил Джафар, удаляясь, — лучше я поверю тебе безо всяких доказательств.

Визирь поведал о своем разговоре халифу.

— Так дело не пойдет, — сказал Харун. — Без проверки ничего не узнаешь.

— Если кто-то желает проверить, — отвечал Джафар, — милости прошу: минарет и этот якобы пророк рядом. Я уступлю сей опыт любому и в обиде не буду.

В эту минуту их беседу прервали двое больных. Первый заявил, что он не кто иной, как повелитель правоверных, и предложил Харуну место визиря. Затем он захотел сорвать с халифа платье дервиша и нарядить в великолепный халат — в старую рваную тряпку, которая к тому же была грязной и вшивой. Второй, протягивая корзину, полную ореховых скорлупок, предлагал купить у него сладости.

Эти маленькие сценки никак не отвечали намерениям государя. Оба его спутника выполнили уговор, теперь настал его черед зайти в какую-нибудь каморку и поговорить с глазу на глаз с ее обитателем.

Он выбрал ту, что на первый взгляд была и больше других, и лучше обставлена. Там на софе с Кораном в руках сидел молодой человек приятной наружности. Он казался очень печальным и задумчивым.

Халиф подошел поближе, поздоровался с юношей и обратился к нему тем ласковым и дружелюбным тоном, который позволителен всякому дервишу.

— Прекрасный юноша, — спросил он, — по какой причине ты, с виду столь рассудительный, находишься среди умалишенных?

Услышав этот вопрос, молодой человек захлопнул книгу и смиренно взглянул на дервиша.

— Не все мои поступки были разумными, я допустил страшную ошибку, за которую сегодня расплачиваюсь.

— Не мог бы я, — попросил Харун, — услышать твою историю? Кажется, ты вполне в состоянии ее поведать.

— Благочестивый дервиш, — отвечал юноша, — будь ты халифом, я потребовал бы, чтобы ты сел и выслушал меня. Каждый день я молю Аллаха послать мне нашего справедливого царя, ибо никто, кроме него, мне не поможет. Перед тобой — жертва великого визиря Джафара. Это по его приказу меня заперли здесь, и все сочли его решение обоснованным. Могу лишь добавить, что теперь уже нет причины, чтобы держать меня взаперти, и, если бы не вера, которая поддерживает меня, я не вынес бы ужаса моего горестного положения.

Удивлению халифа не было границ, ибо он никак не ожидал услышать столь связную и разумную речь. Он подозвал Джафара и Месрура и передал им слова юноши. Великий визирь всмотрелся в лицо молодого человека и заверил халифа, что понятия не имеет, кто этот юноша и что с ним приключилось.

Любопытство царя разгорелось с такой силой, что он не удержался и без спроса вошел в каморку так, как это делают обыкновенно все дервиши. Он сел рядом с предполагаемой жертвой визиря Джафара и сказал:

— Бедный юноша, знай, что таким, как я, многое дозволяется. Мы имеем право обратиться к кому угодно и сказать всю правду. Повелитель правоверных привечает нас, как никто другой, я смогу услужить тебе. Положись на меня и доверься, я умею хранить тайны и сочувствовать чужому горю.

Молодой человек вздохнул, задумался на мгновенье, а затем, уронив несколько слезинок, начал свой рассказ такими словами:

— Имя мое Галешальбе, и отец мой — глава всех багдадских купцов. Однажды вечером он пригласил на ужин самых крупных торговцев города, и каждый из них привел с собой своего старшего сына. Когда обильная и веселая трапеза подошла к концу, гости стали рассказывать о планах на будущее своих детей… Один собирался отправить сына в свою заморскую лавку, другой доверял первенцу сопроводить корабль с товарами, третий — выделял часть своей торговли, словом, все мои ровесники извлекали пользу из отцовского дела и становились на ноги. Обсудив всё в подробностях, гости разошлись… Оставшись вдвоем с отцом, я указал ему на то, что, будучи сыном первого в Багдаде купца, я один остаюсь без места и занятия. Отец признал справедливость моих слов и предложил мне открыть лавку в любом квартале, на выбор… Предложение его отвечало и склонности моей к торговле, и стремлению к самостоятельности. Я согласился и уже на следующий день стал владельцем богатого собрания прекраснейших персидских и индийских тканей. Мне дали также опытных в купеческом деле слуг, которые помогали мне во всем и поддерживали… Днем меня окружали самые знатные люди Багдада, ибо я получил возможность знакомиться с ними, стоя за прилавком, а вечером я возвращался в дом отца. Ткани хорошо продавались, жизнь моя стала деятельной и разнообразной, и она мне нравилась. Отец часто наведывался в мою лавку и с удовольствием убеждался, что у меня нет недостатка ни в случайных, ни в постоянных покупателях и покупательницах. Получая редкий товар из-за границы, он тут же присылал его мне: такое указание получил его собственный управляющий… Однажды, когда меня окружала целая толпа посетителей, в лавку вошли две богато одетые незнакомки. Все прочие вежливо откланялись, и одна из женщин приоткрыла вуаль так, что я смог увидеть ее лицо, красота которого меня ослепила… Обе покупательницы присели на софу, попросили показать им лучший товар и выбрали тканей на три тысячи динариев{126}. На этой сделке я получал пятьсот динариев прибыли. Ткани сложили, и госпожа, что казалась мне хозяйкой, приказала слугам унести их. Я, можно сказать, уже протянул руку, чтобы получить плату, как вдруг услышал:

