Книги Судей

Мне на ум пришла фраза из письма сестры.

– Марджери, это комната, где видели огни? – спросил я.

– Должно быть. Но я, к сожалению, их не застала, – сказала она. – Только те, что от нашей люстры. Но, возможно, если…

Я прервал ее.

– Кажется, я начинаю понимать. Ты хочешь мучить нас всех старомодным Рождеством, дурацкими играми и обжорством, чтобы создать атмосферу. Не отрицай этого. Снаружи снег и мороз, и ты думаешь дополнить картинку обстановкой внутри. Ты хочешь перенестись в прошлое, так? Никогда в жизни не слышал подобной чуши! Тони, – повернулся я к ее мужу, – ты же ученый человек, материалист. Как ты мог поддаться этому?

Тони сел в кресло и устремил на огонь отсутствующий взгляд.

– Именно потому, что я материалист, – сказал он. – Да, именно поэтому.

– О, объяснись, – я вскинул бровь.

– Я совершенно убежден, – сказал он, повернувшись ко мне, – что в этом мире нет ничего, что не имело бы материалистического объяснения. Что бы мы ни услышали, что бы ни увидели или ни почувствовали – все имеет объяснение. Если бы мы только достаточно знали… Попробую раскрыть свою мысль. Предположим, вы с Марджери живете сто лет назад, а я живу здесь и сейчас, окруженный всеми изобретениями современности. Я включаю радио, и вы с Марджери слышите колокола из Лондона. Я указываю на небо, и вы видите стальную птицу – самолет. Или я звоню в лавку и говорю в маленькую черную трубку, чтобы мне немедленно прислали индейку, и ее присылают. Что бы подумали об этом вы, люди, живущие в тысяча восемьсот двадцать седьмом году? Вы бы сказали, что это магия, сверхъестественное. Но нет – это чистая наука, феномен, идеально соответствующий тем законам природы, которые не были открыты в ваше время. Ты это допускаешь?

– Конечно. Но что дальше?

– А вот что. Как ты думаешь, какое открытие можно считать одним из самых великих? Открытие нового измерения! Оно намного больше авиации и рентгеновских лучей. Точно так же, как у вот этой комнаты, коробки или вон той чайной чашки есть длина, ширина и высота, так и у времени есть свое измерение. И я уверен: точно так же, как радио позволяет услышать звуки, источник которых находится за много миль отсюда, скоро будет создан совершенный прибор, который донесет до нас то, что было много лет назад, или же то, что будет через много лет. О нет, мы не станем путешествовать во времени, это представление ошибочно. Мы останемся в настоящем, а прибор донесет до нас то, что происходит в прошлом, точно так же, как радио доносит звуки из почти бесконечного далека. Нам не нужно ехать в Лондон, чтобы услышать перезвон Биг-Бена, – он доносится до нас с помощью радио. Биг-Бен звонит каждую четверть часа, это незыблемо, и создатели радио материализовали этот звон, чтобы он стал доступен слуху тех, кто живет далеко от столицы. Биг-Бен реален для нас, где бы мы ни находились. Так же и с прошлым: оно присутствует здесь постоянно.

Тони замолчал на секунду – совершенно непреднамеренно, а я, всматриваясь в тускло освещенную комнату, вдруг осознал, что мои глаза улавливают какое-то движение. Нет… показалось. Без сомнения, это свет, падающий на отполированные доски пола, создал у меня такое впечатление.

– Есть феномены, которые люди, одаренные воображением, называют игрой подсознания, но на самом деле они так же материальны, как баранина, – продолжил Тони. – Например, призраки и предчувствия – они слишком обстоятельно описаны, чтобы мы, глупые ученые, отрицали их. Но ученые не могут объяснить эти феномены, поэтому теряют самообладание и списывают все на воображение, на несвежие котлеты из омаров или же говорят, что это случайность. Но как только ты поймешь теорию времени и пространства, ты осознаешь: призрак – это всего лишь некая проекция того, кем человек был раньше; эта невесомая полупрозрачная проекция пришла по эфирным волнам времени, точно так же, как по радио до тебя доходит звук из отдаленного места. Или, предположим, ты видишь во сне то, что и правда случится несколько дней спустя. Тут тоже ничего удивительного – изображение пришло к тебе из будущего. Говорить, что призраки, духи или предчувствия сверхъестественны, – значит, почти наверняка совершать ту же ошибку, которую совершил бы человек сотню лет назад, назвав телефон или радио сверхъестественной вещью. Но мы же знаем, что это не так.

Тони, как всегда доходчиво, изложил свою теорию. Но у меня появилось возражение по части ее применения.

– Как я понимаю, завтра мы наедимся, – сказал я. – И исколемся остролистом, торчащим из венков Марджери, которая так хочет воссоздать атмосферу. Но если волны времени действительно существуют и нечто из прошлого может путешествовать к нам по этим волнам, то при чем здесь неизбежное несварение желудка?

Тони рассмеялся.

– Ни при чем. Но, возможно, если мы как можно точнее воссоздадим условия, в которых люди проводили рождественскую ночь, веселясь, объедаясь и танцуя, то мы сможем создать благоприятные для передачи волны.

– И над этим ты сейчас работаешь? – спросил я.

– Более или менее. Я создал прибор… Но пока, насколько мы с Марджери знаем, нет никаких результатов. Впрочем… мой шофер отчетливо слышал кое-что из прошлого, когда прибор работал.

– И что же?

На секунду Тони задумался.

– Позволь мне промолчать, – сказал он. – Потому что скоро я покажу тебе прибор, и ты сам выяснишь, удастся ли что-нибудь почувствовать. Если я тебе расскажу, что случилось с моим шофером, это может подействовать на твое воображение.

– Но если что-то приходит из прошлого, – сказал я, – то, наверное, это должны ощущать все?

– Не обязательно. Здесь играет роль человеческий фактор. Некоторые люди слышат писк летучей мыши, а другие – нет. Некоторые люди видят призраков или духов, что суть одно и то же, но большинство людей – нет. То есть точно так же, как низкочастотные звуковые волны улавливают лишь немногие, а не большинство, так и волны времени способны принимать далеко не все. Те, кому это дано, видят или слышат что-то из прошлого, другие – увы. Но когда мы создадим приборы получше, без сомнений, временные волны будут доступны всем.

Должен признаться, что все это звучало странно, и я последовал за Тони в его кабинет, не испытывая особых ожиданий. Посреди комнаты стоял большой прибор, который я воспринял как нагромождение проводов, колесиков, цилиндров и батарей. Тони повернул ручку здесь, подкрутил винт там и наконец потянул рычаг. Раздался треск, немного похожий на тот, что издают рентгеновские аппараты, а затем – мягкий гул.

– Работает, – удовлетворенно кивнул Тони. – Теперь слушай внимательно.

Мы молча сидели несколько минут. Потом я отчетливо услышал голос Тони:

– Теперь слушай внимательно.

Я не сомневался, что он зачем-то повторил свое указание, но голосом более низким и мягким, чем в первый раз.

– Да, слушаю, – сказал я.

Он вскочил.

– Ха! Ты что-то слышал?

– Ты второй раз сказал: «Теперь слушай внимательно».

– Нет, я сказал это лишь раз. Интересно, интересно… чрезвычайно интересно! Вот теперь я расскажу тебе о моем шофере. Он пришел сюда, когда прибор работал, и неожиданно сказал: «Сэр, я сделал это в прошлый понедельник». Я спросил его, что он имеет в виду, и ответ был поразительный! Он думал, что я попросил его заказать новые покрышки, хотя разговор об этом у нас был неделей раньше.

– Но это безумие, – сказал я. – Твой шофер услышал то, что ты сказал неделю назад, а я услышал то, что ты сказал две минуты назад. А ты? Ты ничего не слышал в обоих случаях?

– Даже шепота. Но это не безумие. Я только нащупываю путь, и, конечно, прибор – грубое, примитивное приспособление, плохо настроенное и отрегулированное. Но я на верном пути.

– Объясни мне это как-нибудь! – воскликнул я.

Он рассмеялся.

– Прежде чем я скажу хоть две фразы, ты утратишь всякое представление, о чем я говорю. Лучше давай попробуем еще раз.

Мы просидели еще полчаса; прибор трещал и гудел, но на этот раз безрезультатно. Потом пришло время переодеваться к ужину, и мы спустились вниз.

Вечер прошел спокойно, и на следующее утро я проснулся после долгого, глубокого сна с убеждением, что сновидения мои были очень яркими, но ни одного из них я не запомнил. Единственное, я знал, что в моих снах были веселье, какое-то движение и смех, но даже эти отрывочные воспоминания – совершенно беспредметные – быстро покинули сознание. Зато я подумал о том, что сегодня Рождество и наше натужное веселье неизбежно. Это мрачное предчувствие в полной мере оправдалось: шумные развлечения сменяли друг друга с головокружительной быстротой. Мы падали на льду, украшали рождественскую ель, пели песни и играли в игры с наряженными ребятишками из деревни. Праздничный вихрь утих только часам к семи. Дети заскользили домой по льду, перекидываясь снежками. Марджери поднялась к себе в спальню, чтобы прилечь, Тони улизнул к своему прибору, а я остался в кресле у камина до ужина.

Внезапно мое внимание привлекло белое пятно, зашевелившееся в дальнем конце зала, где прежде было темно. Я пытался было всмотреться, но пятно исчезло – упорхнуло как бабочка, растаяв в тени. Одновременно до меня долетел аромат лаванды, и пока я размышлял, откуда он взялся, аромат тоже исчез. Потом моего уха коснулась едва различимая музыкальная нота, похожая на треньканье скрипичной струны… Все это были какие-то неясные впечатления – эхо впечатлений, как их можно было бы назвать.

С приходом Тони все странности, происходившие вокруг меня, исчезли, и ни намека на них не появлялось до конца вечера. Мы ужинали, мы слушали по радио, как многоголосый рождественский хор поет «Доброго короля Вацлава», и мы с Марджери с тревогой смотрели на чашу для пунша. Она была огромной! Отталкивая половником маленькие красные яблочки, Тони черпал напиток и разливал в толстые стаканы.

Марджери сделала глоток.

– Дорогой, по-моему, здесь слишком много корицы и перца, – сказала она.

– Чепуха, это вкусно, – возразил Тони, попробовав. – Боже мой, интересно, они и правда пили это?

Марджери зевала, я зевал, мы все зевали, и наконец отправились спать. В конце концов, такое происходит всего раз в год.

Я мгновенно заснул – усталость сделала свое дело, но вскоре меня разбудил какой-то шум. Кто-то стучал в мою дверь, и мои мысли мгновенно вернулись к пуншу, который я предусмотрительно не стал пробовать. Моя первая мысль была – не заболели ли остальные?

На мое приглашение войти никто не отозвался, потом снова послышался стук, но теперь я понял, что это не стук в дверь, а шаги по дубовым доскам коридора. Они затихли вдали… и спустя короткое время снова возобновились.

Я сел в кровати и попытался объяснить это. Кто-то прошел мимо моей двери. Судя по шагам – трое, но, боже, кто они? Шаги были быстрыми и уверенными, и это говорило о том, что коридор освещен… Тут мне в голову пришла гениальная идея: открыть дверь и посмотреть. Не без мандража я включил свет в комнате и выглянул наружу. Но в коридоре было темно – хоть глаз выколи. Пока я стоял, снова послышались шаги – откуда-то из конца коридора. По мере приближения шаги становились громче; их сопровождал ясно различимый шорох платья. Из моей комнаты в коридор падал прямоугольник яркого света, и идущий должен был пересечь его, но сколько я ни всматривался, я никого не увидел.

Я был слишком заинтригован, чтобы испугаться, к тому же я осознал: невидимые мне люди, так легко идущие в темноте, полны веселья и доброжелательности.

Надев халат и тапочки, я направился к лестнице. Где-то здесь был выключатель, но я никак не мог его найти. А потом понял, что свет мне не требуется, поскольку снизу исходило неяркое свечение, словно там горели свечи.

Повернув за угол лестницы, я увидел источник этого света: в камине еще тлели угли. Но в холле никого не оказалось, хотя воздух был полон далеких голосов. Потом голоса внезапно были заглушены скрипичными нотами: сначала мой слух различил ритм, а потом мелодию – это был старинный напев «Сэр Роджер де Коверли». Музыка доносилась из зала, дверь которого была закрыта.

Я тихо прокрался через холл и, нащупав ручку, резко распахнул дверь. Наружу вырвалась вспышка света, а вместе с ней – громкий звук музыки. По центру, от двери до дальнего конца зала, протянулись две линии: мужчины с одной стороны, женщины с другой…

…и вдруг я понял, что смотрю в темноту. Одна-единственная вспышка света и звука, и – ничего.

Я с большим трудом добрался до своей комнаты, потому что свет, который я оставил включенным (дверь я оставил открытой) – в чем я был абсолютно уверен, – не горел. Думаю, замкнуло какой-то провод, потому что выключатель все еще оставался в прежнем положении.

На следующее утро я опоздал к завтраку. Тони уже перекусил и отправился к своему любимому прибору, но Марджери осталась, чтобы составить мне компанию.

– Прошлой ночью случилось нечто странное, – сказала она. – Когда горничная пришла в зал, чтобы зажечь камин, она обнаружила, что кресла сдвинуты к стенам, как будто помещение освобождали для танцев. Мы с Тони просыпались ночью, и нам показалось, что слышна музыка. Я хотела, чтобы Тони встал и посмотрел, что там происходит, а он хотел, чтобы пошла я. В итоге мы оба снова уснули.

– Это все пунш, – сказал я.

– Да, но даже ведро пунша не сдвинуло бы кресла, они такие тяжелые. Ты что-нибудь слышал?

Вошел Тони.

– Ха! Наконец спустился! – сказал он. – Знаешь, должно быть, вчера вечером я сделал абсурдную вещь. Я оставил прибор работать, вместо того чтобы выключить его. Должно быть, он работал, пока не произошло замыкания. Он потребляет чертовски много энергии.

– А отключился твой прибор совершенно неожиданно? – спросил я.

– Да, и все электричество в доме тоже. Прибор работал примерно до трех утра.

– Присядь, Тони, – сказал я. – Присядь и выслушай мою историю. Примерно в без четверти три прошлой ночью…

Пассажир

Однажды вечером во вторник, в октябре минувшего года, я ехал домой по Пикадилли, почерневшей от войны, сидя на крыше автобуса, направляющегося на запад. Оставалось несколько минут до одиннадцати, зрители еще не высыпали из театров, и здесь, наверху, я был в полном одиночестве. Вечер был прохладный, дул сильный юго-восточный ветер, все места внизу были заняты, и мне пришлось сесть на последнее сиденье рядом с лестницей: спинка хоть как-то защищала от порывов ветра.

Едва я уселся, произошел инцидент, который в тот момент лишь немного удивил меня: я почувствовал, как кто-то прошел мимо меня, слегка задев мою правую руку и ногу. Я обернулся, ожидая увидеть пассажира или, возможно, кондуктора, но никого не обнаружил. Автобус как раз проезжал совсем уж темное место – фонарь на улице не горел, и я ощутил нервное возбуждение. Чувство, хочу сказать, не из приятных: я словно почувствовал какую-то угрозу, но ее источника обнаружить не мог.

Насколько помню, сначала я никак не связывал это с прикосновением чего-то незримого. Скорее – с безлюдными улицами, погруженными в темноту. Падающий барометр предвещал грозу, а днем пришли тревожные новости с Западного фронта – всего этого было достаточно, чтобы чувствовать себя подавленным.

И все же я понимал, что дело в чем-то другом.

Во мне крепло ощущение, будто я внезапно соприкоснулся с чем-то, лежащим за пределами привычного мира, который окружал меня две минуты назад. Рядом со мной находилось нечто большее – то, чего не могли воспринять глаз или ухо. Я слышал гул автобуса, пока мы катили вниз по Пикадилли, я видел затененные фонари, редких прохожих, каменные дома, окна в которых были задернуты шторами из опасений перед вражескими налетами; вскоре в небе обозначились длинные лучи, которые отбрасывали на пестрое покрывало облаков прожекторы у Гайд-Парка; и все же я знал, что ни война, ни слухи о войне не связаны с внезапным волнением моей души. Дело состояло в чем-то другом; словно в темной комнате я проснулся от дребезжащего телефонного звонка, вырвавшего меня из объятий сна, будто какое-то сообщение прямо сейчас проникало из невидимых и бесплотных сфер. И тут же я увидел, что не один нахожусь на крыше автобуса.

