Отверженный VI: Эльфийский Петербург

Мила шагала по залитым солнцем улицам Измира. По улицам, вдоль которых росли пальмы: большие и маленькие, с веерными листьями и перистыми, с пушистыми стволами и гладкими. Вокруг было столько пальм, что они попадались на глаза, в какую стороны ни посмотри. И Мила смотрела во все стороны. И улыбалась. Впервые за долгое время у неё было по-настоящему хорошее настроение, даже прилипчивые уличные торговцы не могли его испортить.

Прибыв в Измир, Мила сняла президентский номер в роскошном отеле, стоящем прямо на берегу моря. Три дня она ходила на пляж, пила коктейли и гуляла под пальмами. И вот на четвёртый — шла по адресу, который ей дали в Риге. Мила шла на встречу, которая могла серьёзно изменить её жизнь, и, вполне возможно, не в лучшую сторону. Но Мила всё равно улыбалась: прохожим, солнцу, пальмам. У неё было отличное настроение и невероятная уверенность в собственных силах.

Придя по нужному адресу за пятнадцать минут до назначенного времени, Мила надавила на едва заметную кнопку звонка возле ржавой массивной двери. Почти сразу же дверь открыли. Здоровенный небритый турок оглядел Милу и отошёл в сторону, позволяя ей войти. Вопросов охранник не задавал — внешний вид Милы был своеобразным паролем.

Турок провёл девушку в просторное помещение, похожее на комнату для презентаций, жестом предложил присесть на один из стульев и ушёл. В помещении уже находились семь девушек, внешне очень похожих на Милу — все они были блондинками, обладали красивыми спортивными фигурами, все как на подбор были красавицы и все одарённые. К двенадцати часам подошли ещё четыре девушки.

Ровно в полдень к дюжине красавиц вышел мужчина лет сорока. Он был одет в военную форму без каких-либо знаков отличия и выглядел не очень дружелюбно. Мужчина оглядел девушек суровым взглядом, поприветствовал их и на английском попросил всех встать, пройти на середину комнаты и выстроиться в шеренгу. Девушки выполнили просьбу.

— Меня зовут Брюс Дуглас! — представился мужчина. — Для вас майор Дуглас. Вы все приехали сюда, чтобы получить хорошую работу. Каждую из вас на это подтолкнули свои причины, но коль уж вы здесь, я могу сделать вывод, что эти причины серьёзные. Но когда я буду решать, кто из вас получит шанс на эту работу, я даже не спрошу об этих причинах. Потому что они для меня не значат ровным счётом ничего!

Майор Дуглас сделал небольшую паузу, чтобы девушки могли осознать смысл сказанных им слов, и продолжил:

— Я читал ваши личные дела, некоторые меня очень впечатлили. Но сейчас они ничего не значат. Я буду изучать вас с нуля. И я не хочу знать, кто вы такие и кем были раньше. Кто назовёт мне или вообще хоть кому-то своё настоящее имя, будет отправлен домой сразу же. Также домой можно отправиться за любое нарушение дисциплины или неудовлетворительную работу на занятиях. Сейчас вам раздадут футболки. Наденьте их поверх своей одежды!

После этих слов к девушкам подбежал паренёк, который выдал каждой из них белую футболку очень большого размера с надписью на груди. На той, что досталась Миле, было написано «Джина».

— Поздравляю! — сказал майор Дуглас, когда все девушки надели футболки. — Вы только что получили свои новые имена.

«Я ещё к Линде не привыкла, — подумала Мила, расправляя на себе футболку. — Впрочем, одним именем больше, одним меньше».

— Вы попали сюда не просто так, — продолжил тем временем майор. — Вас выбирали долго и тщательно. У каждой из вас есть опыт использования боевой магии, вы владеете летальными заклятиями, и многие были в настоящем бою. Было просмотрено около двух сотен кандидаток. Кто-то не подошёл по внешним критериям, кто-то не впечатлил своим резюме. Но вы двенадцать лучших. Наша задача за несколько недель выбрать из вас пятерых. Эти пятеро будут представлены вашему потенциальному работодателю, и он уже выберет троих. То есть, пятерых из дюжины буду выбирать я, троих из пятёрки — работодатель. Это всем понятно?

— Да, сэр! — ответили хором девушки.

Майор удовлетворённо кивнул — ему это понравилось.

— А что будет с теми двумя из пяти, кого не выберут? — поинтересовалась девушка, стоявшая через одну слева от Милы. — Они получат хоть какую-нибудь работу?

— Выйти из строя! — заорал майор.

Любопытная девушка сделала шаг вперёд. Майор Дуглас прочитал имя на её футболке и рявкнул:

— Претендент Саманта, Вы отчислены! Покиньте помещение!

— Но я только спросила? — удивилась девушка.

— Вы занимаете наше время!

Девушка, которая побыла Самантой каких-то пару минут, насупилась, сняла с себя футболку, положила её на ближайший к ней стул и быстрым шагом вышла и комнаты.

«А не надо спрашивать, — подумала Мила. — Любопытство — это последнее, что от нас здесь ждут».

Едва за Самантой закрылась дверь, майор Дуглас объявил:

— Вот вас уже и одиннадцать! Только что вы усвоили первый урок: любопытство — это последнее, что от вас потребуется на новой работе!

Майор чуть ли не слово в слово повторил мысли Милы, это показалось ей смешным, и она еле удержалась, чтобы не усмехнуться. То, что за этот смех она побежала бы догонять Саманту, Мила не сомневалась.

— А сейчас вас проводят к автобусу, который отвезёт вас на базу, — сказал майор. — Там и продолжим разговор.

*****

В администрацию кесаря я поехал с Кириллом — решил потихоньку привлекать к работе своего водителя, раз уж он у меня был. Иван Иванович мне не сообщил причину, по которой меня вызвали, но я о ней догадывался. Скорее всего, Александр Петрович хотел меня поблагодарить за работу, а также в моём лице бабушку.

И я угадал — именно с этого кесарь и начал. Он обнял меня, затем крепко пожал мне руку и выдал большую патриотическую речь о Родине, её судьбе и молодом поколении. И пообещал в будущем дать мне ещё один орден, если я продолжу служить Родине так же верно.

— И обязательно передай нашу огромную благодарность княгине Белозерской! — добавил кесарь в конце своей речи. — Мы все понимаем, что, если бы не она, наши дети остались бы в Польше.

— Я обязательно ей передам Ваши слова, — пообещал я.

— А какие у тебя теперь планы? — поинтересовался Александр Петрович.

— Сдать экзамены. Анна Алексеевна любезно предложила сдать второй курс экстерном.

— Молодец, война войной, а экзамен по расписанию, — переделал старую поговорку кесарь. — А потом какие планы?

— Потом третий курс, если, конечно, ничего не случится.

— Насчёт «если ничего не случится» я хотел с тобой поговорить. Как думаешь, тот факт, что твой отец не нарушил перемирие во время спецоперации, даёт нам надежду, что он начал успокаиваться?

— Сомневаюсь. Отец не тот эльф, чтобы резко менять убеждения и планы.

— А как думаешь, твоя бабушка может посодействовать восстановлению хороших отношений между Петербургом и Новгородом? Мне вот кажется, что может.

— С чего Вы так решили?

— После ваших переговоров с Вильгельмом Пятым у меня возникло ощущение, что она может почти всё.

— Она может многое, — согласился я. — Но отец — это отдельный разговор. На него никто не может повлиять.

— Но ведь твоей бабушке удалось уговорить его не нарушать перемирие.

— Не нарушать перемирие уговорил его я. Бабушка организовала нашу встречу, а уговаривал я. И до сих пор не могу понять, как у меня это получилось.

— Если ты один раз смог договориться, значит, есть шанс и на второй. Не нужна нам сейчас война с Петербургом.

— Боюсь, ничего не выйдет. Отец никогда не откажется от идеи независимого эльфийского Петербурга.

— Де-факто Петербург сейчас независим, — сказал Романов. — Нас пока устраивает нынешний статус-кво. Но почему-то он не устраивает твоего отца. Ты не знаешь почему?

— Нет. Я с ним такие вопросы не обсуждал.

Кесарь вздохнул и нахмурился, а молчавший до этого Милютин неожиданно сказал:

— Роман, я сейчас задам тебе вопрос, который может показаться не очень корректным.

— Задавайте, Иван Иванович, не проблема, — ответил я.