«Галешальбе, — молвила красавица госпожа, — у меня с собой нет денег, но не волнуйся, через несколько дней я снова приду и отдам тебе долг. Я намерена купить еще много разных тканей».

Тут вмешалась ее спутница.

«Госпожа, — сказала она, — ты говоришь с сыном главы всей багдадской торговли, человека состоятельного, чьи достоинства ценит сам халиф. Неужели ты сомневаешься, что он не почтет за честь отпустить товар в долг такой знатной особе, как ты!»

Слова прислужницы, впечатление, которое произвели на меня благодаря приспущенному покрывалу прекрасные глаза ее хозяйки, и моя природная застенчивость привели к тому, что я не только не потребовал плату, но даже не посмел спросить имя задолжавшей мне госпожи. Она же вежливо попрощалась со мной и ушла, а я остался стоять столбом, даже не подумав о том, чтобы послать слугу проследить за ней.

Опомнившись, я понял, как неосмотрительно поступил: кому я отдал товар? Как мог забыть наставления отца? Ведь он не раз предупреждал, что Багдад кишит проходимцами, которые умеют принимать самые разные обличья и любого обвести вокруг пальца! И тут всё, даже прекрасные глаза, которые мне позволили увидеть, показалось подозрительным. Я понял, что меня обокрали, и вернулся домой, дрожа от страха в ожидании упреков, которые посыплются на мою голову.

Мать сразу заметила, как я расстроен, очень ловко выведала у меня причину и принялась утешать как могла.

«Грош цена торговцу, который не умеет терпеть убытки, — сказала она. — Если ты не сможешь рассчитаться с отцом, я помогу тебе».

На следующий день я пришел в лавку очень раздосадованный тем, что свалял дурака и потерял столько денег. В то же время во мне еще теплилась надежда, что все-таки моя покупательница вернется. Однако наступил вечер, а она так и не появилась. За этим злосчастным днем последовали еще два таких же. Мать видела, как мне плохо, но ничем не могла облегчить мои терзания.

Напрасно она повторяла, что покроет убытки из своих денег, что я должен смотреть на случившееся как на поучительный урок, потому что только так мужчина учится жить. Слова и уговоры были бессильны, я страдал от того, что дал провести себя из-за прекрасных глаз, богатых нарядов и сладких речей. Меня всё сильнее мучило мое уязвленное самолюбие.

На четвертый день неизвестная госпожа вдруг явилась в сопровождении своих слуг и положила на прилавок толстый кошель.

«Прекрасный юноша, — сказала она, — вот твои деньги, пересчитай их».

Я к тому времени уже потерял всякую надежду, но тут будто снова родился на свет и все свои страхи и страдания позабыл, как страшный сон.

Моя прекрасная незнакомка попросила показать ей новые ткани и выбрала товара на триста золотых. От счастья я готов был отдать ей и на две тысячи. Как только она ушла, я поспешил к матери и поделился с ней радостью так же, как делился печалью. Я рассказал ей о моей удаче и наконец понял слова, которые она повторяла все эти дни, безуспешно пытаясь меня утешить: «Кто не рискует, тот не выигрывает».

И так, мой добрый дервиш, я заключал всё новые и новые сделки с моей неизвестной покупательницей до тех пор, пока она, забрав у меня товар, который стоил больше, чем принесенная ею сумма денег, не оказалась должна мне десять тысяч динариев. Эта сумма равнялась всей моей прибыли от проданных ей тканей.

