Продолжение «Тысячи и одной ночи»

«Госпожа, о каком таком горе ты говоришь? Я ни в чем не виноват. Мне подвернулась возможность отправиться в Бальсору{128}, где меня ждали срочные и важные сведения об одном из самых крупных должников. У меня не было ни минуты, чтобы известить отца об отъезде, и потому с первой же оказией я послал гонца, с которым, верно, что-то приключилось, раз родители, как ты говоришь, ничего не знают».

Соседка принесла свои извинения.

«Как бы там ни было, а ты не только мертв для всего Багдада, но и погребен честь по чести. Сейчас я попрошу мужа подготовить соседей к тому, что их сын-„покойник“ находится в добром здравии, а потом расскажу тебе, как было дело».

Муж с радостью согласился выполнить поручение, и соседка продолжила:

«Когда ты исчез, ваш раб сообщил твоей матери, что остаток дня и ночь ты проведешь в компании друзей в загородном доме. На следующий день никто не беспокоился, но затем все багдадские торговцы бросились тебя разыскивать. Они объездили окрестные сады, леса ближние и дальние — нигде тебя не было, никто тебя не видел. И тогда предположили, что ты по неосмотрительности, свойственной юности, попал в одну из многочисленных ловушек Багдада, где порочные или неопытные молодые люди, стремясь к удовольствиям, находят свою погибель… Отец и мать твои в горе рвали на себе волосы. Семья и друзья надели траурные одежды и сообща решили, что мнимые похороны послужат своего рода утешением. Все багдадские плакальщицы оплакивали тебя, но лились и настоящие слезы, ибо каждого трогала печаль твоих родителей».

Ты и представить себе не можешь, дорогой дервиш, как мне было плохо! Я осознал ужасные последствия того, что натворил. Как мог я забыться до такой степени, что пренебрег своим долгом! С тех пор все невзгоды и безумие мое я считал возмездием, карой небесной за то, что в объятиях любви не вспомнил о самых святых и естественных обязанностях.

Соседка наша, рассказав ту часть истории, которую мне следовало знать, поднялась.

«Пора тебе показаться. Мой муж наверняка уже подготовил твоих родителей. Ступай, подтверди его слова».

Я не смогу описать радость отца и тем более матери, которая лишилась чувств, едва мы обнялись.

«Ты побывал в Бальсоре? — воскликнул отец. — Бедный мальчик! На мой взгляд, никакие убытки не стоят опасностей, которым ты подверг себя, и треволнений, что выпали на твою долю».

Поскольку вокруг собрались соседи, я продолжал лгать.

«Отец, — сказал я, — не думаю, что ответчик может нас обмануть, но передаю тебе залог, который уничтожит все твои опасения на его счет. Вот адамант для твоего тюрбана, еще один — для рукояти твоего кинжала и третий — для твоей сабли. И вот браслет для матери. Думаю, это вполне подходящий заклад для суммы, которую он нам должен».

Меня снова стали обнимать и целовать, не требуя больше никаких объяснений. В один миг все сменили траурные одежды на праздничные. Дом озарился сиянием тысячи огней, его заполнили музыканты и наши с отцом друзья. Вечер и ночь промелькнули, будто сон, за развлечениями и обильной трапезой.

Наутро я счел своим первейшим долгом рассказать родителям правду и разрушить картину, которую накануне сам же нарисовал для отвода глаз. Я подробно описал им свою женитьбу и умолял сохранить ее в тайне, ибо от этого зависело мое счастье. Удивление их возрастало с каждой новой подробностью, и мне очень помогли подарки, которые я преподнес им от имени жены — они говорили сами за себя.

«Не иначе, — восклицала мать, — как он женился на дочери джинна!»

«На такие свадьбы кади не зовут», — возражал отец.

Оба не знали, что и подумать, но несказанно радовались, глядя на мое счастье.

Я выказал желание вновь взяться за работу, и родители опять-таки пришли в восторг от того, что их сын, несмотря на то, что разбогател, не утратил ни хозяйского духа, ни предприимчивости. И уже на следующий день я вновь появился в своей лавке.

Весь квартал радовался моему возвращению. Поскольку я уже не гнался за наживой так, как прежде, то торговался легко, без особого рвения, и весь Багдад потянулся ко мне. Вечером, как обычно, я возвращался домой.

