Книги Судей

– Определенно, – кивнул я.

В тот момент мне показалось, что это успокоило кондуктора; также мне пришло в голову, что, возможно, я ошибся, и там в самом деле сидит пассажир.

То, что случилось дальше, произошло мгновенно.

Кондуктор прошел вперед, и так как его слова не привлекли внимания пассажира, он коснулся его плеча. Я увидел, как рука погрузилась в тело пассажира будто в воду. Затем фигура развернулась, и мне открылось лицо. Оно принадлежало молодому человеку и было совершенно белым. Также я увидел, почему пассажир поддерживал голову руками – его горло было перерезано от уха до уха.

Глаза были закрыты, но когда он приподнял голову обеими руками и обернулся к кондуктору, они распахнулись и засветились, как у кошки.

Потом я услышал ужасный возглас кондуктора, нечто среднее между писком и стоном:

– О боже! Боже мой!

Пассажир поднялся, и кондуктор, сжавшись, как будто хотел увернуться от удара, побежал к лестнице. Спрыгнул ли он на дорогу или упал, поскользнувшись, я не знаю; я услышал глухой стук и снова остался один на крыше автобуса.

Сбросив оцепенение, я яростно зазвонил в звонок, и через несколько ярдов мы остановились. Вокруг кондуктора уже собралась толпа, и вскоре его, еле живого, увезли на машине скорой помощи в больницу Святого Георга.

* * *

Он умер от травм несколько дней спустя, и находка в его комнате жемчужного ожерелья, сведения о котором он сообщил, подтвердила правдивость признания, сделанного перед самой смертью.

Кондуктор Уильям Ларкинс был судим за кражу полгода назад. После освобождения, взяв себе ложное имя и, заручившись поддельными рекомендациями, получил работу в транспорте, намереваясь вести честный образ жизни. Но он потерял сбережения на бегах и за десять дней до смерти серьезно нуждался в деньгах.

Той ночью один старый знакомый, который был его подельником в кражах, сел в автобус, выслушал его историю и попытался убедить Ларкинса вернуться к прежней жизни. Чтобы подтолкнуть его к решению, он открыл небольшой несессер и показал ему засунутое в угол жемчужное ожерелье, впоследствии и найденное в комнате кондуктора. Они были одни на крыше автобуса и, поддавшись порыву жадности, Ларкинс перерезал горло приятеля бритвой из несессера.

Он все обдумал, положил ожерелье в карман, и, оставив несессер открытым, а бритву – лежащей на полу, спустился на подножку.

Сразу после этого, удостоверившись, что на нем нет брызг крови, он опять поднялся и остановил автобус, закричав, что обнаружил тело пассажира с перерезанным горлом и бритву на полу. Труп был опознан, это оказался известный грабитель, и жюри присяжных при коронере вынесло вердикт о самоубийстве.

Друг в саду

Джек Деннисон был не из тех, кто обделен счастьем. Счастье, этот величайший дар, способный превратить в золото самые скучные и самые тягостные события, раскрасить радугой самые обычные переживания, принадлежало ему по праву рождения. (Ну как тут не вспомнить царя Мидаса, которого боги наделили способностью превращать в золото все, к чему он прикасается!) Но Джек утратил этот дар – потерял так окончательно и невосполнимо, как будто это сокровище никогда не принадлежало ему.

Прогуливаясь по лужайке позади своего дома – он ожидал сестру и ее мужа, – Джек вспомнил, что как раз сегодня годовщина его утраты, которая превратила пресную воду в горькую, сделав Мерру[15] фонтаном его жизни. Удар обрушился без какого-либо предупреждения. Почти год он был женат на женщине, которой отдал всю свою жизнь и любовь, и вот однажды вечером, в начале июня, три года назад, когда, как и сегодня, ветви деревьев покачивались в такт нежным восторгам влюбленных соловьев, он вернулся домой и обнаружил, что жена ушла к его другу, которого, не считая супруги, он любил больше всех прочих и которому доверял как самому себе. С тех пор счастье умерло для Джека Деннисона и призрак этого счастья вечно стенал подле него.

У Джека не было недостатка в удовольствиях: он мог получить все, что хотел. Ему едва минуло тридцать, и он сохранил безмятежное здоровье юности; у него было множество интеллектуальных интересов и чувствительных треволнений настоящего художника. Кроме того, унаследовав одно из самых больших состояний в Англии, он имел средства, чтобы позволить себе прекрасные вещи, которыми вполне резонно восхищался. И все же во всех удовольствиях, которые эти вещи доставляли ему, не было ни крупицы счастья; его пустое и обманутое сердце было на это неспособно, и он не прощал и не желал простить тех, кто стал причиной данного опустошения.

