Микеланджело. Жизнь гения

Может быть, его нервный срыв объясняется катастрофой, постигшей статую «Воскресшего Христа», которую он высекал для Метелло Вари. На позднем этапе работы Микеланджело обнаружил во мраморе безобразную черную прожилку, похожую на шрам, пересекающий щеку Христа от носа до бороды. Дефект в менее заметном месте можно было бы проигнорировать, но закрыть глаза на столь явный – нельзя[791]. Затратив гигантские усилия, Микеланджело пришлось прервать работу над статуей, на которую у него не было времени изначально. Бедственного состояния статуи вполне могло оказаться достаточно, чтобы ввергнуть Микеланджело в пучину отчаяния.

В довершение ко всему между двумя ассистентами Микеланджело в его мастерской произошла ссора, которая не могла не вызвать раздражение мастера. Его помощник Сильвио Фальконе, у постели которого он проводил целые ночи без сна за несколько лет до описываемых событий, ушел от него или был выставлен. Спустя год-два он напишет Микеланджело письмо, в котором смиренно, извиняющимся тоном расскажет, что теперь, когда он ведет дела самостоятельно, удача к нему не особо благоволит[792]. Он хотел попросить прощения у Пьетро Урбано, другого ассистента Микеланджело, о котором мы узнаём из его письма впервые; можно предположить, что причиной их ссоры стала еще и ревность.

Впрочем, Микеланджело столкнулся и с куда более серьезной проблемой и вынужден был принимать решение из числа тех, от которых зависит вся дальнейшая жизнь.

* * *

Отлучив Франческо Марию делла Ровере от церкви, Лев и его племянник Лоренцо вступили с ним в недолгую войну, стремясь изгнать Франческо из герцогства Урбинского. Эту дорогостоящую и рискованную экспедицию частично оплатило папское казначейство. 30 мая 1515 года Урбино сдался, и к концу июня вся территория герцогства перешла под контроль Медичи[793]. В июле Лоренцо официально получил герцогский титул. После этого Лев смог сосредоточиться на менее насущных, не столь практических тратах. Одним таким проектом стал весьма затратный и, строго говоря, не так уж необходимый фасад церкви Сан-Лоренцо во Флоренции, семейного родового храма Медичи.

Подобно многим главным церквям города, Сан-Лоренцо была оставлена без пышного лицевого фасада. В этом храме покоились Козимо Старший и Пьеро Подагрик, храм примыкал к палаццо Медичи. Трудно было найти архитектурное сооружение, более подходящее для того, чтобы через его посредство объявить всему миру: Медичи вернулись и вновь властвуют над Флоренцией. Вероятно, они уже некоторое время задумывались о завершении фасада, по крайней мере с прошлой осени, со времен триумфального вступления Льва в город[794].

Возможно, именно по этой причине в июне 1515-го, за год до возвращения Медичи, Микеланджело предвидел, что ему придется вновь поступить на службу к папе. Сведения о планах понтифика могли поступать Микеланджело из ближайшего папского окружения, через Доменико Буонинсеньи, секретаря кардинала Джулио Медичи. Если кто-то и побуждал Микеланджело участвовать в этом новом плане, то это, судя по всему, был кардинал, впоследствии ставший одним из величайших, наиболее чутких и проницательных покровителей мастера. Есть свидетельства, что Лев испытывал искушение отдать этот заказ своему любимому художнику Рафаэлю Урбинскому, который уже руководил выполнением нескольких крупных проектов – плавно, гладко и без всяких осложнений.

В глазах Микеланджело великолепное флорентийское предприятие являло собой дилемму. С одной стороны, финансовые, творческие и моральные обязательства вынуждали его завершить гробницу Юлия. Кроме того, фасад Сан-Лоренцо обещал стать памятником семейству Медичи, к которому он питал двойственные чувства. С другой стороны, ему представлялся неоценимый случай создать блестящее произведение искусства в своем родном городе, посрамить поколение более молодых художников и победить своего заклятого врага.

Впрочем, фасад церкви, в сущности, был архитектурной работой, а в области зодчества опыт Микеланджело был весьма и весьма мал. На этом этапе Медичи, а может быть и сам Микеланджело, предполагали, что он возьмет на себя только выполнение скульптур для фасада. Микеланджело требовался опытный архитектор, с которым он мог бы сотрудничать. Однако старейший и наиболее прославленный из флорентийских зодчих Джулиано да Сангалло умер несколько месяцев спустя, а в описываемое время, видимо, был уже тяжело болен. Это сильно сужало возможности выбора.

В августе – начале сентября Микеланджело провел во Флоренции примерно месяц или чуть больше. В этот период он, вероятно не без опасений, согласился создать проект фасада Сан-Лоренцо в сотрудничестве с архитектором Баччо д’Аньоло (1462–1543). Они мало подходили друг другу.