Накануне седьмого дня я предупредил отца, что снова исчезну. Он подыскал на мое место опытного приказчика, который обещал в моих порядках ничего не менять. Что до моей новой отлучки, то ее легко объяснили поездкой по торговой надобности.

Следующим вечером за мной пришла старуха.

«Твоя любезная ждет тебя с нетерпением», — сказала она.

Я и сам сгорал от желания поскорее ее обнять, а потому поспешил за своей провожатой в таинственный дворец, где меня так не хватало. Старуха опять закрыла мне платком глаза, а жена, поджидавшая у входа, сама сняла его с меня.

И еще две недели блаженства, более сладостные, чем первые, прошли в радостях взаимной любви посреди удовольствий, забав и утех, которые окружали нас благодаря богатству жены моей.

Дни пробежали незаметно, и я снова вернулся в дом отца и к своим делам. Родители были как нельзя более ласковы, но меня мало трогали их чувства, я подгонял время, чтобы поскорее пришел седьмой день и старуха, как обычно, завязала мне глаза и отвела туда, где я познал рай на земле.

Жена моя, казалось, страдала от нашей разлуки не меньше меня. Едва я покидал ее дворец, как она звала музыкантов, чтобы они ей подыграли, и пела песни, которые нашептывала ей любовь. Когда я возвращался, она показывала мне свои стихи. Я запомнил их и перескажу тебе, хотя бы для доказательства того, что эта женщина любила меня так же сильно, как я ее.

Ах, милый, как разлука тяжела! Вернись! Я так на встречу уповаю, Как взор, во мраке ночи пребывая, Надеется: вновь будет даль светла. Зачем же отрывать нас друг от друга? Я счастлива, лишь если ты со мной. Скорей вернись, о жизни светоч мой, Мне свет немил без милого супруга. Отчаяние душу заполняет, Ничто меня не радует вокруг И не чарует — нет тебя, мой друг, И в море горьких слез я утопаю[23].

Я поведал тебе, как был счастлив. Теперь остается лишь рассказать об ужасных невзгодах, что обрушились на мою бедную голову. Причиной всему послужила страсть, которой воспылала ко мне любимая прислужница моей жены по имени Зализа. Она тщательно скрывала чувства свои и от госпожи, и от других рабынь, зато мне призналась без утайки. Дабы избавиться от навязчивости Зализы, мне пришлось пригрозить ей — я обещал всё открыть жене. Тогда обида и желание отомстить завладели сердцем коварной невольницы.

Однажды во время отсутствия моего ее хозяйка, как обычно, воспевала меня и нашу любовь. Зализа подыгрывала ей вместе с другими прислужницами, но едва зазвучал куплет о моей верности, с раздражением отбросила лютню{129} и оставила ее лежать на полу.

«Отчего ты бросила лютню?» — изумилась моя жена.

«Оттого, что я слышать не могу о верности мужчин. Я в нее не верю. Галешальбе, разумеется, любит тебя, а кто бы не любил на его месте? Но разве нежность его сравнится с твоей? Не думаю. Он не лучше других, и я докажу это, только прикажи».

Вероломные слова эти заронили в душу госпожи зерно пагубной ревности. Но она ничем себя не выдала. В условленное время я возвращался к отцу и к делам своим, а когда приходил к жене, она встречала меня так же любезно и ласково, как и прежде.

Однажды я сидел в лавке. Через два часа должна была прийти старуха, чтобы отвести меня во дворец. В это время раздался крик уличного зазывалы, который предлагал золотую курильницу с адамантами за две тысячи золотых. Я послал за ним раба.

«Кому принадлежит эта курильница?» — спросил я.

«Вот этой молодой госпоже». — И он указал на стройную и хорошо одетую женщину.

«Пригласи ее в мою лавку».

Женщина забрала курильницу у зазывалы, заплатила ему за услуги и вошла в лавку.

«Госпожа, — молвил я с поклоном, — я знаю, как распорядиться твоей вещью. Не согласишься ли уступить ее мне?»

«Как тебе угодно, Галешальбе, — отвечала женщина. — Она твоя, и никакой платы мне не надо».

«Я не привык к подобным сделкам».

«А я не возьму денег за подарок, который хочу сделать лучшему и любимейшему из мужчин. Галешальбе, — продолжила она, — я уже много раз бывала в твоей лавке. Увы! Ты не замечал меня, а я была очарована лицом твоим и обхождением. И я счастлива преподнести тебе эту курильницу, раз она тебе подходит».