После предательства жены Джек закрыл огромный загородный дом в Дербишире и городской дом на площади Беркли и жил в одиночестве в особняке, взгромоздившемся на Паултон-хилл; отсюда открывался один из лучших видов на Темзу. Дом окружали шесть акров сада, которых было достаточно, чтобы обеспечить уединение, о котором он мечтал, но недостаточно, чтобы не изучить каждый ярд участка. Само здание, длинное и низкое, было увит плющом, и его окружали благородные вековые деревья; на заднем дворе, где сейчас прогуливался Джек, была устроена широкая, выстланная плитами терраса, где был накрыт ужин: вечер выдался жаркий и тихий. Полдюжины ступенек вели с террасы на лужайку, украшенную цветочными клумбами. В дальнем конце сверкали кусты ракитника, отделявшие конюшни от сада.

Его сестра и шурин, Дик Энжер, приехали, чтобы провести с Джеком две или три недели, тем самым совместив, как сказала Хелен, восторги городского сезона с удовольствиями деревни и общества брата. Получаса на автомобиле было достаточно, чтобы добраться до эпицентра событий, и сегодня Хелен и (возможно, хотя маловероятно) ее муж после ужина собирались на большой костюмированный бал в Фортескью-Хаус. Хелен, которая сохранила не только жизненную энергию, но и детскую любовь к тайне, держала свой маскарадный костюм в секрете и от мужа, и от Джека. Они только знали, что ожидаемый бал был посвящен географии; золотые фонтаны Канады, Индии и Африки, без сомнений, будут достойно представлены, но Хелен не предложила мужчинам ни единой подсказки насчет того, какое место она выбрала, – только уточнила, что это не Эверест, да и к географии оно имеет условное отношение. Можно добавить, что Хелен была достаточно высокой для Эвереста.

Десять минут спустя все трое сидели за ужином, и Хелен объясняла, почему она не оделась заранее, как намеревалась.

– Потребовалось бы еще полчаса, – сказала она. – А я очень голодна. Вдобавок, я полагаю, что-нибудь наверняка бы оторвалось… Я оденусь после. Дик, дорогой, решись, едешь ты или нет; ты колеблешься весь день. Время для нерешительности прошло. Я хочу еще кусочек дыни.

Дик, любезный, очень красный и неуклюжий, последовал примеру жены по части дыни.

– Я решил, – сказал он. – Я не пойду. Я в первый раз за день остыл и хочу остаться дома. Красного моря не будет, разве что какой-нибудь другой гений догадается об этом.

Хелен рассмеялась.

– Ну, ты хотя бы решился, – сказала она. – Хотя ты жертвуешь хорошей шуткой и хорошим костюмом. И так как ты беден и шутишь редко и с большим трудом, дорогой, то это очень серьезная потеря. Ты должен остаться и развеселить Джека. Ох! Но, Джек, ты не хочешь, чтобы тебя веселили. Я слышала, ты нашел Карла Хата, который превосходно дополнит твою коллекцию миниатюр. Разве ты не счастлив?

Джек обдумал вопрос.

– Я был весьма счастлив час или два, – ответил он. – А теперь я ничего не чувствую. Разве в Псалмах нет ничего об этом? «Он даровал им желаемое, и тягость проникла в их души».

– Дорогой, можно доказать все что угодно, цитируя Псалмы, – сказала она. – В них есть все виды безобразных рассуждений. – Хелен негромко вскрикнула. – О, на скатерти букашка, – сказала она. – Накрой ее стаканом.

Джек накрыл стаканом невинную уховертку и стал следить за ней.

– Бедный малыш! – сказал он. – В тюрьме – как и все мы.

Хелен притворно вздохнула.

– Джек, в тебя сегодня вселились букашки, – сказала она. – Кроме того, если мы в тюрьме, как ты радостно предположил, то чтобы освободиться, мы должны только умереть. Эта перспектива меня совсем не воодушевляет.

Джек посмотрел в ее сияющее, решительное лицо.

– О, дорогая, – сказал он. – Проведи в этой тюрьме как можно больше времени. Надеюсь, твой срок чрезвычайно долог.

– Я тоже надеюсь на это, – энергично сказала Хелен. – О, как бы я хотела купить годы жизни у людей, которые не заботятся о своей жизни.

Черная горечь снова наполнила Джека.

– Ты можешь совершенно бесплатно забрать все мои, – сказал он.

– О, Джек, хватит! – воскликнула она. – У тебя нет никакого представления о хорошем тоне! Мне неприятно думать, что ты несчастлив; да, неприятно, мой дорогой мальчик! Но теперь я должна идти переодеваться. Ты должен будешь догадаться, что я выбрала для костюма, и я буду чрезвычайно раздосадована, если ты не догадаешься, и немного раздосадована, если догадаешься, ибо в таком случае мое решение покажется очевидным. Могу я распорядиться, чтобы машина была готова через полчаса?