Кто-то устроился на сиденье впереди, спиной ко мне. Секунду или две силуэт человека четко вырисовывался в свете фар встречной машины, и я видел, что пассажир сидит, наклонив голову и подняв воротник пальто. В тот момент я уже знал, что именно эта необъяснимо появившаяся фигура связана с телефонным звонком, прозвучавшем в моем сознании. Я был уверен, что кроме меня наверху никого нет, но даже если все сиденья были бы заняты, я бы нисколько не усомнился, что сидящий впереди, чуть наклонившись вперед, не принадлежит этому миру. Меня охватило неукротимое любопытство, смешанное с ужасом. Сегодня я снова проник в тонкий мир, порождаемый нашей психикой, – мир, который всегда незримо окружает нас, но оттого не менее реальный.

Вскоре, пока первые впечатления только принимали форму и соединялись в моем сознании, вверх по лестнице поднялся кондуктор. Одновременно прозвенел звонок, оповещающий об остановке, и когда автобус сбавил скорость, кондуктор наклонился ко мне, так что я очень четко рассмотрел его лицо. В следующую секунду он топнул ногой, подавая знак водителю ехать дальше, потом пробил мне двухпенсовый билет и пошел по проходу к переднему сиденью, где сидел таинственный пассажир. Но, не дойдя до него, он остановился и снова повернул назад.

– Странно, – услышал я. – Мне показалось, будто я вижу еще одного пассажира.

Кондуктор начал спускаться с лестницы; через пару ступеней он остановился и снова посмотрел в переднюю часть автобуса, прикрывая глаза рукой. Хотел было вернуться, но, потоптавшись, оставил меня на крыше автобуса одного… Или не совсем одного?..

После Гайд-Парка еще более густая тьма пропитала улицы, но мне по-прежнему казалось, что я замечаю едва уловимые очертания склоненной головы мужчины, сидящего впереди. Однако в тусклом, неверном свете, перемежающемся причудливыми тенями, моя уверенность, будто мужчина все еще здесь, таяла с каждой минутой, сколько я ни напрягал зрение.

Продолжая внимательно вглядываться вперед, я вдруг содрогнулся от ощущения, будто кто-то прошел (или что-то прошло) мимо меня. Я мгновенно вскочил и в два прыжка оказался на площадке лестницы, ведущей вниз. Около меня совершенно точно никого не было, а переднее сиденье, как и все остальные на крыше, пустовало.

Начался мелкий дождь, сопровождавшийся жалящим ветром; дождь усиливался с каждой секундой, и, окончательно убедившись, что наверху никого нет, я спустился, чтобы сесть внизу, если найду местечко.

Мне повезло, на остановке из автобуса вывалилась толпа пассажиров, и я обнаружил, что могу и теперь наслаждаться поездкой в пустом салоне. Я сел у двери и подозвал кондуктора.

– Кто-нибудь спускался с крыши автобуса? – спросил я. – Передо мной?

Он с любопытством посмотрел на меня.

– Насколько я знаю, нет, сэр.

Автобус снова затормозил, и в салон вошла группа веселых солдат.

* * *

По какой-то причине я не мог избавиться от этих странных, неясных ощущений. Вполне возможно, что все, что я видел, а именно голову и плечи сидящего на переднем сиденье мужчины, объяснялось коварством теней и тусклым освещением улиц, по которым мы ехали; или – опять же вполне возможно – самый обычный человек мог подняться наверх и в той же путанице теней уйти незамеченным. Вполне вероятно, что тени обманули и кондуктора. А что касается прикосновений к моей руке и ноге, – так это вполне мог быть порыв ветра, сквозняк, гуляющий по крыше. Но все же, желая рассуждать рационально, я не мог заставить себя поверить в столь простые объяснения. В глубине души я был убежден: все, что я видел и ощутил, не имело отношения к обычным перемещениям материальных объектов. Более того, я знал, что с фигурой на переднем сиденье что-то связано. Я не ведал – что, но чувствовал приближение чего-то ужасного. Это одновременно и пугало меня, и наполняло болезненным любопытством.