«Я приму ее за ту сумму, которую ты назначила».

«Что значат деньги и золото для того, кто покой потерял от любви? Не отталкивай меня. И не думай, что тебя унизит расположение ко мне; хвала Небу, я имею право гордиться своим происхождением. Коли я не по сердцу тебе и не могу питать надежду на последние доказательства нежности твоей, позволь мне лишь один поцелуй, и курильница будет твоя».

«Нет, госпожа, — возразил я, — я не могу пойти на столь невыгодную для тебя сделку. Возьми деньги или оставь курильницу себе. Поцелуй — это слишком мало».

«Ему нет цены для того, кто умирает от любви, — не сдавалась незнакомка. — Я пришла сюда вовсе не для того, чтобы продать эту вещицу, я хочу отдать ее тебе. Согласись на мое условие, и ты спасешь мне жизнь».

О достопочтенный дервиш! Признаюсь в своей слабости: эта женщина вскружила мне голову словами любви и лести. Ни малейших подозрений не зародилось в моей душе, а черт незнакомки под покрывалом я не разглядел. Самолюбие вкупе с похвалами сломили меня. Я скрылся в глубине лавки и подставил щеку. Но она не поцеловала меня, а укусила, да так сильно, что я взвыл от боли и остался один с курильницей в руках, с окровавленной щекой и изуродованным лицом.

Мне удалось остановить кровь, но скрыть страшный след от укуса и припухлость я был не в силах.

Тут появилась старуха и очень удивилась моему виду.

Я объяснил рану тем, что упал на битое стекло, и хотел точно так же обмануть жену, но коварная Зализа меня опередила. Это она сыграла со мной злую шутку и рассказала госпоже о моем предательстве, представив гораздо более виновным, чем я был на самом деле. Когда я добрался до дворца, меня ждала не ласковая и любезная жена, а злой и неумолимый судия.

«Откуда эта рана?» — услышал я с порога.

Едва я забормотал что-то об осколках стекла, как она оборвала меня:

«Что за курильница у тебя в руках?»

«Я заплатил за нее две тысячи золотых», — отвечал я, заикаясь.

«Лжец! Она стоила гораздо дороже. — Глаза жены запылали от гнева. — Цена написана у тебя на щеке. Подлый, низкий обманщик! Ты продал свои ласки, но это тебе даром не пройдет. Морижан, — обратилась она к своему евнуху. — Отруби ему голову».

Морижан схватил меня, но старуха, наперсница наша, бросилась к ногам своей хозяйки.

«Госпожа! Остановись! — умоляла она. — Ведь это убийство ты потом никогда себе не простишь!»

Слова ее образумили мою жену. Она одумалась и приказала побить меня. И пока евнух Морижан нещадно бил меня палкой, а я сдерживался изо всех сил, чтобы не застонать, ревнивица схватила рабоб{130} и заиграла мелодию, в которой слышалась не только ревность, но и злорадство. Сочинив слова, она запела:

Когда мне изменяет милый мой, Я прочь гоню его с презреньем к той, К кому его влечет куда сильнее. Как жертва эта мне ни тяжела, Пусть будет дама с милым весела, Но изувечить его прежде я сумею.

Больше я ничего не слышал, потому что от боли потерял сознание, а пришел в себя уже в своей постели. Вокруг собралась вся моя семья и суетились лекари, которые пытались облегчить мои страдания. После жестокой расправы меня отнесли на порог родного дома и постучали в дверь.

Только через сорок дней силы вернулись ко мне. И когда я начал вставать, отец попытался поговорить со мною по душам, но я скрыл от него подробности своего злоключения.

«О Небо! Сын мой, ты связал свою жизнь с ужасным, несправедливым извергом».

«Нет, отец, — воскликнул я. — Признаю́, жена моя поступила жестоко, но она верила, что я виноват. Я был непочтителен к ней, в то время как она одаривала меня своею нежностью и добротой. И я по-прежнему люблю ее, и чувство мое лишь крепнет от сознания вины и от отчаяния, поскольку я никогда больше не увижу ее. Ах, как бы я хотел стать одним из ее рабов!»

«Мужчина ты или нет? Где твое самолюбие? С кем ты вступил в брак, с кем заключил договор? Не представь ты доказательств, и в особенности последнего, я решил бы, что ты всё выдумал. Стыдно тебе, человеку высокого происхождения, который мог бы жениться на одной из самых знатных дочерей Багдада, покориться страсти слепой и безумной, связать себя узами столь странными и неравными. Забудь это злобное чудовище».

Каждое слово отца о моем браке и жене кинжалом вонзалось мне в сердце.

«Я непременно выясню, кто она, — добавил отец. — Пожалуюсь на нее халифу, чтобы больше никто не попался в ее сети».

Вместо того чтобы поблагодарить отца за желание отомстить, я всей душой восставал против подобных помыслов и метался между любовью к нему и к моей жестокосердной, но прекрасной возлюбленной.

Вскоре, несмотря на помощь врачевателей, от душевных переживаний здоровье мое пошатнулось, и я повредился рассудком: сделался задумчивым, печальным, желчным, грубил, отталкивал мать, которая желала меня утешить. Я вымещал свое недовольство на слугах и поварах — никто не мог мне угодить.

Однажды один из поваров пришел ко мне, чтобы оправдаться.

«Вот что значат твои усердие и сноровка», — сказал я и опрокинул стол вместе со всеми тарелками.

Бедняга хотел возразить, и я набросился на него с кулаками. На его крики и стоны прибежала мать. Она хотела вырвать несчастного из моих рук и к упрекам своим добавила несколько пощечин. В ослеплении я ударил ее. Тут подоспел отец и без лишних слов приказал меня связать. Помню, как я провел рукой по губам и почувствовал, что они покрыты пеной, затем я лишился чувств, а очнулся здесь, в этом самом месте. Тогда я и узнал, что меня отправили сюда по приказу великого визиря Джафара.

Много месяцев прошло с тех пор, как я влачу жалкое существование в этом унизительном заточении. Одиночество, а главное, возможность отдаваться страсти, какой бы несчастливой она ни была, и не слышать при этом проклятий в адрес той, кого я полюбил на всю жизнь, вернули мне ясность мыслей.

Здесь, о досточтимый дервиш, надо мною довлеет печаль и ни разу не ощутил я гнева. И сейчас мое нахождение здесь ничем не оправдано. Увы! Похоже, родные оставили меня. Но великий визирь, который дает указания, полагаю, должен проверять, как они исполняются. И я надеюсь, он вернет мне родителей, ибо я оскорбил их в приступе безумия, но теперь вполне владею собой.

Вот и вся моя история, многоуважаемый дервиш. А утешение мое — Коран и надежда на то, что повелитель правоверных, который стремится на всё смотреть своими глазами, когда-нибудь заглянет в эту грустную обитель. Я прошу об этом Аллаха по сто раз на дню, но, увы! Молитвы мои до Него не доходят.

— Молись, дитя мое, — утешил юношу халиф, — твои молитвы будут услышаны, а просьбы исполнены.

Харун вернулся во дворец с Месруром и Джафаром.

— Что вы думаете об истории Галешальбе? — спросил их государь. — Ведь вы стояли достаточно близко, чтобы расслышать каждое слово.

— Я думаю, — ответил Джафар, — что этот молодой человек лжет. Он обвиняет меня в своем нынешнем бедственном положении, а я о нем никогда даже не слышал. И всё, что он рассказал, — выдумка или бред.

— Сомневаюсь, что так уж всё было неправдой, — возразил халиф. — Повелеваю тебе придумать, каким способом можно в этом удостовериться, и жду тебя завтра.

На следующий день визирь предстал перед своим господином и сказал, что именно, по его разумению, надлежит сделать, дабы проверить жалобы Галешальбе.

— Люди с помутившимся рассудком всегда путаются в своих рассказах. Если государь соизволит призвать к себе юношу, и тот повторит слово в слово и в той же последовательности событий свою историю и все обстоятельства ее, тогда мы будем иметь основания для выяснения ее подоплеки.

Слова визиря показались халифу мудрыми, и он тотчас велел привести Галешальбе. Приказание исполнили незамедлительно, и Харун ар-Рашид обратился к юноше с такими словами:

— Галешальбе, меня заверили, что ты оказался в доме для умалишенных вследствие весьма необыкновенных приключений. Соберись с мыслями, поведай мне всё по порядку и помни, что я желаю воздать по справедливости всем моим подданным. Однако требую, чтобы ты в своем рассказе не упустил ни одной подробности, отнесись с уважением к правде и к своему повелителю.

Галешальбе, надеясь, что предсказание дервиша начинает сбываться, преисполнился доверием к халифу. И, поскольку ему нечего было скрывать, изложил свою историю, повторив ее почти слово в слово.

