Продолжение «Тысячи и одной ночи»

Шебиб встал в центре, а подавшая жалобу вдова, одетая в черное и с покрывалом до самой земли, осталась снаружи, за загородкой.

Ей подали знак, и она уже приготовилась повторить свое обвинение против предполагаемого убийцы мужа, как вдруг попугай затрубил, словно трубач, да так похоже, что привлек всеобщее внимание и не дал вдове Хуссейна рта раскрыть.

Только все немного оправились от изумления, вызванного выходкой птицы, как затрубили настоящие трубы, им ответили другие инструменты военных музыкантов, и все они возвестили прибытие халифа, который уже сошел со своего верблюда и направился прямо к царю вместе со своими главными евнухами.

Абдальмалик спустился с трона и поспешил навстречу повелителю, который приближался к нему легким уверенным шагом.

— Царь Дамаска, — молвил Харун, — мой приезд не должен тебя удивлять. На меня возложена обязанность заботиться о счастье мусульман, во главе которых меня поставило Небо, и всем им я должен давать равное доказательство своей неусыпной бдительности. Я прибыл, дабы убедиться в том, что ты даруешь нашим подданным благоденствие, и воздать тебе по заслугам… Меня известили, что ты готовишься свершить акт правосудия и пригласил в свидетели народ, ибо из щепетильности своей желаешь отмести всякие подозрения в предвзятости судей… Я поддерживаю такую предусмотрительность, а также то, что ты приказал окружить место сего многолюдного собрания войсками, дабы поддержать порядок и обеспечить торжество закона… Поскольку в этот час ты исполняешь самую сложную задачу, налагаемую короной, я рад, что прибыл вовремя и смогу помочь тебе нести это бремя. Я присоединюсь к тебе, чтобы мы вдвоем возглавили этот суд.

Заявление халифа сразило Абдальмалика, он отвечал лишь обрывками нечленораздельных фраз. И вот халиф поднялся на трон, а трясущийся от страха царь Дамаска сел по его левую руку.

Харун увидел перед собой подательницу жалобы и, величественно и в то же время мягко обратившись к ней, велел женщине повторить свои показания.

Вдова Хуссейна не решилась даже глаз поднять на преемника Мухаммада. Она попыталась что-то выговорить, но ложь замерла на ее губах, а потом женщину охватила такая слабость, что она вовсе лишилась дара речи.

Тогда велено было главному писарю зачитать жалобу так, как она была записана, потом показать суду кинжал, которым был убит бедный плотник, а также кольцо, служившее доказательством намерения обвиняемого соблазнить честную женщину.

Перстень передали судьям, и большая их часть узнала кольцо Шебиба. Абдальмалик подтвердил, что сам подарил его обвиняемому три года назад.

Халиф взял кольцо, рассмотрел его и приказал передать Шебибу, чтобы тот сказал, узнает ли он свой перстень.

— Да, это кольцо принадлежало мне, — ответил Шебиб, — но я потерял его и никогда никому не давал и не дарил.

— Знаешь ли ты женщину, которая обвиняет тебя? — спросил Харун. — Посылал ли ты к ней кого-нибудь?

— Я только слышал о ней, о несравненный халиф! Я никому не поручал говорить с этой женщиной от моего имени, зато знал ее мужа и давал ему работу. Я всегда благоволил ему и никогда не желал зла.

— Есть четыре свидетеля, — продолжал Харун, — которые утверждают, что видели, как ты зарезал Хуссейна в нескольких шагах от своего дома, а потом ушел к себе.

— Защитник правоверных! — воскликнул Шебиб. — Не я, жертва наветов, а Аллах поразит лжецов, я же вижу здесь трех дервишей, которые были моими гостями, с ними я был как раз в то время, когда произошло убийство.

Халиф приказал выслушать четырех обвинителей, и показания их были единодушны.

Они случайно встретились под портиком, где хотели укрыться от грозы, встали за колоннами, защищавшими их от дождя и ветра, и оттуда увидели, как Шебиб, которого они сразу узнали, убил Хуссейна двумя ударами в спину. Потом кинжал выпал из рук злодея, они подобрали оружие и на следующий день принесли вдове.

Халиф рассмотрел кинжал, а затем передал Шебибу.

— Да, это мой нож, — прямодушно признался тот. — Я узнаю его по рукоятке и лезвию, на котором высечены мои инициалы. Он пропал у меня тогда же, когда и кольцо, но я вижу, что драгоценные камни, которые украшали рукоять, кто-то заменил на фальшивые. Да, у меня украли этот кинжал вместе с перстнем.

— Весьма подозрительный факт, — сказал халиф Абдальмалику. — В самом деле, камни-то ненастоящие! Но их вставил золотых дел мастер, значит, мы его найдем, если только он не заодно с вором, похитившим кинжал. Не может быть, чтобы Шебиб, великолепный во всем, согласился носить кинжал с подделкой!

Переговорив таким образом с царем Дамаска, Харун обратился к первому из четырех свидетелей:

— Значит, ты видел, как Шебиб убивал Хуссейна?

— Клянусь Великим Пророком нашим, я видел это собственными глазами.

— Ложь! — раздался вдруг громкий пронзительный голос. — Он видит только одним глазом!

То был попугай, сидевший на руке мальчика. По толпе разнесся шепот, все спрашивали, кто кричал, а халиф задал свой вопрос второму свидетелю.

— Да, я видел, как Шебиб убил Хуссейна, — прозвучал ответ, — и это так же верно, как то, что я — мусульманин.

— Ложь! — раздался тот же пронзительный голос. — Он даже не обрезан{121}.

Тут все наконец заметили, что кричит попугай. Ахмад-Балан, судебный распорядитель царя Дамаска, хотел забрать птицу, но та прокусила ему палец до крови, а потом клювом выбила из его перстня камень, и тот подкатился к ногам обвиняемого. Шебиб поднял его и сказал:

— Вот камень с рукояти моего кинжала, государь узна́ет его, ведь он собственноручно даровал его мне.

Когда ропот толпы утих, халиф продолжил допрос, обратившись к третьему свидетелю убийства.

Этот «очевидец» стоял рядом с рыбаком и, прежде чем ответить, положил руку на огромную рыбу с разорванным рыболовным крючком ртом.

— Клянусь! — воскликнул он. — Я говорю правду, и это так же верно, как то, что моя рука лежит на мертвой рыбине.

Не успел он договорить, как рыба выскочила из корзины, ударила лгуна хвостом так, что у того из носа брызнула кровь, взметнулась над головами и плюхнулась в канал рядом с площадью.

Халиф скорее порадовался, чем удивился этому чуду, и перешел к последнему свидетелю, который заметил на поясе трактирщика кошель, узнал его и, не ведая, что сам забыл его на столе в трактире, воскликнул:

— Клянусь, обвинение мое так же верно, как то, что на поясе этого человека висит мой кошель.

— Ложь! — снова вскричал попугай. — Это кошель Ахмад-Балана, царского распорядителя, его имя вышито на дне.

После стольких доказательств проницательности птицы Харун обратился к Абдальмалику:

— Брат мой, ты только что наглядно убедился в том, что мы слышали множество раз: доброта Шебиба вызывает любовь к нему всего живого. Ты сам видел, как старались и птица, и рыба защитить его от жесточайшей клеветы. Я не впервые сталкиваюсь с преступлениями и потому уже знаю почти всех, кто был вовлечен в ужасающий заговор против добродетели. Остается лишь выяснить, кто был главным в этом деле, но я доберусь и до него.

Тут повелитель правоверных повернулся к птице и сказал:

— Милый дружок Шебиба! Назови нам имя убийцы Хуссейна, желавшего погубить Шебиба.

— Его имя в перстне, что украли у Шебиба, — ответил попугай и улетел.