Следующим вечером я пришел на ту же остановку, где садился в автобус, за четверть часа до его возможного появления. Я предполагал, что фантом, чем бы он ни был, связан с местом – в данном случае с автобусом, и, более того, с конкретным автобусом, курсирующим между отелем «Ритц» и верхней оконечностью Слоун-стрит. В конце концов, привидения не кочуют из дома в дом, а всегда выбирают себе один из них.

Я мало что знал об организации движения, но, основываясь исключительно на догадках, предположил, что в автобусе окажется тот же кондуктор.

Подождав примерно десять минут, я увидел автобус – именно тот, что был вчера, так что мои расчеты оказались верными. Сегодня он был умеренно заполнен, причем не только внизу, но и наверху, и я ощутил нечто вроде успокоения, оказавшись посреди скопления людей. Тем не менее переднее сиденье, на котором вчера сидел фантом – фантом ли? – было свободно, и я устроился позади.

Справа от меня сидели мужчина в хаки и девушка, погруженные в собственное счастье. Человеческие голоса и смех звучали как ободряющая музыка, но, несмотря на это, я ощутил холодок, поднимающийся изнутри, когда мы двигались по склону Пикадилли; и все это время я не отводил взгляда от свободного сиденья впереди. И вновь я вскоре почувствовал, как что-то коснулось меня, повернул голову, но ничего не увидел. А когда снова посмотрел вперед, обнаружил, что на свободном месте сидит мужчина; голова его была наклонена вперед, а воротник пальто поднят. Он будто уже давно сидел на этом сиденье.

Автобус остановился у Гайд-Парка, дождь пошел сильнее, и пассажиры потянулись вниз – кто-то, чтобы укрыться внутри, кто-то, чтобы сойти на станции; и только сидящий передо мной пассажир не сдвинулся с места.

При мысли, что я остался с ним наедине, меня охватил приступ паники; я встал, чтобы последовать вниз за остальными. Но когда я уже стоял у лестницы, то ли храбрость, то ли любопытство возобладали, и я вернулся на заднее сиденье (что-то подсказывало мне, что близко к фантому подходить нельзя) – мне хотелось узнать, что случится дальше.

Через секунду или две автобус продолжил движение. Сегодня, несмотря на дождь, было немного светлее – наверное, за облаками встала луна, и я четко разглядел фигуру впереди. Я страстно хотел уйти, настолько сильным был страх, охвативший мое сердце, но ненасытное любопытство удерживало меня на месте.

Внутренне я был убежден: что-то случится. Хотя при мысли о том, что это может быть, на моем лице выступил пот, я знал: стоит мне уйти, фантом исчезнет, и я никогда не узнаю его тайны.

Справа голые платаны в парке простирали узловатые пальцы к облачному небу, а внизу дорога блестела влагой. Движение было редким, столь же редкими были фигуры прохожих; никогда в жизни я не чувствовал себя настолько отрезанным от человечества.

Совсем рядом со мной были дома, населенные живыми людьми, в комнатах горели веселые камины, и ровный электрический свет не отбрасывал никаких пугающих теней. Но здесь, в полном одиночестве, рядом с неподвижной фигурой, наводящей на меня могильный ужас, я словно пребывал в другом измерении. И с каждой минутой я все более осознавал (хотя и не понимал, откуда взялось это осознание), что вот-вот передо мной разыграется некая ужасная драма. Будет ли она повторением того, что уже случилось, или же благодаря необъяснимому чуду ясновидения я увижу то, что еще не произошло, – этого я не знал. Я оставался уверен только в том, что сижу рядом с тем, что обычно остается невидимым, а значит, я соприкоснулся с миром, который, во благо нашего рассудка, редко напоминает о себе.

Я неотрывно смотрел на фигуру впереди и увидел, что склоненную голову подпирают руки. Потом на лестнице раздались шаги, и рядом со мной оказался кондуктор, требующий плату за проезд. Когда я отдал деньги, мне в голову внезапно пришла идея.

Кондуктор уже собирался спуститься, когда я сказал:

– Вы не взяли плату у мужчины впереди.

Кондуктор посмотрел вперед, потом снова на меня.

– Там точно кто-то есть, – сказал он. – И вы его тоже видите?