Отверженный VI: Эльфийский Петербург

— И не успокоится, пока мы его не повесим, — со злостью сказал Романов и обратился к Воронцову: — А на словах он ничего не говорил?

— Нет, — ответил Воронцов. — Я позвонил князю Седову-Белозерскому сегодня в девять утра и официально уведомил его, что операция «Возмездие» окончена, как мы и договаривались. Князь меня поблагодарил и спросил, не могу ли я сделать ему одолжение — передать Вам письмо. Я согласился, Седов-Белозерский поинтересовался, куда лучше доставить письмо: в Дворянское собрание или в прокуратуру. Я сказал, что нахожусь в столице, и через полчаса после нашего разговора мне привезли этот конверт.

— Видимо, две штуки сделал, — усмехнулся Романов. — Предусмотрительный.

— Скорее всего, — сказал Воронцов. — Ну а я сразу позвонил Вам и поехал сюда.

Кесарь нахмурился, некоторое время помолчал, затем обратился к Милютину:

— Надо собрать совет безопасности на двенадцать часов. В расширенном составе. У нас три дня на подготовку к войне, если эльфы, конечно, не начнут раньше.

— Полагаете, могут начать? — спросил Милютин.

— А почему бы и нет? — ответил Романов. — Независимость Петербурга мы признавать не станем, думаю, это понимают все, и в том числе Седов-Белозерский. Ультиматум лишь формальность перед началом боевых действий.

— Три дня, я думаю, они подождут, — сказал Воронцов. — Седов-Белозерский ждал окончания спецоперации, а потом моего звонка, чтобы никто не мог упрекнуть его в нарушении слова дворянина. Сейчас он тоже не станет портить репутацию. Три дня они точно подождут.

— Значит, будем исходить из этого, — сказал Романов. — Но всё равно нужно быть начеку уже с этой минуты. Если Седов-Белозерский хочет войны, значит, будет ему война.

— Но не факт, что войны хочет весь Петербург, — заметил Милютин. — Возможно, нам имеет смысл бросить силы не только на войну, но и на ликвидацию Седова-Белозерского.

— Это тоже вариант, — согласился кесарь. — Я не раз думал об этом. Но сейчас, после того, как Роман со своей бабкой вдвоём сделали то, что оказалось не под силу нашим спецслужбам, я понимаю, что вариант с ликвидацией Седова-Белозерского, помимо плюсов, имеет и минусы.

— Вы опасаетесь, что Роман не сможет этого принять?

— Меньше всего меня в данной ситуации волнует Роман. Я опасаюсь, возможностей старухи Белозерской. Одно дело — обычная война, не нарушающая конвенцию две тысячи семьдесят первого года, такая как у нас была до перемирия — с участием армии и боевых магов. И совсем другое — точечное уничтожение руководства противника. Там и до терактов недалеко. А мне бы очень не хотелось, чтобы терактами на территории России занялась одарённая высочайшего уровня, использующая пространственную магию и мотивированная местью за правнука.

— Полностью с Вами согласен, Александр Петрович, — сказал Воронцов. — Есть границы, переходить которые не стоит, даже если очень хочется, даже если это сулит в краткосрочной перспективе выгоду.

Кесарь кивнул, соглашаясь с главой московских орков, и задал ему вопрос, который напрашивался с самого начала:

— А что насчёт орков, Игорь Константинович? Мы можем, как и прежде, рассчитывать на нейтралитет Москвы?

— На нейтралитет Вы можете рассчитывать всегда, Александр Петрович, — ответил Воронцов. — Но к сожалению, это всё, чем я могу Вам сейчас помочь. После неудачной спецоперации мой авторитет сильно пошатнулся. Как бы мне ни было горько это признавать, но это так. Многие в Москве были недовольны даже просто фактом нашего участия в спецоперации, а после того как при её проведении погибло несколько орков, в том числе два уважаемых члена Дворянского собрания, недовольство достигло крайнего предела.

— Мне очень жаль, — сказал Романов.

— Не стоит жалеть. Не вы втянули меня в это, я сам хотел принять участие в спецоперации, и не жалею об этом. Детей надо было спасать. Другой разговор, что всё прошло так ужасно. В Москве очень много недовольных: как среди обычных орков, так и среди аристократии. Звучат требования, чтобы я определился кто я: глава Дворянского собрания Москвы или генеральный прокурор Российской Федерации, и выбрал что-то одно. В общем, ситуация непростая.