Джек передал шурину графин портвейна; мужчина с видимым облегчением приготовился спокойно провести вечер.

– Спасибо, – сказал он. – Как правило, я выпиваю один стакан, но частенько выпиваю и два. Итак, мой дорогой друг, мы не разговаривали по душам год или даже дольше. Расскажи мне о себе.

Джек обдумал его вопрос.

– Я купил Карла Хата, – сказал он. – Вот и все. У меня все по-прежнему, и, скорее всего, так и будет. Это приятная перспектива, ибо впереди у меня, вероятно, еще немало лет жизни.

Тучный, обаятельный Дик придвинул свой стул немного ближе.

– Извини, извини, – сказал он. – Ты не можешь – как это называют в Сити – устроить хорошую реконструкцию здоровья?

– Прекрасный совет, – сказал Джек. – Но точно так же ты мог бы сказать обычной женщине: «Устрой реконструкцию и стань красивой».

– И она бы приняла этот совет, если бы отличалась здравомыслием, – сказал Дик. – Ей бы подправили брови, нанесли румяна и сделали что-нибудь с волосами. Нет таких посредственных женщин и настолько дурных умельцев, которые бы не позволили извлечь лучшее из худшего. Ты молод и все еще…

– Я стар, как дьявол, – сказал Джек.

– Ну, как мне говорят, он все еще держится молодцом и не показывает никаких признаков слабости. У тебя художественный вкус, и ты можешь его удовлетворять.

– Нельзя строить счастье на удовольствиях, – сказал Джек. – Это бесполезный разговор, мой дорогой друг. От жизни я жду только одного – ее конца.

Какое-то время они сидели молча, вокруг них сгущалась ночь, и звезды сияли все сильнее. Потом над полями слева встала большая темно-желтая луна. Где-то невдалеке начала выть собака, и Дик нахмурился.

– Ненавижу, когда собаки воют по ночам, – сказал он. – Хотя я не суеверен. Говорят, это означает смерть.

– Чью, как правило? – спросил Джек.

– О, я не заходил так далеко.

– Ну, нам известно, что смерть ходит среди людей, воет собака или нет, – заметил Джек. – Думаю, зверь просто воет на луну.

Внезапно вой прекратился.

– Вот и все! – сказал Джек. – Счастливый пес. Боже мой!

Он быстро обернулся и вздрогнул. Хелен тихо вышла из двери и встала рядом с ним. С головы до ног она была одета в белое с серебряными вышивками, ее лицо и даже губы тоже были белыми, и высоко в ее напудренных волосах сверкала огромная алмазная звезда.

– Ну, Джек, – спросила она, – кто перед тобой?

Джек осмотрел холодную, светящуюся фигуру. Через несколько секунд он ответил.

– Ах, я понял, – сказал он. – Ты – Полярная звезда.

Хелен зааплодировала.

– Молодец, – сказала она. – Тебе пришлось подумать, но ты угадал. И как я тебе в этом костюме?

– Восхитительно. Ты выглядишь превосходно. Но я чуть было не ошибся. Сначала я подумал, что ты Смерть.

– Так ты представляешь себе Смерть? – спросила она. – Я думала, Смерть должна быть скелетом в черном.

Внезапно собака снова подала голос. Услышав скорбный вой, Хелен драматичным жестом подняла руки.

– О ты, утверждающий, что пребываешь в тюрьме, – сказала она тихим, ровным голосом. – Я пришла освободить тебя.

Джек подхватил ее игру.

– Я ждал тебя, – сказал он. – Я ждал тебя так долго!

Она покачала головой.

– Ты плохо играешь, – сказала она обычным голосом. – Ты не напуган.

– Это так, но именно поэтому я играю хорошо.

Хелен повернулась, чтобы взять плащ у горничной, которая только что вышла на террасу, и они услышали, как молодая женщина смеется, а потом подавляет смех. Плащ тоже был белым, и капюшон скрывал лицо.

– Что ж, я готова, – сказала она. – Но вернусь очень поздно, Джек. Как я попаду в дом? Кто-то будет ждать меня?

– О, в этом нет нужды. Ты можешь войти через сад – и в эту дверь; она всегда открыта.

– Боже милостивый! Ты не запираешь ее на ночь? – спросил Дик.

– Нет. Грабители всегда войдут, если захотят, и только замучаются подбирать ключи. Но осмелюсь сказать, что едва ли буду спать, Хелен; я не засыпаю до глубокой ночи.