Халиф попросил передать ему кольцо и безо всяких усилий вынул камень из оправы — Каркафс, прятавшийся под ним, выдавил адамант в нужный момент. Харун прочел имя Абдальмалика.

Невозможно описать, что чувствовал царь Дамаска во время допроса свидетелей: чудо следовало за чудом, дабы уличить его в совершенном злодеянии, и, когда всё открылось, он оцепенел.

— Абдальмалик, — молвил халиф с тем величественным видом, который он умел принимать, — сойди с оскверненного тобою трона, немедленно сними все знаки отличия, коих я лишаю тебя, встань на место этого невинного человека, которого ты намеревался погубить, отняв у него не только жизнь, но и честь. Ты собрал народ, якобы желал явить ему памятный образчик правосудия, что ж, Небо послало меня, чтобы правосудие свершилось над тобою и твоими сообщниками.

Царь Дамаска сидел неподвижно, точно статуя. Тогда Харун так грозно глянул на него, что скорее из страха, чем из повиновения, несчастный тиран скатился к подножию трона.

— Хватайте его, — приказал халиф своим евнухам. — И пусть он умрет, но не раньше, чем собственными глазами увидит, как казнят тех, кого он втянул в злодейский свой заговор… Вы, благородные жители Дамаска, собравшиеся здесь, и вы, чужестранцы, прибывшие сюда по разным причинам, если какие-нибудь опасения удерживали вас до сих пор, чтобы выступить в защиту невинного и раскрыть правду о преступлении, говорите теперь без стеснения и утайки, помогите мне найти всех виновников ужасного злодеяния.

— Государь, — выступил вперед один из дервишей, — я и мои братья видели, как те четверо, что выступали против Шебиба, вместе вышли от Ахмад-Балана на следующий день после убийства плотника Хуссейна. Они пошли в трактир, хозяин которого стоит рядом со мною, и там поссорились, когда делили золото. Один из них забыл кошель, на дне которого действительно вышито имя Ахмад-Балана, как сказала птица.

— Снимите с Ахмад-Балана платье распорядителя, — повелел халиф, — отберите у него жезл, и пусть он и четверо сообщников его будут казнены сразу после того, как у них вырвут признание в содеянном, а также имена всех пособников. Пусть вдову Хуссейна бросят в темницу, и пусть она там дожидается решения своей участи.

Приказания повелителя правоверных были немедленно исполнены, всех виновных схватили и увели. Им предстояли пытки и казнь, Абдальмалику же выпала жестокая честь: умереть последним.

Когда все неприятные дела остались позади, лицо халифа снова прояснилось, и он обратился к Шебибу:

— Друг мой, радушный хозяин и брат, сядь рядом со мной. Я не увенчаю твою голову короной, которую осквернил твой предшественник, но отныне ты — царь Дамаска. Вижу, вижу, ты станешь противиться, однако, обрати внимание, я не прошу твоего согласия. Именем Аллаха всемогущего, именем Великого Пророка нашего я приказываю тебе взойти на трон, а всем знатным людям, здесь присутствующим, повелеваю признать тебя своим царем.

Шебиб, несмотря на нежелание и скромность свою, был вынужден подчиниться, и его поддержали возгласы одобрения, которые разнеслись по всему Дамаску.

После этой церемонии Харун во второй раз стал гостем Шебиба, и они долго говорили об интересах государства, а потом халиф сообщил ему новости о Джафаре, прекрасной Негемет и юном Хазаде.

Посланец великого визиря уже принес новому царю Дамаска известие о благородном решении Джафара в отношении Негемет, и Шебиб радовался не только счастью вновь обрести любимую жену, но и тому, что он обязан им добродетели своего друга.

Когда они исчерпали эту тему, Харун поведал Шебибу о предстоящей женитьбе Хазада на царевне Герака и рассказал историю о двух кольцах, которую утаил от него Джафар.