Джафар вынужден был признать, что этот дважды услышанный рассказ, без всякого сомнения, похож на правду. Оставалось только разыскать столь дорогую сердцу юноши жену и наказать ее за жестокость, как того требует закон. И вскоре проницательный визирь понял, что для этого можно предпринять.

Допросить всех багдадских кади, чтобы узнать, кто из них составил столь необычный брачный договор, было бы неразумно: во-первых, дело могло получить огласку, во-вторых, тот, кто преступил закон, ни за что не сознается, а в-третьих, роль кади мог сыграть мошенник.

Надо помирить Галешальбе с родителями: пусть он снова займется торговлей и появится в своей лавке. Наверняка старуха начнет кружить неподалеку, хотя бы из простого любопытства. Ее подкараулят и схватят, а потом заставят назвать имя хозяйки.

Халиф этот план одобрил. Позвали главного багдадского купца.

Несчастный отец, уверенный, что Галешальбе заперт в сумасшедшем доме, весьма удивился, завидев того у подножия трона. И не было границ его изумлению, когда он заметил, сколь ласков с его любимцем сам Харун.

Едва великий визирь заикнулся о примирении, как отец протянул руки к сыну, а тот бросился к нему в объятия. Потом все вместе договорились, что делать, дабы довести эту историю до развязки, и отец Галешальбе поклялся в точности всё исполнить.

Великодушный Харун приказал одарить богатым платьем и отца, и сына. И уже на утро следующего дня Галешальбе хозяйничал в своей лавке, которая, как и прежде, ломилась от товара.

Само собой разумеется, юноша сделал всё, чтобы родители забыли обиды и огорчения, которые он им причинил. Галешальбе был послушен, предупредителен, ласков. Страсть его не угасла, но он старался скрыть ее, выглядел всем довольным и предавался печали только в минуты досуга и когда оставался совсем один.

Жена Галешальбе, удовлетворив жажду мщения, недолго торжествовала. Очень скоро она принялась упрекать себя за жестокость и несдержанность, а потом забеспокоилась: как чувствует себя возлюбленный ее, с которым, даже если признать его неблагодарным изменником, она обошлась чересчур сурово.

Спустя еще немного времени любовь снова завладела всем ее существом, но, боясь кому-либо открыться, несчастная боролась с собою. Однако долго молчать не смогла и, якобы из сострадания, приказала старухе пойти разузнать, что сталось с ее бедным мужем.

— Ах, госпожа! Увы! Мне его было так жалко, что я уже давно повидалась с соседскими слугами и узнала, что Галешальбе при смерти.

— При смерти? — вскричала хозяйка. — Горе мне, горе! Я погубила свою любовь, единственного мужчину, которого любила и могу любить! Как дать ему знать, что нить жизни моей связана с его жизнью? Нет, это невозможно… И все-таки ступай, узнай, что там нового, но, только будь осторожна, не выдай меня, не погуби чести моей…

Добрая женщина с радостью кинулась исполнять поручение и уже через несколько дней обнадежила хозяйку, сказав, что здоровью ее мужа теперь ничто не угрожает. Потом соседи Галешальбе будто онемели, и что только старуха ни делала, пытаясь выяснить, куда он подевался, всё было напрасно. Это случилось после того, как обезумевшего Галешальбе тайком отправили в лечебницу.

Тогда возлюбленная его впала в отчаяние: она заперлась со своею наперсницей, лила слезы и убивалась. И тот самый рабоб, что ранее помог ей выразить обиду и злость, теперь вторил ее слезам и стенаниям.

Безутешная женщина уже не могла слагать стихи, как в ту пору, когда ее вдохновляла счастливая любовь или жажда мщения. Лишь отдельные слова вперемежку со вздохами и всхлипами слетали с ее уст.

— Увы! Он бежал, — повторяла она. — Он отрекся от меня! Да, любовь моя, беги! Ищи тигров в лесу, они не так страшны, как жена твоя!.. Ты забыл меня? Хорошо, ты прав, а мне такое утешенье не дано.

И вот однажды добрая наперсница ее бродила по городу, ломая голову, чем бы порадовать свою любимую госпожу, как вдруг обнаружила, что лавка Галешальбе открыта. Осторожно заглянув внутрь, она увидела его самого́: в глубокой задумчивости тот сидел на софе.