Книги Судей

Пока он говорил, входная дверь медленно и совершенно бесшумно открылась. Потом она снова закрылась, и тут-то, признаюсь, я задрожал. Происходившее неопровержимо свидетельствовало: нечто прошло в дом с улицы. Но все же внутри никого не наблюдалось, как не наблюдалось и две минуты назад, когда я сам стоял у двери.

Мне показалось, будто Хью взглянул на меня, словно проверяя, не заметил ли я чего-нибудь. После чего он пересек комнату, задернул шторы и поднял пару книг с пола. Наконец он поставил стул у двери чулана, тем самым подперев ее.

– Ну, мы можем идти, – сказал он. – Слуги придут завтра утром и будут ждать нас к ужину. Надеюсь, распогодится; я хочу поиграть в гольф.

* * *

Той ночью небеса прекратили гневаться на человечество, и на следующий день мы чудесно провели время, играя в гольф. Но меня не покидало зловещее и гнетущее ощущение, будто нечто темное и кошмарное прячется поблизости. Я поймал себя на том, что боюсь возвращаться, – о нет, не в мрачный отель, а в удобный дом из красного кирпича.

Было в нем что-то странное, что-то опасное, что-то такое, что затаилось в глубине… Впрочем, все это можно было объяснить сквозняками или неисправностью электрических проводов. Весь вечер, за игрой в пикет в кабинете Хью, я ощущал, будто кто-то стоит рядом со мной, злобно наблюдая; и когда Хью занялся обустройством чулана и собиранием туда всего, что накопилось на полу (газет, теннисных ракеток, коробок с мячами для гольфа), я почувствовал, что источник моего беспокойства скрыт именно в этом небольшом помещении. Но ничто не нарушало спокойствия вечера. И когда, закончив дела, Хью начал зевать, что означало «пора спать» (это была наша первая ночь в доме), я почти решился посидеть еще немного с одной особой целью – убедить самого себя за время этого одинокого бдения, что мои страхи беспочвенны. Но вскоре стало ясно, что обязанности хозяина заставляют Хью сидеть вместе со мной, и потому мы поднялись наверх вместе. Он выходил из комнаты последним, и я специально запомнил, что свет он выключил.

Я тут же лег в кровать и мгновенно уснул. Спал я крепко и без сновидений, но проснулся с чувством, что меня разбудил какой-то внезапный шум. Установить причину звука было затруднительно. Впрочем, затем я совладал с собой, и все снова стало тихо.

Сквозь шторы лился слабый свет раннего утра, в комнате становилось жарко, и я подошел к окну, чтобы открыть его шире, и посмотрел наружу. Темную и пустынную улицу перерезали два тонких лучика света, исходивших из кабинета, располагавшегося прямо под моей спальней.

Не могу описать, как сильно поразило меня это зрелище, и с каким облегчением я услышал человеческие шаги, которые разносились по коридору из комнаты Хью.

Я открыл дверь, как раз когда Хью оказался рядом.

– Ты слышал звонок? – спросил он.

– Думаю, он меня и разбудил. А внизу в комнате горит свет.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Я видел его на улице из окна.

Он включил электрический свет на лестнице. Мы спустились и вошли в кабинет. Там горела всего одна лампа у шкафа; стул, который Хью приставил к двери чулана, был отодвинут, а сама дверь открыта. В комнате было тихо и пусто.

– Это все какая-то чепуха, – раздраженно сказал Хью, выключая свет. – Завтра придет электрик и все исправит.

* * *

То ли благодаря вмешательству электрика, то ли в силу каких-то других причин, в следующие несколько дней ничего необычного не происходило. Вскоре приехала Маргарет Фэйрфакс с детьми, и то, что нас беспокоило прежде, никак не напоминало о себе. Хью, попросив меня не рассказывать ни о чем Маргарет (что, на мой взгляд, противоречило его восторгам насчет того, что электрик все исправил), казалось, позабыл о случившемся. Но и в его сознании, и в моем, я полагаю, было посажено, так сказать, маленькое черное семечко, которое прорастало в благотворной почве.

И вот однажды, после круга на поле для гольфа, мы обедали в клубе. Я как раз взял в руки местную газету и шел к креслу у окна, чтобы просмотреть ее, прежде чем мы вернемся к игре, когда смутно знакомый мне мужчина пересек лужайку на пути к клубу. Секунду я напрягал память, безуспешно вспоминая этого человека, после чего снова уткнулся в газету.

Первый абзац, который я обнаружил, был посвящен тому, что жертва суицида в Фолкстоне опознана – это оказался мистер Артур Уайтфилд, адвокат в отставке из Олкомба: я тут же вспомнил мужчину, которого видел на лужайке перед клубом.

…Мы вернулись в Красный дом после второго раунда, как раз когда сгущались сумерки. Как только мы вошли, из кабинета выбежала Дейзи, шестилетняя дочка Хью.

Она подбежала к отцу.

– Папочка, кто эта странная леди в твоем кабинете? – спросила она. – Мне она не нравится.

– Дейзи, маленькая врунишка, там нет никакой леди.

Дейзи заглянула за дверь.

– Ну, значит, она ушла, – сказала она. – Но она была там минуту назад.

– Как она выглядела? Что она делала? – спросил Хью.

– Она стояла у двери чулана, где ты хранишь разные штуки для тенниса. И она мне не понравилась. Я пришла, чтобы положить ракетку: мы с мамочкой играли.

– Может быть, она вошла внутрь? – сказал Хью и подошел к двери.

Дейзи внезапно подбежала ко мне и вцепилась в мой сюртук.

– Нет, нет! – закричала она. – Не выпускай ее. Она мне не нравится.

– Чепуха, дорогая, – сказал Хью и открыл дверь.

…И тут же отскочил, бешено размахивая руками. Из открытой двери с пронзительным жужжанием вырвался рой огромных мух; должно быть, их было несколько сотен, потому что в течение нескольких секунд голову Хью было почти невозможно разглядеть.

Совершенно неожиданно жужжание прекратилось, словно рой разлетелся по комнате. Я стоял у двери рядом с Дейзи: девочка пронзительно кричала.

– Грязные твари! – сказал Хью. – Как они могли туда попасть? Включи свет, мы должны от них избавиться.

Я дернул за выключатель и осмотрелся, чтобы понять, куда расселись мухи, в то время как Хью распахивал окна. Но нигде не обнаружилось ни единого насекомого.

Мы оглядели стены, дотянулись до недоступных углов на потолке, изучили ковер. Мухи словно испарились.

– Беги к маме, Дейзи, – сказал Хью. – И ничего не говори ей о странной леди. Помни, ни единого слова. Это наш секрет.

Дейзи медлила.

– Да, папочка, – сказала она. – А мухи? Они тоже были странными, да?

– Да, дорогая, ужасно странными. Но о них тоже ничего не говори.

Когда она ушла, Хью вернулся к двери чулана и открыл ее шире. Он оставался внутри пару минут, осматриваясь и обшаривая полки, затем захлопнул дверь и запер ее.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он. – Я не придаю значения неизвестной нам леди, – должно быть, ребенок увидел какую-то необычную тень. Но мухи, огромная туча мух… И куда они делись? – Он подошел ко мне. – Тебе это не кажется странным? – спросил он.

В этот момент в комнату вошла Маргарет. Она тихо прикрыла за собой дверь.

– Хью, в холле мужчина, – сказала она. – Он пришел к тебе? Я спросила, что он тут делает, но он мне не ответил.

Хью ответил с такой находчивостью, которой я мог только подивиться:

– Да, дорогая, я ждал его.

Он вышел, и Маргарет села рядом со мной на диван у окна.

– Хорошо прошла игра? – спросила она. – О, кстати, в газете я видела ужасную новость. Интересно, знает ли Хью.

В эту минуту Хью вернулся в комнату. Думаю, свет как-то странно упал на его лицо, потому что Маргарет посмотрела на него с внезапным любопытством.

– Дорогой, в чем дело? – спросила она. – Ты кажешься таким бледным.

– Дело? Какое должно быть дело? Нет никакого дела.

Он сел в кресло спиной к нам.

– Я как раз говорила, что сегодня в газете писали про ужасное дело, – сказала Маргарет. – Мистер Артур Уайтфилд…

Хью мгновенно обернулся.

– Ну, что с ним?

– Его тело опознали в полицейском суде в Фолкстоне. Он совершил самоубийство. Но ты же говорил мне, что он уехал за границу к жене.

Хью произнес необычно ровным голосом, столь не похожим на его обычный тон:

– Должно быть, мистер Уайтфилд вернулся.

После этого Маргарет поднялась наверх, чтобы переодеться, и Хью вышел в холл вместе с ней. Но тут же возвратился.

– Что-то странное, – сказал он. – Тот мужчина в холле и был Уайтфилд, могу в этом поклясться.

– Что ты видел? – спросил я.

Хью, продемонстрировав первые признаки нервозности, быстро осмотрел комнату.

– Мне показалось, он вошел сюда, – сказал он.

– Я его не видел, – сказал я. – Но я видел его сегодня после обеда, он шел по лужайке у клуба.

И резко осекся, потому что необъяснимо, но безошибочно осознал, что кто-то снова здесь, рядом с нами. Но я не увидел ничего постороннего.

Я встал.

– Давай выйдем, – сказал я шепотом. – Он здесь.

Произнося эти слова, я совершено отчетливо увидел мистера Уайтфилда. Он стоял у двери чулана, которая снова была открыта. Я не слышал никаких звуков, но, думаю, слышал Хью: он сразу посмотрел в ту сторону.

– Эта чертова дверь снова открылась, – сказал он и пошел к чулану.

Я почувствовал, как слова застряли у меня в горле.

– Не ходи, – прошептал я. – Он там.

Хью подошел ко мне.

– Ты снова видишь его? – спросил мой друг.

– Да, да. Он вошел внутрь. Он там.

* * *

Наверху, в моей спальне, мы придумали план, а когда Маргарет ушла спать, приступили к его выполнению. Нам на помощь пришел плотник, и первым делом мы вытащили из чулана все, что Хью хранил там, а также сняли полки и сорвали обои со стен.

Было ясно: за задней стенкой чулана имеется пустое пространство примерно семи футов в высоту; стены по обе стороны тем не менее оказались цельными. Когда мы сняли все обои, комнату наполнил странный запах. Вскоре, очистив углы чулана там, где они соединялись со стеной, мы обнаружили, что вся задняя стенка представляет собой съемную панель.

Плотник профессиональным взглядом изучил ее.

– Кажется, она отъезжает в сторону, сэр, – сказал он.

Мы безуспешно бились над этой панелью несколько минут (в чулане было место только для двоих), пока внезапно она не уступила и отъехала влево. За нею был какой-то длинный предмет, обмотанный тканью. Мы с Хью едва успели отпрыгнуть, когда предмет закачался и с мягким, тяжелым стуком повалился в комнату…

Это было тело женщины.

* * *

Постепенно история убийства и самоубийства преступника разъяснилась и впоследствии стала известна общественности. Несчастную женщину, несомненно, лишил жизни ее супруг; тело несчастной было аккуратно забальзамировано и замуровано в чулане. Вероятно, Уайтфилда начал охватывать ужас – а может быть, раскаяние; сначала ему показался невыносимым сам дом, скрывающий следы преступления, а позднее невыносимой стала и сама жизнь.

Мы получали таинственные подтверждения преступления: звонки, ужасный случай с мухами, явление ребенку «странной леди». Да и сам убийца являлся каждому взрослому обитателю дома. То один из нас, то другой входил в связь с невидимым миром, как может показаться – непроизвольно; однако все мы почувствовали связь с ним. Эти отрывочные, необъяснимые сообщения, как я полагаю, сделали свое дело, ибо с тех самых пор спокойствие Красного дома ничто не нарушало.

Шкатулка в банке

События, о которых я поведу речь, начались вечером 2 ноября 1922 года и закончились вечером того же календарного дня в 1927 году. Но для двоих из трех заинтересованных лиц (а возможно, и для третьей персоны, хотя теперь у нас нет о ней никаких вестей) они не вполне «закончились», даже напротив, стали только первым шагом в их последующем развитии. Да и читатель, если он дочитает этот короткий рассказ до конца, может согласиться с этим. Но, как он узнает и как поняли мы с Хью Листером, рекомого последующего развития еще необходимо дождаться: все, что мы могли сделать, – лишь подготовиться к такому повороту. И еще: если это и случится, то может повлиять на кого-то из тех, кто нам незнаком. Такова одна из причин, почему я излагаю в прессе историю о произошедшем: я пребываю в надежде, что если таковое развитие в итоге последует и кто-то, прочитавший эти страницы, столкнется с ним, он сообщит об этом мне.

Вечером 2 ноября 1922 года мы с двумя моими друзьями вместе ужинали в доме, где я сейчас нахожусь. То были Хью Листер, о котором я уже упоминал, и Дороти Крофтс, дама лет семидесяти: она была замужем за моим кузеном Норманом Крофтсом, но давно овдовела. Дороти все еще сохраняла ненасытный интерес к заботам повседневной жизни, который является залогом молодости, и была так же ненасытна в своем любопытстве к тому, что будет с ней после смерти: она чрезвычайно наслаждалась жизнью, и все же ждала исхода, как остальные ждут поездки в незнакомую страну. У нее был огромный дар медиума: когда она соглашалась «сконцентрироваться», я много раз видел, как предметы, например столы и стулья, двигаются к ней, и слышал, как в комнате раздаются стуки или, если мы сидели в темноте, искрятся огни. Но она категорически отрицала любые так называемые психические свойства этого феномена: эта леди утверждала, совершенно справедливо, насколько я понимаю, что он не имел отношения к духам, но являлся проявлением какого-то чисто материального закона, о котором мы ничего не знаем. Сама она называла это колдовским фокусом и понятия не имела, как его проделывала и в чем он должен заключаться.

Первоначально нас должно было быть четверо: после ужина мы хотели сыграть в бридж, в котором Дороти проявляла совершенно неподобающий энтузиазм. Если бы все шло по плану, скорее всего, ничего экстраординарного и не произошло бы. Но в последний момент я получил телефонограмму, в которой сообщалось, что наш четвертый игрок очень сильно простудился и не придет. В означенный день выдался один из нелепых винегретов погоды, которые иногда случаются в это время года; утро выдалось ясным, холодным и морозным, а к полудню началась буря, температура резко поднялась, и днем мы наслаждались грозой. Вечерние газеты сообщали, что в северных графствах ощущалось землетрясение.

Не знаю, то ли своенравное поведение небольшого беспроводного радио, которое я недавно приобрел, объяснялось капризами погоды, то ли я неправильно его настроил, но когда я включил аппарат после ужина, мы услышали только писк, бормотание и прерывистые голоса, и Дороти предположила, что мы необъяснимым образом связались с разбушевавшимся зоопарком.

– А сейчас определенно кричала гиена, – сказала она. – И хранитель увещевает ее. Землетрясение напугало бедное животное. Какой страшный шум, выключи радио!

Я как раз хотел это сделать, когда звуки зверинца исчезли и наступила мертвая тишина. Дороти подумала, что я выключил приемник.

– Спасибо. Так намного лучше, – сказала она.

– Но радио все еще включено, – сказал я.

– Наверное, животные успокоились и уснули. Но какие же волшебные эти приборы, даже когда неправильно работают! Подумать только, мы совершенно ясно слышим в этой комнате то, что происходит в театре или мюзик-холле за много миль от нас! Иногда я думаю, что туда вмещается и что-то иное. Не удивлюсь, если рано или поздно выяснится что-то подобное.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Вы, должно быть, поднимете меня на смех, – ответила она. – Но представьте: в данный момент до ваших ушей долетают только звуки моего голоса и шум пламени в камине. Однако если бы ваш прибор работал исправно, мы могли бы услышать выступление оркестра или лекцию. Сейчас мы не слышим их, но они, как и тысячи других звуков – да что там, все звуки мира, – присутствуют в этой комнате, и нам нужно только настроиться на них с помощью каких-то чисто механических средств, чтобы их уловить. Наши уши, скажете вы, не могут уловить мелодии оркестра и речь лектора; и все же, стоит вам повернуть маленькую ручку, все получится. Мы слышим лишь то, что способны уловить своими органами слуха.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – сказал Хью. – Существуют, возможно, целые королевства других звуков, хотя мы не можем уловить их. Верно, Дороти?

– Да. Вчера вечером я ходила на «Венецианского купца», и меня озарило, когда звучали эти строки:

Гармония подобная живетВ бессмертных душах; но пока онаЗемною, грязной оболочкой прахаПрикрыта грубо, мы ее не слышим[16].