– Ну, спокойной ночи, дорогой, на случай, если не застану тебя. Дик, я знаю, что тебя я не увижу.

– Я тоже в этом уверен, – сказал он. – Я иду спать через полчаса.

Машина уже ждала. Хелен уехала.

– Она придумала какой-то фокус, – сказал Дик, когда Хелен ушла. – Ты слышал, как она засмеялась? Она собирается разыграть тебя.

Джек рассмеялся.

– Я нисколько не удивлюсь, – сказал он. – Скорее всего, весь час она будет кататься в машине, вместо того чтобы отправиться на бал, а потом войдет через сад и притворится Смертью. Когда мы были детьми, она всегда стелила кровать так, чтобы оказывалось невозможно вытянуть руки из-под одеяла, и мастерила призраков из репы.

– Вот это весело, – заметил Дик. – Как-то она сделала для меня призрака снаружи курительной комнаты. Напугала меня до чертиков.

– Она меня не испугает. Я отнесусь к ее Смерти серьезно, как судья. И потом, когда все будет продолжаться уже достаточно долго, я внезапно скажу ей: «Простите, но на вашем плаще букашка». Она громко закричит и поспешит на бал.

Они разговаривали еще примерно полчаса, потом Дик широко зевнул, не скрывая этого.

– Ну, думаю, я оставлю тебя, чтобы ты насладился своей бледной подругой в одиночестве, – сказал он. – Мне пора спать. Что за ночь! Луна и звезды на своих местах и сверкают как старинный отражатель. Люблю смотреть, как гладко работает Солнечная система. Это пример для нашего местного устройства.

Джек посмотрел на здоровое, добродушное лицо шурина.

– Уверен, твои собственные системы последуют этому примеру. Спокойной ночи, Дик. Я буду ждать мою подругу в саду.

* * *

Джек отправил слуг спать и сидел один – в безветренном, залитом лунным светом сумраке. На деревьях соловьи снова изливали свои любовные песни в темную ночь, чередуя средства выражения восторга. Чувство горькой утраты тяжело опустилось на него, и горечь казалась неизбывной, смотрел ли он вперед или назад. Джек часто пытался простить; так же часто он чувствовал, что прощение выше его сил, и даже сейчас он не хотел прощать. Черная пелена ненависти покрывала его тело и душу; он знал, что она пребудет с ним до конца жизни. Он не мог, пока жил, дождаться, когда эта пелена сменится серым безразличием. Что касается самой жизни, он не радовался ей; в любой момент он легко, спокойно и даже охотно мог предать себя в холодные руки смерти.

На секунду его рот изогнулся в улыбке при мысли о розыгрыше, который, очень вероятно, устроит ему Хелен. Он подумал, что скоро увидит ее высокую, белую фигуру, мерцающую среди кустов и выходящую на залитую луной лужайку. Хелен вполне могла пожертвовать одним часом бала, чтобы «обстряпать», как она бы сказала, такую потрясающую шутку, надеясь напугать его. Она отлично знала его спиритические склонности, и подумает, что, вполне возможно, он серьезно отнесется к белой фигуре, идущей к нему из ночи. Они часто вместе оказывались свидетелями необычайных материализаций, слышали голоса, которые будто бы раздавались из темных и неизвестных пределов духовного мира, и со своей стороны, если Хелен придет, Джек был вполне готов одурачить ее в ответ и заставить поверить, будто он убежден в реальности ее перевоплощения. Если она придет, это поможет скоротать ночные часы, которые всегда тянутся слишком долго.

Потом эти размышления остались позади, и снова ненависть и горечь жизни охватили и опутали его.

– О боже! Если бы я мог умереть! – сказал он.

Снова завыла невидимая собака, и Джек почувствовал сонливость, а вместе с ней оцепенение в конечностях. Он не стал анализировать это состояние, как и думать о том, психической или физической была его невыносимая усталость. И в этот момент он увидел высокую белую фигуру, мерцающую среди деревьев в конце сада. Он знал, что это должна быть Хелен, и попытался встать, изображая заинтересованность увиденным. Следует «хорошо сыграть», как сказала она, чтобы получилась шутка, стоящая ей золотых минут бала.

Фигура медленно пересекла лужайку и поднялась по ступеням террасы, где сидел Джек. Женщина накинула капюшон, поэтому лицо ее было скрыто. Руки тоже были скрыты в складках длинного белого плаща.

Джек наконец встал, все еще чувствуя сонливость, но намереваясь достойно исполнить свою роль в фарсе, который потребовал такой большой жертвы со стороны сестры.

– Кто ты? – сказал он голосом, который якобы задрожал. – Что ты?

Ему ответили очень ровным, спокойным тоном: