Книги Судей

– Друг, которого ты так желал. Друг, который дополнит и завершит твою жизнь.

Джек вспомнил о своих неизбывных переживаниях.

– Полагаю, ты Смерть, – сказал он. – Определенно, наши жизни неполны без тебя. Я так рад тебе. Ты пришла, чтобы забрать меня? Как мило с твоей стороны! Ты что-то принесла… или я должен сам? Может быть, у тебя есть морфий, или стрихнин, или, на худой конец, бритва. Кроме того, ты пришла через ворота сада. Я называю их дружескими. Друг в саду. Ты пришла из города?

– Оттуда и из множества других мест, – последовал ответ.

Хелен определенно играет прекрасно, подумал он. Голос сестры выражал неумолимое спокойствие. И она стояла очень прямо, не дрожа и не шевелясь. Следовало подыгрывать так же совершенно, и Джек, все еще сонный, делал все, что было в его силах.

– Должно быть, ты много путешествуешь.

– Да, я путешествую по всему миру. Куда бы ни шел человек, я иду за ним и стираю его следы. Я иду ко льдам Южного полюса и туда, где Полярная звезда сияет в зените.

Это был довольно откровенный намек на то, что Хелен уже достаточно наигралась.

Но Джек еще ненадолго отложил разрушительный ход с букашкой. Ведь Хелен так чудесно вошла в роль.

– И ты всегда путешествуешь без горничной и багажа, – сказал он. – Конечно, тебе это не нужно. Как и мне не понадобится, когда я пойду с тобой. Мы приходим нагими в этот мир и уходим отсюда без пожитков. Расскажи мне, каково это? Я хочу это узнать, прежде чем уйти с тобой.

Она все еще стояла совершенно неподвижно. Ее голос, доносившийся из-под капюшона, который скрывал лицо, был спокоен, ясен и неумолим. Он не был похож на голос Хелен.

– Рассказывать почти нечего, – сказала она. – Все чрезвычайно просто. Моя обязанность состоит в том, чтобы целовать того, кому я ниспослана, после чего следует за мной. Я рада, что ты не боишься меня, что ждал меня. Чаще всего я прихожу как друг, и как друг я пришла к тебе. Я никогда не прихожу, если меня не посылают. Я не госпожа, безжалостная или жестокая, но лишь слуга Того, Кто Бесконечно Добр. Я расскажу, если ты того желаешь, немного о себе, прежде чем мы уйдем. Но сядь. Те, кого я навещаю, почти всегда принимают меня сидя или лежа. Это более естественно. Очень немногие принимают меня стоя.

Джек все еще чувствовал уверенность, что это Хелен. Но ее игра была необыкновенной. Когда он сел, все еще сонный, то почувствовал легкое замирание сердца – дань ее актерской силе.

– Я исцеляю все болезни тела и души, – сказала она. – Те, кого мучают телесными пытками, обращают ко мне свои лица: я целую их, и их мучения заканчиваются. Тем, кто страдает более жестоко, тем, в чьих сердцах живут ненависть и страдание, я тоже помогаю и утешаю. Тот, кто пошел неверной дорогой в утомительной жизни, завершает свои странствия, когда я прихожу к нему.

Ее плащ немного съехал назад, так что показалась одна рука. Джек увидел, что она совершенно белая. Он вспомнил очень тонкое платье Хелен и забеспокоился о ней.

– Зайдем в дом, – сказал он. – Уверен, ты замерзла. Нельзя, чтобы ты заболела.

Он почувствовал, что пришло время закончить этот прекрасно сыгранный фарс.

– Прости, – сказал он. – По твоей руке ползет букашка. Ох! Хелен…

Она не двигалась.

– Хелен, я знаю, что это ты, – сказал он, но его голос дрожал.

Потом сонливость резко покинула его, и теперь он стал другим – испуганным, спокойным и все понимающим.

– Смерть, милый друг! – сказал он.

Она сняла капюшон. Скорее показалось, что капюшон нежно отодвинулся, и Джек увидел лицо, молодое, неумолимое и доброе; но не лицо Хелен.

– Я успокаиваю убитых горем, – сказала она. – Прощаю все грехи и всю ненависть тех, кого жалею. Я – отдых для уставшего, для печального я – утешение. Всю жизнь ты был в руках моего Господина и своих собственных, но я заставлю тебя осознать, в какие любящие руки ты попал!

Джек прежде сел по ее знаку: теперь он попытался встать, но понял, что не может.

– И теперь ты не боишься? – спросила она.

– Нет, я не боюсь, – сказал он. – Может быть, моя глупая плоть немного боится, но я – нет.

Она встала.

– Тогда еще раз осмотрись вокруг, милый Джек, – сказала она. – Прежде чем ты уйдешь со мной. За последние три года ты недостаточно смотрел на великолепие этого мира. Ты закрыл глаза и уши для голосов и картин радости.

– Так ты все обо мне знаешь? – спросил он. – Мне не нужно делать признаний о черноте и черствости моего сердца?

– Не черно сердце того, кто говорит, будто оно черно, – сказала она. – Так оглядись еще раз, спокойно и благодарно. Узри мириады миров над спящей землей и то, как они сияют на рассвете вечного дня.

Джек откинулся на стуле. Его плоть, его тело и кости зудели от тягостной боли, которая вот-вот должна была отступить. Что-то внутри него громко пульсировало и хотело остановиться.

– О, целуй меня быстрее, мой друг, – сказал он.

– Тогда скажи: «Благослови все Господь». Тех, кто грешит от великой страсти, и тех, кто грешит от малой. Тех, кто боится, тех, кто ненавидит, тех, кто испортил свою жизнь, и тех, кто испортил жизнь других. Тех, кто лжет, и тех, кто обманывает. Благослови их всех, Джек. Помирись с ними. И со своей женой; не забудь и ее!

Он вздрогнул.

– Не могу, – сказал он.

– Думаю, ты можешь. Ты должен научиться снова любить.

Джек полулежал на стуле. Чудесная перспектива покоя и мира представилась ему. Все, что случилось с ним за прошедшие годы, все его страдания и вся ненависть растаяли, отступили и испарились перед лицом этого чудесного нового мира.

– Благослови их всех Бог, – сказал он.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Он вздрогнул и затих.

* * *

В следующее мгновение он остался один на террасе, со сложенными руками и спокойным лицом. Неожиданный порыв ветра проник в сад, и когда он прекратился, соловьи разразились потоками песен. Собака прекратила выть. Потом сад снова окутала оглушительная ночная тишина, какая бывает только в середине лета.

Десять минут спустя фигура в белом плаще пересекла лужайку. Хелен увидела неподвижно сидящего Джека в лучах лунного света и задумалась, догадался ли он о ее восхитительной шутке. Она на час отложила свое появление в качестве Полярной звезды в доме Фортескью, и теперь должна была попытаться разыграть брата. Она натянула капюшон на лицо и спрятала руки.

– Так ты меня встречаешь? – сказала она низким, устрашающим голосом. – Ты говорил, что будешь рад мне. Проснись, я пришла за тобой.

Он сидел совершенно неподвижно, и ее внезапно охватил страх.

– О Джек, думаю, ты догадался, – сказала она. – Ты сказал, что не испугаешься, и не испугался. Но ты испугал меня. – Она снова замолчала. – Джек, проснись! – быстро сказала она и подхватила его бессильную руку. И мгновенно выронила ее. – Джек… Почему ты мне не отвечаешь? Я сдаюсь. Я хотела разыграть тебя… – Потом ее голос внезапно перешел в крик. – Дик, Дик! – закричала она. – Иди сюда… сюда, кто-нибудь. Я не понимаю, что происходит!

Домашние еще не заснули. В ответ на ее крик зажглись огни и застучали шаги.

Но Джек не двинулся с места. Он обрел друга.

Красный дом

Последние шесть или семь лет Хью Фэйрфакс проводил летние каникулы с женой и двумя маленькими детьми. Они были совсем крошками, когда родители впервые привезли их в эти места – в городок Олкомб у южного побережья Кента. Раньше здесь находился большой порт, но за три века море извергло или, лучше сказать, оставило после своего отступления так много песчаных, покрытых травой дюн, что город перестал быть портом и теперь стоял на расстоянии двух миль от линии прилива.

Утрату мореходного движения частично компенсировали всеобщие спортивные инстинкты конца девятнадцатого века, и Олкомб в некоторой мере восстановил былое процветание с помощью армии игроков в гольф, сделавших городок чрезвычайно популярным в праздничные дни. Пресыщенные активными упражнениями и долгими часами на открытом воздухе, игроки довольствовались маленькими комнатками, а Хью Фэйрфакс, приехав сюда впервые, снял стоявшую на отшибе ужасную виллу, зажатую между газовым заводом и железнодорожным вокзалом.

Наше знакомство вскоре переросло в дружбу. Хью преуспевал, и в прошлом году сказал мне, что купил георгианский дом из красного кирпича у вершины холма, на котором стоит Олкомб, – дом, на который он часто бросал завистливые взгляды. Хью предложил мне приехать и провести с ним последнюю неделю июля, чтобы привести дом в приличный вид к триумфальному переезду его семьи, который должен был состояться в первую неделю августа. В качестве взятки или награды за мои услуги он надеялся, что я проведу этот месяц с Фэйрфаксами и буду отдыхать в комфортной обстановке, которую мы создадим совместными усилиями. Это полностью меня устраивало, и я тут же согласился.

Звонки и электрические лампы были уже установлены, когда мы появились там, но первые несколько ночей, когда спальни еще не были пригодны для жилья, мы оставались в отеле. Эти дни выдались отвратительно дождливыми, и мы проводили долгие часы, старательно расставляя мебель, которую привозили в грузовиках из города.

Сам дом был очаровательным во всем, что касалось размера комнат и общих удобств; хотя последние полгода там никто не жил, он находился в отличном состоянии, и по цене, которую Хью заплатил за него, было очевидно, что сделка чрезвычайно выгодна.

Предыдущим владельцем дома был некий мистер Артур Уайтфилд, отставной адвокат, который, по слухам, баловался кокаином. Мы десятки раз видели его в клубе на поле для гольфа, где он любил пить чай после своего полукруга; как правило, он играл вместе с женой. Уайтфилд был степенным мужчиной средних лет, исключительно вежливым, порядочным и в высшей степени непримечательным. Миссис Уайтфилд, насколько мы знали, посоветовали проводить зиму на юге, и она уехала из Олкомба в конце прошлой осени. Незадолго до Пасхи, примерно четыре месяца спустя, мистер Уайтфилд (мы не знали подробностей и не слишком интересовались этим делом) тоже уехал, продав всю мебель и передав дом агенту для немедленной реализации по чрезвычайно низкой и приемлемой цене.

Это было все, что знал Хью. Выкупив дом, он нисколько не интересовался его историей.

Длинный, двухэтажный, с мансардами на крыше, парадным фасадом дом выходил на улицу. Дверь вела в просторный, выложенный плиткой холл, на второй этаж поднималась лестница из черного дуба с широкими перилами.

По обе стороны холла располагались прекрасные комнаты, левая из которых могла стать идеальной столовой, так как примыкала к кухне. Она, а также большая гостиная, выходящая на сад, окруженный высокими стенами, и холл были обшиты черными панелями.

Справа от двери была комната намного меньше, которую Хью тут же забрал себе. Здесь не имелось панельной обшивки и обоев; стены были оштукатурены и выкрашены в приятный темно-красный цвет. Состояние краски позволяло ясно определить, что отделку проводили недавно.

Случилось так, что мебель для этой комнаты и гостиной прибыла в первом грузовике, и, проведя утро и начало дня – который выдался слишком дождливым, чтобы даже мечтать о прогулках, – в размышлениях о дальнейших действиях, мы сидели у книжного шкафа в комнате Хью, наслаждаясь отдыхом и сигаретами, восстанавливая силы после праведных трудов и ожидая приезда второго грузовика, который должен был доставить следующую порцию вещей со станции. Сидя там, мы оба услышали гудение электрического звонка на первом этаже, и, решив, что приехал второй грузовик, я подошел к окну, удивляясь, как это мы не заметили его приближения, в то время как Хью пошел открывать дверь. К своему удивлению, я увидел, что улица пуста. Вот и Хью вернулся из холла.

– Тогда что это был за звонок? – спросил он.

В ответ звонок снова зазвонил.

– Давай подойдем к коммутатору и посмотрим, – предложил я, и мы вместе спустились в кухонный коридор. Там был коммутатор, и лампочка комнаты, обозначенной «кабинет», еще слегка светилась.

– Но это же комната, где мы только что сидели, – сказал Хью. – Странно, не успели поставить, а звонки уже сломались.

Обстоятельство действительно показалось странным, но определенно несущественным, и никто из нас, насколько помню, не обратил на него внимания, потому что в тот момент мы безошибочно уловили урчание грузовика, и электрический звонок зазвенел снова, и на сей раз замигала лампочка, под которой висела табличка «входная дверь».

– Ну, хоть эта в порядке, – улыбнулся мой друг.

Разгрузка второго грузовика и расстановка мебели продолжалась до наступления темноты, а когда рабочие вернулись на пустом грузовике на станцию, мы с Хью работали еще час при электрическом свете. Потом мы вышли в дождливый вечер, заперли за собой дверь и, соскучившись по свежему воздуху, пусть и смешанному с потоками воды, отправились пройти милю или две, прежде чем вернуться в отель.

Наш обратный путь проходил мимо Красного дома (Хью настаивал на этом совершенно справедливом наименовании), и когда мы поравнялись с ним, следуя по противоположной стороне улицы, мой друг взмахнул тростью, указывая на свое приобретение.

– Смотри! – с гордостью сказал он. – Все это мое! Я сам себе завидую. Что… – Он резко остановился. – В моей комнате свет…

Там действительно горел свет. Шторы закрывали окна (я их задернул сам, чтобы оценить эффект), но там, где они неплотно прилегали друг к другу, между ними виднелась тонкая полоска света.

– Должно быть, мы забыли выключить свет, – сказал Хью. – Хорошо, что я заметил.

Другого объяснения не было, да оно и не требовалось. Но в глубине души я был уверен, что выключил свет. Выключатель был немного туговат; я мог поклясться, что помню, как брался за него.

* * *

На следующий день было сделано великое открытие. Мы с Хью исполняли мистический танец с книжным шкафом в его комнате, передвигая этого монстра на новое место (мы танцевали на неверных ногах, потому что шкаф оказался чертовски тяжелым). Когда мы поставили шкаф, его угол задел стену, отколов большой кусок штукатурки.

Я извинился, потому что это была моя вина, и, посмотрев на повреждение, увидел под штукатуркой нечто похожее на темное дерево. Возможное великолепие этого открытия заставило Хью простить меня; он и сам отколол еще кусок.

Догадка его подтвердилась. Под штукатуркой определенно скрывались дубовые панели, подобные панелям в гостиной. Это мгновенно сделало наши занятия более интересными.

Человек, работающий водопроводчиком, скорее всего, знал все о штукатурке, и Хью, вспомнив о лавочке, где можно было найти его, побежал справиться.

Вскоре он вернулся вместе с тихим и апатичным рабочим. Тот с некоторым удивлением объяснил, что месяцев шесть назад его наняли, чтобы положить штукатурку, которую теперь надо было снять.

Но речь шла об обычном деле, и рабочий пообещал, что если сейчас же приступит к делу, то закончит уже завтра. Это означало, что следовало сдвинуть на середину комнаты всю мебель, которую мы уже расставили по местам.

В этот и следующий день сохранялась отвратительная погода, и мы все время проводили в Красном доме, где уже стало многолюдно от работяг.

Штукатур, как и обещал, быстро закончил работу в кабинете; стены были почищены, старые дубовые панели открыты, а мебель возвращена на место. С приездом нескольких слуг дом стал вполне обитаем, и мы собирались на днях переселиться из отеля.

* * *

Тем вечером с наступлением сумерек я бродил по кабинету, любуясь восстановленными панелями, когда вновь заметил нечто очень любопытное. Во всем кабинете они были одинаково безупречными, за исключением одной – в середине стены напротив двери. В этом месте панели меньшего размера заменяли большие, и, присмотревшись, я увидел, что их контуры указывают на присутствие двери. Потом я понял, что моя догадка должна быть верной, потому что примерно в трех футах от пола на деревянной поверхности была маленькая круглая выемка, где, без сомнений, находилась ручка.

Дальнейшее расследование позволило обнаружить стык стены с поверхностью двери и отметины от петель; трещины были заполнены штукатуркой и покрашены, чтобы напоминать по цвету дерево.

Пяти минут напряженной работы кухонными ножами хватило, чтобы мы с Хью очистили замазанный штукатуркой стык, и вскорости дверь открылась; за ней скрывался большой чулан, стены которого были оклеены обоями. Все это было очень забавно, и Хью оставил меня одного, а сам вернулся на кухню – положить ножи на место.

Мы как раз намеревались возвращаться в отель, и, закрыв дверь только что обнаруженного чулана и выйдя в холл, чтобы подождать друга, я почему-то ощутил совершенно беспочвенное отвращение к комнате. Откуда взялось это чувство, я не знал, но, думаю, из-за него и предпочел обождать в холле.

В помещении было душно, я открыл входную дверь и стоял, глядя на улицу, когда внезапно почувствовал, как что-то толкнуло меня, будто какое-то невидимое существо проникло в дом.

Я был удивлен: хотя и знал, что позади никого нет, я осмотрел сумеречный холл, уверенный, что чувства не обманывают меня. Но в холле, как и на улице, никого не было.

Потом от коммутатора прозвенел электрический звонок; одновременно я услышал шаги Хью на каменной лестнице внизу.

Я закрыл дверь и, должно быть, Хью не заметил меня, потому что, насвистывая, он пересек холл и вошел в кабинет.

– Куда ты так торопишься?.. – начал он и замолчал, увидев, что разговаривает с пустой комнатой.

Я подошел к двери кабинета; он обернулся на звук моих шагов.

– Что значит тороплюсь? – спросил я.

– О, вот ты где! – сказал Хью. – Зачем ты звонил? Я только осмотрел кухню… – Он снова замолчал. – Или это опять сломанный звонок?

– Думаю, все дело в нем.

– И у входной двери никого не было?

Я вспомнил, будто меня что-то толкнуло.

– Нет, – сказал я. – Я как раз стоял там.

Хью включил свет в кабинете и, стоя у двери, осмотрелся.

– Завтра я поставлю ручку на дверь этого чулана, – сказал он. – И замок. Удобное место для газет и всякого хлама.