— А вам не кажется, что кто-то это всё подогревает? — спросил Романов.

— Не кажется, — ответил Воронцов, горько усмехнувшись. — Я в этом уверен. Уже раздаются призывы собрать внеочередной съезд, чтобы переизбрать главу Дворянского Собрания. Меня считают старым маразматиком, говорят, что я выжил из ума и втянул орков в спецоперацию, потому что хотел отомстить за внучку, и обвиняют в превышении полномочий.

— Это уже чересчур, — сказал кесарь.

— Согласен с вами, Александр Петрович, но больше всего расстраивает меня не это, а то, что орки меняются. Московское общество, как оказалось, плевать хотело на спасённых детей, среди которых много бывших орков. Москвичи больше всего переживают, что орки выступают, как у нас сейчас выражаются, на подхвате у федералов. Но в любом случае насчёт нейтралитета можете не переживать — орки никогда не поддержат эльфов.

— Я знаю, что орки не поддержат эльфов, — сказал Романов. — Для меня сейчас важно, чтобы орки не заразились идеей независимости, и нам не пришлось воевать на два фронта. Потому как, если честно, я даже и представить не могу, чтобы Москва и Новгород воевали.

— Здесь тоже не переживайте. Во-первых, орки прагматичны: мы не будем тратить силы и деньги на войну, а во-вторых, мы не будем ничего повторять за эльфами.

— Игорь Константинович, а откуда в Москве все знают, что Ваша внучка была в Польше? — спросил Милютин. — Это ведь секретная информация.

— А вот это для меня самая большая загадка, — ответил Воронцов. — Я никому об этом не говорил.

— Слишком много загадок, — сказал Романов. — Один неизвестный передаёт информацию немцам, другой распространяет информацию о том, что Ваша внучка была в Польше. И это при том, что знали об этих событиях единицы.

— Предатели где-то совсем рядом, — вздохнул Воронцов.

— Или предатель, — заметил Милютин. — Знаете, что меня больше всего удивило, когда я узнал о том, как немцы получили информацию о спецоперации? То, что предатель не работал на немцев!

— Но информацию им слил, — заметил кесарь.

— Вот именно! — согласился Милютин. — Из этого я могу сделать лишь два вывода.

— И какие же? — поинтересовался Романов.

— Или предатель работает на англичан, и слив информации имел целью дать немцам возможность подтянуть силы, чтобы конфликт получился максимально масштабным, или предателю было важно просто сорвать нам спецоперацию. До сегодняшнего дня я склонялся к первому варианту, но теперь ко второму. И я почти уверен, если мы найдём того, кто распространил слухи о том, что внучка Игоря Константиновича была в Польше, мы найдём того, кто звонил в немецкое консульство!

*****

С утра я вызвал водителя и поехал в Кутузовку. Там быстро сдал зачёт по теории заклинаний, после чего принялся искать Аню. Обошёл все места, где она могла быть, нашёл девушек с её группы, но её самой не увидел. Спрашивать о ней не решился — это могло привлечь ненужное внимание к её пропаже. А в том, что Аня пропала, я уже практически не сомневался.

Накануне в ресторане, получив от неё странное сообщение, я сразу же провёл параллели с нашей прошлой неудачной попыткой встретиться, и занервничал. На всякий случай наложил на себя все защитные заклятия, которые знал, и приготовился к неприятностям. Но ничего не происходило.

Я просидел в ресторане ещё полчаса и вызвал Кирилла, велев ему на всякий случай подъехать прямо к входу. Покидая заведение, не заметил ничего подозрительного и пришёл к выводу, что опасность мне не грозит. Но спокойнее от этого не стало. Ведь раз неприятностей избежал я, значит, в них попала Аня. За вечер я несколько раз пытался дозвониться на тот номер, с которого мне пришло сообщение — он был отключён. Звонил и утром, и тоже без толку.

Поняв, что в Кутузовке Ани точно нет, я решил рассказать о случившемся Ивану Ивановичу. Хотел ему позвонить, но не успел — Иван Иванович позвонил мне сам и сообщил, что в три часа я должен быть у Романова. Я так обрадовался возможности скорой встречи, что даже забыл спросить, по какому поводу меня зовут.

Всю дорогу до администрации кесаря я думал об Ане. Из головы не выходили её слова о грозящей ей опасности. А ещё я безуспешно пытался расшифровать её послание. Что Аня имела в виду? Что было неправдой? У меня даже версий на этот счёт никаких не было.

Едва войдя в кабинет к Александру Петровичу, я понял: что-то произошло. Кесарь был невероятно серьёзен, а Милютин непривычно мрачен. Сразу же после обмена приветствиями, Романов протянул мне какую-то бумагу и предложил её прочесть. Я подошёл к кесарю, взял лист и начал читать. И с первых же слов мне стало нехорошо. У меня в руках был ультиматум, выдвинутый моим отцом федеральным властям. Отец требовал признания независимости Петербурга в трёхдневный срок, а в противном случае, угрожал войной.

Признаться, я надеялся, что до этого вообще не дойдёт, в последнее время отец начал меняться, и я так надеялся, что он передумает воевать. Но он не передумал. И хоть я подспудно был готов к такому развитию событий, этот ультиматум всё равно стал для меня ударом.

— Мне очень жаль, — сказал я, возвращая кесарю бумагу. — Я не думал, что это произойдёт так скоро. Я надеялся, что этого вообще не произойдёт.

— Всем жаль, Рома, — сказал кесарь. — Но мы тебя позвали не для того, чтобы сожалеть, а чтобы ты нам помог.

— Чем? — поинтересовался я.

— Пока не знаю, — признался Романов. — Но я сейчас рассматриваю все варианты выхода из этой ситуации. У нас есть три дня, надо что-то делать. Ты же понимаешь, что после начала боевых действий всё станет намного хуже?

— Понимаю.

— И, надеюсь, ты понимаешь, что ни о какой независимости Петербурга не может быть речи?

— Я хочу, чтобы Петербург был в составе России, — сказал я и нисколько не соврал, мне тоже не нравилась эта идея с независимостью, я боялся, что тогда я ещё сильнее отдалюсь от семьи, а мы только начали сближаться.

— Я тоже этого хочу, — вздохнув, произнёс Романов. — А ты уверен, что твоя бабушка не сможет нам помочь? Она ведь умная женщина, она понимает, что война — это путь в тупик.

— Она ещё в прошлый раз сказала, что не может на отца влиять.

— Не может?

— Возможно, не хочет. В любом случае она не будет этого делать.

— Скажи, Роман, — вступил в разговор Иван Иванович. — Может, на твоего отца кто-то влияет? Ты не замечал этого? Может, бабушка замечала?

— Не замечал, — ответил я. — На отца трудно повлиять. Единственный, кто на него имел влияние — это дед. После того как деда не стало, отец неуправляем.

— То есть, влияние англичан или финнов исключено? — уточнил Милютим.

— Абсолютно.

— А давно он стал сторонником независимости Петербурга? — спросил кесарь. — Или всё же ему эту идею кто-то недавно подкинул?

— Если честно, не замечал за ним такого раньше, — ответил я. — Дед об этом всегда говорил, а отец был раньше аполитичен.

— Но не может же он просто так стать настолько одержимым. Должна быть причина.

— Он не одержим независимостью, — сказал я. — Он одержим идеей отомстить Вам. А причину этой одержимости Вы знаете. А независимость — это просто хороший повод воевать с Вами и привлечь для этого сторонников. По крайней мере, мне так кажется.

— Да не убивал я твоего деда! — в сердцах воскликнул Романов. — Я просто уже не знаю, что надо сделать, чтобы ты мне поверил. Что мне теперь на ментальное сканирование идти?

— Я Вам верю. Отец нет.

— Ты просто пойми, останься твой дед в живых, это было бы мне только на руку. Я бы стал императором, а его помиловал. И вот этого всего вообще бы не было.

— А может, деда убил кто-то, кто хотел Вас с отцом поссорить? — предположил я.

— Думаешь, ты первый кому в голову пришла эта мысль? — ответил Романов. — Но не было ни у кого такой возможности. Он сидел один в камере, как и его сообщники. Это чистое самоубийство!

— Но зачем это деду?

— Вот за всем этим. Чтобы твой отец и остальные эльфы, думали, что я убил твоего деда, и принялись мстить.

— Думаете, дед был на такое способен? — спросил я на автомате, понимая при этом, что дед был способен.

— Либо адвокат как-то замешан, — сказал Романов. — Он единственный, кто навещал всех четверых. Но адвокат исчез сразу же, его не допросить.

— Мне кажется, единственный способ предотвратить войну — доказать отцу, что это не Вы убивали деда, — сказал я.

— Но для этого надо найти адвоката. А он спрятался где-то в Петербурге и уже полтора года не объявлялся, может, его уже и в живых нет.

— А вот здесь, думаю. Бабушка сможет помочь. Я поеду к ней и поговорю.

— Поезжай сегодня. Это очень важно.

— Прямо отсюда и поеду, — сказал я. — Но прежде я хочу вам с Иваном Ивановичем кое-что рассказать. Мне кажется, это тоже важно.

И я рассказал про разговор с Аней на арене и про нашу с ней несостоявшуюся встречу. Со всеми подробностями.

— А почему ты не сказал нам об этом вчера? — удивился Милютин. — Уже второй раз ты выдаёшь информацию порциями. Как это понимать? Ты нам не доверяешь?

— Я хотел поговорить с Аней, выяснить, что к чему, а потом всё рассказать, вдруг бы там какая-то ерунда оказалась?

— Ерунда? — мрачно сказал Милютин, и по его голосу было заметно, что он разозлился. — Ты считаешь ерундой то, что эта девчонке не удалось стереть воспоминания, и она могла кому угодно разболтать ценную информацию? Мы тут гадаем, кто из наших товарищей мог оказаться предателем, а возможно, про Яроша уже половина Кутузовки знает!

— Иван Иванович, ну не стоит так эмоционально реагировать, — вступился за меня кесарь. — Роман об этом узнал лишь вчера. Главное, что сейчас он нам всё рассказал.

— Я виноват и признаю это, — сказал я. — Но Вы не правы, если считаете, что Аня могла разболтать про Яроша всей Кутузовке.

— Она тебе сказала, что ей грозит опасность? — спросил Милютин.

— Сказала.

— А теперь подумай, кому она сдалась?

— Не знаю, — ответил я.

— А ты подумай.

— Вы хотите сказать, что Аня могла кому-то проболтаться о Восточном и о Яроше, а теперь её могут убрать, чтобы скрыть это?

— Ты сообразителен не по годам, — съязвил Милютин.

— Иван Иванович! — снова прервал наш разговор кесарь. — Я думаю, Роман уже осознал, что вчера ему стоило нам сразу рассказать про Васильеву, но всё же признайте, что мы бы уже ничего не успели сделать. Поэтому давайте примем ситуацию как есть и начнём искать девочку. Не вовремя это всё, конечно, но возможно, это поможет нам найти того, кто сорвал спецоперацию.

— Что ж, давайте искать, — согласился Милютин. — Больше ничего не остаётся.

— В академии её сегодня не было, я всё там обошёл, — сказал я.

Иван Иванович тяжело вздохнул, достал мобильный и набрал номер, как только на другом конце приняли звонок, генерал КФБ выпалил в микрофон:

— Филипп Александрович, добрый день! Милютин беспокоит. Скажите, как бы мне встретиться с Вашей дочерью? Нам нужно задать ей пару вопросов, на нейтральные темы, чтобы проверить, как держится блокировка закрытых воспоминаний. Это стандартная процедура, её положено проводить в течение месяца после блокирования. Можем сделать это у вас дома или в академии, Анна даже не поймёт в чём дело.

Милютин ненадолго замолчал, видимо, слушал ответ, после чего сказал:

— Надеюсь, она хорошо отдохнёт. А не подскажете, как скоро она вернётся? Отлично, тогда через две недели я Вам ещё раз позвоню.

Иван Иванович убрал телефон в карман и заявил:

— Молодая графиня вчера вечером на две недели уехала с женихом в Париж.

— Очень в этом сомневаюсь, — произнёс кесарь.

— Я тоже, — сказал Милютин. — Но у меня сложилось впечатление, что граф Васильев в это верит.