В один прекрасный день, не успел я открыть лавку и сесть на софу, как к прилавку приблизилась незнакомая старая женщина. Я подумал, что она пришла за покупками, и предложил свои услуги.

«Нет, сынок, я здесь по другому делу, — возразила она. — Меня прислала моя хозяйка, которая должна тебе десять тысяч динариев. Она не передала тебе денег, но велела сказать, что покупает ткани у тебя, и ни у кого другого во всем Багдаде, только потому, что ее сердце отдает тебе предпочтение особого рода. Одним словом, сын мой, она прекрасна, молода, богата и желает стать твоей женой. Если эта сделка тебя устраивает, то выкупом послужат те десять тысяч золотых, которые она тебе задолжала, если нет — она вернет тебе деньги, а чтобы ты понял, подходит ли тебе такой уговор, я провожу тебя к ней».

Пока старуха говорила, неведомый доныне огонь побежал по всем моим жилам. Жар его возрастал с каждым словом, дарившим мне надежду: я понял, что сгораю от любви.

С того самого мгновения, как неизвестная госпожа позволила мне увидеть свои прекрасные глаза, они ослепили меня и заставили забыть обо всем, даже о собственной выгоде. Я отдавал ей всё, что она хотела, не думая, как получу плату, а потом, когда она снова и снова, пряча лицо под покрывалом, приходила в лавку, угадал под просторными одеяниями и стройность ее стана, и изящество движений, и прелесть ножки, и тонкость рук.

Она торговалась со мной столь прямодушно и таким ангельским голоском, что никогда не покидала лавку, не захватив нечто большее, чем мой товар. Я не понимал, что со мною творится, но стоило ей уйти, как я становился сам не свой. Я только повторял про себя: «Как она мила!» — и надолго погружался в глубокую задумчивость.

Услышав от старухи, что эта девушка отдает мне свое сердце, я почувствовал себя самым влюбленным мужчиной на свете. Приказав слугам закрыть лавку и предупредить родителей, что не вернусь домой, поскольку отправляюсь с друзьями в загородный дом, я поспешил за старухой.

«Ты не пожалеешь, что доверился мне, — сказала она по дороге. — Но ты должен дать мне еще одно доказательство своего доверия: если дама тебе не подойдет и предложения, которые она сделает, будут тебе не по нраву, вы расстанетесь, и ты не станешь спрашивать ее имя. Так нужно, и осторожности ради мне приказано завязать тебе глаза, чтобы ты не смог узнать дом, в который скоро войдешь».

Я, не раздумывая, согласился. Мы зашли в подворотню, и старуха завязала мне глаза очень плотным шелковым платком. Затем попросила покружиться на месте, взяла за руку и повела. Мы шли больше четверти часа, потом вдруг остановились, и я услышал, как раздался стук в дверь и та распахнулась. Я вошел, и дверь снова закрылась.

С глаз моих тут же сняли повязку, и две очень красивые, изысканно одетые служанки пригласили меня следовать за ними. Мы миновали семь комнат, а в восьмой, великолепной зале, сплошь покрытой мрамором, яшмой и золотом, нас поджидали еще четырнадцать прислужниц, которые поражали своей необыкновенной красотой и роскошными одеяниями. Я смотрел во все глаза, пытаясь убедиться, что это не сон, поскольку наяву такого быть не могло. И тут старуха, которая не отставала от меня ни на шаг, отлучилась куда-то ненадолго и вернулась с рабом. Он внес большое позолоченное блюдо с яствами, и меня усадили, предложив подкрепиться.

Пока я утолял голод, старуха выложила на стол десять тысяч золотых и принялась их пересчитывать.

«Вот вся сумма, — сказала она, — и не тревожьтесь из-за того, что хозяйка до сих пор не показалась. Вы не должны видеться, пока не подпишете договор. Этого требуют и закон, и приличия».

Едва она умолкла, как в сопровождении десяти человек появился кади. Я поднялся, чтобы поприветствовать его, а женщина обратилась к нему с такими словами:

«Юная особа, которая хочет выйти замуж за этого торговца, выбрала тебя в свои опекуны{127}. Согласен ли ты на это?»

Кади поблагодарил за оказанную честь, тут же составил договор по всем правилам и попросил подписать, в качестве свидетелей, тех, кого привел с собою. Всем подали обильное угощение, а судье поднесли роскошное одеяние и триста динариев, после чего он удалился, попросив старуху поблагодарить хозяйку от его имени.