Халиф решил сам просить для Хазада руки Зизиале у ее отца и сообщить тому, что его дочь находится в Багдаде при Зобеиде. Посланцы государя тут же поспешили к султану Герака.

Покончив со всеми делами, Харун ар-Рашид без промедления оставил Дамаск и тронулся в обратный путь.

В Багдаде он заставил содрогнуться своего друга Джафара, рассказав об опасностях, которым подвергался Шебиб, и о том, как разъяснились предсказания «Джафера».

Тем временем новый царь Дамаска, который почти против воли оказался на троне, использовал кладезь знаний своих не так, как он рассчитывал, когда приобретал их, а самым достойнейшим образом, ибо разве есть такое благое дело, которое невозможно осуществить, будучи государем образованным и добродетельным?

Первое испытание величия души своей он прошел, придя на помощь семье Абдальмалика. Новый правитель не только вернул ей всё имущество, но и повел себя не как царь, а как отец. После того как он взошел на трон, великодушие его блистало уже не столь ярко, ибо раздробилось; теперь он считал себя рачительным экономом государственной казны, к которой присовокупил всё свое состояние.

После внезапного исчезновения дочери султан Герака и его жена пребывали в глубочайшей печали.

Посланники халифа и царя Дамаска принесли им радость великую, ибо сообщили, что Зизиале живет у Зобеиды. Подробности, которые они узнали из писем, полученных в то же время, дали им понять, что женитьба Хазада подготовлена самой судьбой, и они охотно покорились ей, ибо благородство Шебиба снискало ему уважение во всей Персии, да к тому же теперь он стал царем.

Султан Герака без промедления выехал в Багдад.

Государственные интересы призвали туда и царя Дамаска. Двор халифа весьма разросся из-за прибытия двух властителей.

Харун с большими почестями принял султана, а новый царь Дамаска стал гостем визиря Джафара.

Свадьбу Хазада и Зизиале отпраздновали, как только собрались все те, чье согласие было необходимым.

Прекрасная Негемет вернулась к мужу своему с новыми правами на его сердце, и в честь этих счастливых союзов устроили великолепные торжества.

Благородный Шебиб, обласканный милостивой судьбой, нежной любовью и дружбой, воротился в свою столицу, а султан Герака увез молодого зятя, которого назначил своим преемником.

Халиф, Джафар, Зобеида и Фатима загрустили в миг расставания с теми, кто стал им очень дорог. Женщины привязались к Зизиале и Негемет столь же сильно, как их мужья — к Шебибу и его сыну. Но судьба повелела, чтобы две супружеские пары посвятили себя счастью своих народов, и потому Харун, его визирь и их жены согласились на эту жертву, дабы дело, орудиями которого они служили, не осталось незавершенным.

[СКАЗКИ ШАХРАЗАДЫ

Продолжение]

Закончив историю приключений Джафара и Шебиба, Шахразада обратилась к Шахрияру.

— Господин мой, — сказала она, — бесспорно, Харун ар-Рашид проявил в этих событиях решимость, предусмотрительность и проницательность, которую мы всегда ждем от великих людей. О выдающихся достоинствах этого прославленного халифа можно говорить бесконечно, и, если мои рассказы не наскучили тебе, я поведаю историю Галешальбе и неизвестной госпоже, историю, в которой прозорливость и справедливость халифа снова проявились достойным его образом.

Султан Шахрияр всегда с великим удовольствием слушал Шахразаду — он попросил ее не медлить, и она начала такими словами.

РАССКАЗ О ГАЛЕШАЛЬБЕ И НЕИЗВЕСТНОЙ ГОСПОЖЕ{122}

Однажды Харун ар-Рашид призвал к себе великого визиря Джафара и главного евнуха Месрура.

— Я желаю, — сказал халиф, — пройтись по Багдаду, посетить лечебницы и проверить, хорошо ли там налажено дело и, главное, получают ли больные помощь и облегчение, в коих нуждаются{123}. Я наряжусь дервишем, вы пойдете со мной. Оденьтесь так, чтобы вас не узнали.