— Твой отец мог передать немцам информацию о спецоперации?

— Вполне мог. Почему бы и нет? Но не передал.

— А откуда такая уверенность?

Лучшего момента, чтобы рассказать про Яроша, придумать было сложно.

— Потому что у меня есть очень важная информация о том, кто звонил в консульство, — сказал я.

— Надеюсь, она нам понравится, — с некоторой надеждой в голосе произнёс кесарь.

— Боюсь, что наоборот. Я знаю, что вы подозреваете моего отца в передачи информации немцам и даже бабушку. Это нормально. Тем более что звонили в петербургское консульство и явно из Петербурга. Но отец и бабушка здесь ни при чём. Предатель в Новгороде или в Москве.

Я подробно рассказал про два допроса барона и выложил всю полученную от него информацию, в том числе и про Яроша.

— Вот это сюрприз, — сказал Романов, едва я закончил рассказывать, и мне впервые показалось, что кесарь растерялся.

— Да уж, слов нет, — мрачно произнёс Милютин.

Александр Петрович прошёлся по кабинету, развёл руками, и я, глядя на него, уже не сомневался: Романов был в полной растерянности, видимо, он был уверен, что нас предал кто-то из моих родственников.

— В свете нынешних отношений с Петербургом меня радует, что это не эльфы, — сказал через некоторое время кесарь. — Но лучше бы это был кто-то из них, уж извини, Роман.

— Понимаю, — ответил я. — Неприятно узнавать, что предатель кто-то из своих.

Милютин гневно на меня зыркнул, и я понял, что это был перебор — всё же я разговаривал с самим кесарем. Но Александр Петрович к моим словам отнёсся нормально. Он ещё раз вздохнул и спросил меня:

— Ты, значит, вообще никому не говорил про поляка? Может, всё же кому-то сказал и не помнишь? Дяде, например.

— Я даже бабушке не говорил про Яроша, — ответил я. — А дяде уж и подавно.

— Про поляка знали только пять человек и три орка, — сказал Милютин. — Нас всего восемь. Я даже не знаю, на кого думать.

— Ещё внучка Воронцова и Васильева, — сказал Романов. — Последняя могла рассказать родителям детали.

— Воронцова про Яроша и детали побега не знала, — ответил Милютин. — А Васильева сразу же дала слово никому ничего не говорить.

— Вы настолько верите восемнадцатилетней девочке? — удивился кесарь.

— Конечно, не верю, — ответил Милютин. — Поэтому, когда мы чистили ей память, я уточнил, говорила ли она кому-нибудь о том, что было в Польше и о том, как они убегали. Она сказала, что нет. И соврать мне она тогда физически не могла. А после этого ей почистили память.

Я было хотел сказать, что не так уж и хорошо почистили, но не стал этого делать до встречи с Аней.

— Но тогда кто это? — уже в полной растерянности спросил кесарь.

— Хотите начистоту, Александр Петрович? — сказал Милютин.

— Давай, Ваня!

Тут генерал КФБ и кесарь разом вспомнили о моём присутствии и повернулись ко мне.

— Ты поезжай, Роман, — сказал кесарь. — Если понадобишься, мы тебя позовём. И ещё раз спасибо за всё, что ты делаешь для страны.

Попрощавшись, я быстро направился к выходу, но у самой двери меня остановила фраза Милютина:

— Постой! А почему ты в прошлый раз не упомянул про Яроша, когда рассказывал про звонок в консульство?

Я начал лихорадочно искать ответ на этот вопрос. У меня было заготовлено несколько вариантов, но сейчас они все казались мне глупыми.

— Ну не рассказал, да не рассказал, — ответил за меня кесарь. — Ступай, Роман!

Мысленно выдохнув, я покинул кабинет. Александр Петрович, видимо, в отличие от Милютина, понял, что их двоих я подозревал тоже. И это было нормально — они подозревали мою семью, а я их.

Кирилл отвёз меня в центр города, после чего я его отпустил. До встречи с Аней оставалось ещё около полутора часов, я решил прогуляться и на свежем воздухе спокойно подумать о том, что происходит. С первым пунктом плана проблем не возникло: прогулка была приятной, а вот спокойно подумать не получалось — в голове была каша.

Надо было как-то настроиться на разговор с Аней, а это было непросто. Было нелегко принять сам факт, что Аня всё помнила, а ей ещё и опасность угрожала. И возможно, это было связано между собой. Однозначно надо было ей помочь, как минимум я должен был сделать для этого всё, что в моих силах. Но сначала надо было выслушать её и выяснить, о какой опасности шла речь.

Ещё я очень хотел спросить Аню, не сболтнула ли она кому-то, например, родителям про Яроша. С сохранённой памятью она становилась полноценным подозреваемым в передаче информации немцам. Было понятно, что самой Ане это всё было не нужно, но она вполне могла проболтаться о поляке тому, кто имел выгоду от слива информации.

И я поймал себя на мысли, что мне хотелось бы, чтобы всё было именно так — чтобы немцы узнали про спецоперацию по причине Аниной неосторожности. Ну очень уж я не хотел, чтобы предатель оказался из близкого круга Романова или Воронцова. Правда, по отношению к Ане думать так было некрасиво. Но что я мог поделать? Эти мысли сами лезли мне в голову.

И ещё я не мог выбросить из головы реакцию Романова на информацию о том, что предатель кто-то из своих. Обычно Александр Петрович полностью контролировал свои эмоции, а здесь растерялся. Не разозлился, не расстроился, а именно растерялся. Видимо, он был настолько уверен в своей команде, что даже в мыслях не мог допустить предательства.

Реакция Романова на мои слова была такой искренней, что можно было смело утверждать: или он точно непричастен к сливу информации, или он самый великий актёр на Земле. А Милютина я никогда и не подозревал. Если у кесаря хотя бы теоретически была мотивация рассказать немцам о спецоперации — например, подставить эльфов, чтобы сильнее их рассорить с орками, то у Ивана Ивановича её точно не было.

Милютин всегда хотел спасти ребят. Он рисковал карьерой, отправляя меня в качестве подсадной утки в Москву, и в первую очередь, благодаря ему появилась сама возможность провести эту спецоперацию. Смысла её срывать у Милютина точно не было. Ну или в противном случае меня ждало одно из самых больших разочарований в жизни, вполне сравнимое с выбраковкой.

Без пяти шесть я вошёл в ресторан «У охотника». Хостес проводила меня к забронированной Аней кабинке, я уселся за стол и принялся ждать. Чтобы не сидеть просто так, заказал кофе.

Я проторчал в кабинке пятнадцать минут. Мне принесли эспрессо с горячим молоком, я успел его выпить, а моей подруги по Восточному всё ещё не было. В очередной раз бросив взгляд на часы, я поймал себя на том, что начинаю нервничать. В голову полезли неприятные воспоминания о прошлой несостоявшейся встрече и слова Ани о грозящей ей большой опасности.

Ещё через пять минут на мой телефон пришло сообщение с неизвестного номера. В нём была всего одна фраза: «Это неправда!». Подписи не было, но фраза была на немецком — этого было достаточно, чтобы догадаться, кто прислал сообщение. Оставалось лишь понять, что означали эти слова?

Глава 4

Князь Воронцов вошёл в кабинет кесаря, в руках он держал большой конверт из дорогой бумаги, запечатанный сургучом. Генеральный прокурор обменялся приветствиями с Романовым и присутствующим в кабинете Милютиным, после чего сообщил:

— Мне доставили его полчаса назад.

После этого Воронцов подошёл к кесарю и вручил ему конверт.

— А я после Вашего звонка сразу же набрал Ивана Ивановича, — сказал кесарь, разглядывая конверт. — Нехорошие у меня предчувствия относительно этого письма.

Романов рассмотрел конверт, на нём золотыми буквами было написано: «Кесарю Российской Федерации князю А.П. Романову». Александр Петрович аккуратно надорвал край и достал из конверта лист бумаги с напечатанным на нём текстом. Начинался этот текст с заголовка «ультиматум».

— Это ультиматум, господа, — сказал Романов, дочитал текст до конца и добавил: — Мне, точнее, правительству Российской Федерации в моём лице, выставлен ультиматум. Петербургские сепаратисты требуют в течение трёх дней признать полную независимость Санкт-Петербурга в границах города и области. В противном случае обещают начать войну.

— Не успокоился, — с явным сожалением произнёс Милютин.