Я был ошеломлен всем, что видел, и, забыв о деньгах, что лежали на столе, двинулся вслед за кади. Старуха схватила меня за руку и усадила на место.

«Ты с ума сошел? — воскликнула она. — Неужто не знаешь, что после подписания договора тебя ждет первая брачная ночь? Ну же! Будь умницей, успокойся и жди, пока приготовят всё для окончания церемонии».

Я сидел в гостиной. Многочисленные слуги, готовые исполнить любую прихоть, следили за малейшим моим движением. Положение было из ряда вон выходящим, и я уже не ощущал, так сказать, власти того чувства, что заставило меня столь легкомысленно согласиться пойти неизвестно куда с завязанными глазами. Любовь замерла на самом донышке души, пораженной окружающей роскошью и странной женитьбой.

Ближе к вечеру мне принесли великолепное угощение: разные сладости и изысканные вина. Но я почти ничего не ел, и, как только подал знак, что закончил, старуха отвела меня в баню.

Там меня встретили восемь прекрасных прислужниц в шелковых простынях. Девушки завернули меня в такую же ткань и тоже вошли в купальню. Они обращались со мной с вниманием и почтением, достойными самого халифа.

Вообрази, почтенный дервиш, каково было мое изумление. Я словно оцепенел, когда явились другие двадцать невольниц, еще красивее и наряднее, чем все те, что окружали меня до той поры.

Одни из них держали в руках светильники, другие — чаши с изысканными курениями: их благоухание, смешавшись с паром и ароматом алоэ, которым топили баню, заполнило помещение до самого потолка.

Вскоре это удовольствие прервали, чтобы дать насладиться другим. Двадцать рабынь провели меня в великолепную комнату и усадили на обитую золотой парчой софу. Послышалась приятная музыка. Она была такой веселой, живой и мелодичной, что я тут же взбодрился. И тогда прислужницы пригласили меня пройти в спальню.

Я поднялся, открылась большая дверь, и появилась та, что выбрала меня в мужья. Впереди шли двадцать девушек, превзойти которых красотою могла только их госпожа.

Увидев свою жену, я почти лишился чувств, но уже через мгновение любовь вспыхнула во мне с новой силой, и только ее неодолимая власть позволяет мне сегодня, каждый миг жизни моей, терпеть смертельные страдания.

Двадцать прислужниц шли передо мною и столько же — перед неизвестной красавицей. Они отвели нас в просторную спальню, приготовленную к первой брачной ночи, и усадили рядом на софу.

Вошла старуха с четырьмя невольниками: они внесли золотые блюда с разными яствами, сладостями и всевозможными фруктами. Мы с женой стали угощать друг друга, и слуги удалились, оставив нас одних.

Я был взволнован до дрожи. Прелестная незнакомка успокоила меня и, взяв за руку, молвила:

«Галешальбе, ты приглянулся мне в тот день, когда любопытство привело меня в твою лавку. Меня тянуло к тебе, и я снова и снова приходила под предлогом покупки тканей. Наши сделки дали мне возможность узнать тебя, и чем больше я узнавала, тем сильнее любила. Наконец я поняла, что хочу соединиться с тобою навеки. Отдашь ли ты мне свою свободу?»

«Госпожа, — ответил я, — чары твои околдовали меня с первого же мгновения. Всякий раз, глядя на тебя, я испытывал непередаваемое смущение и радость, а стоило двери закрыться за тобою, как меня охватывало уныние. Я ждал тебя каждый день, и твой образ всё время стоял у меня перед глазами. Я не осмеливался признаться в своей страсти даже самому себе, ты опередила меня, и, клянусь, ничто не сравнится с силой моих чувств. Пожертвовать ради тебя свободой — это слишком мало для того, кто готов отдать тебе свою жизнь».

«Ах, Галешальбе, — улыбнулась моя красавица, — кажется, сама правда говорит твоими устами! Не отдавай жизни своей, она нужна мне для счастья, но, если ты готов соединиться со мною навеки, прими мои условия. Только так я смогу доверить тебе душу свою и тело… Ты не узнаешь ни моего имени, ни кто я такая, пока обстоятельства не позволят мне объявить тебя во всеуслышание своим мужем, и не станешь делать никаких попыток, чтобы разгадать мой секрет. Двери этого дома распахнутся для тебя не раньше, чем через год».

«Ах, госпожа! — вскричал я. — Я буду молчать, я не хочу ничего знать, я остаюсь!»

«Погоди, это еще не всё. Есть еще одно строжайшее условие. Поскольку я буду принадлежать лишь тебе, то хочу, чтобы и ты принадлежал мне одной… Мои невольницы станут твоими, они будут слушаться тебя во всем, но ты должен говорить с ними о делах и только о делах. Скажешь кому-нибудь хоть слово, которое не будет простым свидетельством твоей благодарности, позволишь себе… Должна признаться, я ревнива, и коли стану жертвой этой пагубной страсти по твоей вине, то не знаю, до чего доведет меня обида».

«Не бойся, моя обожаемая жена! — отвечал я. — Сила моей любви послужит тебе защитой от подобных неприятностей. Я умру с горя, если оскорблю тебя изменой, но твердо знаю, что это несчастье нам не грозит».

Убежденность моя и искренность вызвали слезы на глазах красавицы.

«Галешальбе, — попросила она, — прижми руку к сердцу моему, послушай, как сильно оно бьется. Я боялась, что ты откажешься принять мои условия. Ведь мы соединяем судьбы до скончания наших дней, малейшее колебание с твоей стороны — и я пожертвовала бы своим счастьем, но не отступилась бы от требований. И тогда мы разлучились бы на веки вечные».

Волнение сердца ее передалось и мне. Я заключил мою любезную в нежные объятья, и вдруг она лишилась чувств. Я позвал на помощь прислужницу: ей не пришлось долго хлопотать, поскольку причина обморока была несерьезной. Моя жена, кумир сердца моего, открыла свои прекрасные глаза и с любовью обратила их на меня…

Не стану утомлять тебя, почтенный дервиш, подробной повестью о моей женитьбе. Тебе она неинтересна, хотя воспоминания мучают меня беспрестанно.

Страсть околдовала меня, и на целых две недели я думать забыл обо всем на свете и даже, к стыду своему признаюсь, о родителях, которые, разумеется, не знали, что и подумать.

Однако мало-помалу рассудок начал брать свое, и я с печалью задумался о той боли, что причинил тем, кому обязан был жизнью и от кого не видел ничего, кроме любви и заботы. Из груди моей вырывались тяжкие вздохи, и муки совести отражались на моем лице. Эта перемена не прошла незамеченной, моя внимательная жена выпытала у меня ее причину и сама предложила, как избавиться от печалей.

«Галешальбе, — промолвила она, — твоя привязанность к отцу и матери похвальна, через твои чувства они и мне стали дороги. Уговор уговором, но нельзя, чтобы он ранил вполне естественные чувства. Навести своих родителей, проведи с ними неделю и начни снова торговать. Есть веские причины, по которым тебе надо продолжать работать… Во-первых, торговля поможет сохранить нашу связь в тайне. Ты сможешь показываться на людях и исчезать, когда захочешь, не вызывая никаких подозрений. Во-вторых, ты честно, открыто и законно завоюешь уважение общества, чье мнение в один прекрасный день сослужит нам добрую службу. Здесь правит Харун, у него повсюду глаза и уши, не говоря о том, что он и своими собственными часто пользуется. Ступай же, сердце мое будет с тобою, куда бы ты ни направился. Стань оно зримым, ты видел бы, как оно порхает вокруг тебя. Не печалься, я всё время буду рядом: наша старая наперсница принесет тебе весточку от меня, а я через нее справлюсь о тебе и передам мои просьбы. И самое главное: когда скажешь родителям о нашей женитьбе, умоли их никому о ней не говорить».

Наступил вечер, и жена приказала старухе завязать мне глаза, вывести за ворота и проводить в ту же самую подворотню. Не успела служанка снять с меня повязку, как я полетел в дом отца. У дверей я столкнулся с соседкой.

«Галешальбе! — Она узнала меня, когда я проходил мимо освещенной лавки. — Как? Это ты! Во имя Неба, побереги мать, не показывайся вот так вдруг ей на глаза! Побудь у меня, пока мой муж не предупредит ее о твоем возвращении. Горе отца твоего приводит ее в отчаяние, радость же от неожиданного появления сына может убить! Где ты пропадал, бессердечный? — спросила женщина, едва мы присели. — Как ты мог оставить добрых своих родителей в неведении и страхе?»

Соседка застигла меня врасплох. Мне надо было скрывать ото всех мою женитьбу, а ничего другого я еще не придумал. И я сказал первое, что пришло в голову.