Всё было исполнено, и Харун отправился в путь вместе с подданными. Они обошли заведения, которые правитель вознамерился осмотреть, и везде обнаружили надлежащий порядок. Но вот они оказались у ворот, за которыми лежал просторный двор. Услышав громкие голоса и крики, Харун спросил Джафара, отчего такой шум.

— Здесь, — пояснил визирь, — содержат душевнобольных. Тех, чей недуг не опасен для других, выпускают гулять во двор, а по краям двора располагаются каморки, в которых больные живут.

— Что ж, любопытно. Давайте зайдем, — предложил халиф. — Хочу убедиться, что все, кто тут находится, имеют на то основания. На свободе разгуливает множество слабоумных, кои заслуживают, чтобы их заперли. Потому полагаю вполне вероятным, что здесь найдутся те, кого можно выпустить с пользой как для них самих, так и для общества. Давайте каждый из нас проверит по одному обитателю этой лечебницы. Бросим жребий, определим, кто за кем пойдет, и приступим.

Сказано — сделано, и первым выпало идти Месруру.

Вся троица проникла во двор, и главный евнух не долго думая направился к ближайшей каморке. Там, за столом, заваленным свитками, подперев голову рукой, сидел человек лет сорока и с самым глубокомысленным видом попыхивал трубкой. Месрур поприветствовал курильщика, и тот ответил вежливым поклоном.

— Думаю, — предположил Месрур, — именно тебе приходится следить за теми, кто шумит во дворе.

— Следить — слишком тяжкое бремя, не мне его носить. Я обязан следить за собой и только за собой.

— Но я уверен, — настаивал Месрур, — что тебя здесь держат не как сумасшедшего.

— Это еще почему? С чего ты взял, что я умнее других? Со мной поступили по справедливости, так же, как должны поступать со всеми жителями Багдада. Мне не на что пенять, меня судили мне подобные, и они столь добры, что каждый день навещают меня.

— Понимаю, — согласился евнух, — в каждом из нас есть крупица безумия, и всё же, если не переходить определенных границ, нас не трогают, и только особые мании…

— Ах, ты прав, — оборвал его курильщик, — люди позволяют себе быть глупыми и даже смешными, но стоит кому-то выделиться умом, образованностью или наблюдательностью, как эти же люди чувствуют себя в его обществе униженными и даже оскорбленными и стараются избавиться от того, кто лишает их покоя. Так случилось и со мною: я знал больше других, и меня убрали с глаз подальше.

— В какой же области ты отличился? — продолжал любопытствовать Месрур.

— В царице всех наук — астрологии.

— И ты постиг ее?

— Почти. Мне не дали достичь совершенства.

— Ты говорил со звездами?

— Именно так.

— И которая из них оказывала тебе особое покровительство?

— Луна.

— А теперь она отвернулась от тебя?

— С тех пор как меня лишили свободы, она ведет себя как ей заблагорассудится. Раньше она обещала мне многое, а сейчас, похоже, обо всем забыла. У нее на носу была огромная бородавка, я ее вылечил, именно мне она обязана своим прекрасным ликом. Более того, я сделал так, что Луна отклонилась от обычного пути, и тем самым помог ей избежать затмения, которого ждали все звездочеты мира. Поначалу моя благодетельница выразила кое-какую признательность, но, с тех пор как меня упрятали сюда, всё изменилось. В начале месяца она еще слишком ущербна, чтобы мне посодействовать, в полнолуние ее разбирает охота прятаться за облаками и туманами, зато в конце месяца — коварная к моим услугам со всей своей зловредностью. На меня обрушиваются флюсы, лихорадки, катары. Как раз сейчас я пытаюсь избавиться от последнего ее подарочка. Эх, поймать бы мне эту изменщицу! Уж я бы ее отблагодарил!