Баччо д’Аньоло был мастером старшего поколения, который перешел от столярных работ к более честолюбивому занятию архитектурой. Для Вазари он служил примером того, как можно, «поднявшись сразу», достигнуть «вершин, в частности, в архитектуре»[795]. В свое время превозносили деревянную резьбу, которой он украсил Зал пятисот в палаццо Веккьо, которую затем намеренно разрушили по возвращении к власти Медичи. Впрочем, достигнув примерно пятидесяти пяти лет, он построил весьма немного, если не считать элегантной классической колокольни церкви Санто-Спирито и части ballatoio, или галереи, окружающей купол работы Брунеллески в соборе Санта-Мария дель Фьоре. Баччо д’Аньоло обдумывал ее очень долго, однако когда эта галерея на одной из граней тамбура наконец была открыта в Иванов день, 24 июня 1515 года, то вызвала всеобщее разочарование[796].

Это не предвещало ничего хорошего. Сам Микеланджело полагал, что выстроенная Баччо галерея напоминает «клетку для сверчков», однако, скорее всего, пока держал свое мнение при себе. Впрочем, предстоящее сотрудничество с Баччо уже вселяло в него неуверенность, потому что в последующие месяцы их натянутые отношения обернулись сущей комедией. 7 октября Баччо написал Доменико Буонинсеньи, сообщая, что говорил со своим господином кардиналом Джулио Медичи об их проекте и что папа согласился передать этот заказ Микеланджело и Баччо[797]. Буонинсеньи вызвал Баччо и Микеланджело на тайную встречу в местечко Монтефьясконе на озере Больсена, расположенное в папских землях к северу от Рима, не упоминая ничего о том, что приглашение как-то связано со строительством фасада Сан-Лоренцо, «дабы один Ваш друг или его друзья ничего не заподозрили»[798]. Пожалуй, он имел в виду Рафаэля. Однако поездка не состоялась, возможно, потому, что Микеланджело отказался прибыть на эту встречу.

Шла осень, Микеланджело затаился в мраморных горах, словно за стенами неприступной крепости, он не покидал Каррару и разведывал месторождения. По-видимому, ответственность за возвращение Микеланджело во Флоренцию и его участие в этом проекте кардинал Медичи возложил на своего подчиненного Буонинсеньи. Как тот по секрету сообщал кардиналу, с его точки зрения, не столь важно, выберет ли Микеланджело себе в сотрудники кого-нибудь или вообще сочтет нужным работать в одиночестве.

Однако Микеланджело постепенно делался невыносим. Буонинсеньи неоднократно писал ему, настоятельно прося его и Баччо, но особенно его, приехать в Рим, чтобы поговорить с кардиналом и обсудить заказ с папой. К 21 ноября Буонинсеньи совершенно изнемог и пришел в ярость. Поведение Микеланджело чуть не свело его с ума: «Из Вашего последнего письма я вижу, что Вы по-прежнему не намерены приезжать, а значит, и я не намерен более заниматься сим делом, ибо, умоляя Вас прибыть в Рим, лишь покрываю себя стыдом и позором»[799]. Только по вине Баччо и Микеланджело этот важный заказ будет отдан иноземцам, то есть не уроженцам Флоренции. Единственный, кто приходит тут на ум, – это Рафаэль.

Возможно, перед нами свидетельства закулисных интриг, хитроумных и коварных. Разумеется, многие художники мечтали о славе и деньгах, которые неизбежно принес бы такой заказ. Получить часть работ пытались и Якопо Сансовино, и флорентийский зодчий Баччо Биджо. Леонардо Селлайо послал в письме предупреждение, что Рафаэль-де объединился с Антонио да Сангалло-младшим, взяв его себе в сотрудники для работы, вероятно, над проектом собора Святого Петра, однако из Антонио да Сангалло вышел бы еще и недурной коллега, вместе с которым можно было бы также попытать счастья, предложив выполнить фасад Сан-Лоренцо[800].

Наконец в середине декабря Микеланджело прискакал в Рим, где встретился с папой и после обсуждения принял окончательный вариант фасада[801]. Возвращаясь в Каррару, он по пути ненадолго заглянул во Флоренцию и там поручил Баччо д’Аньоло изготовить деревянную модель фасада, утвержденного папой и Микеланджело. Однако бедный Баччо д’Аньоло, хоть и славился как искусный резчик по дереву, не угодил Микеланджело даже в этом скромном амплуа.

В последующие месяцы Баччо вырезал две модели фасада, и обе Микеланджело отверг. 20 марта 1517 года он писал Буонинсеньи: «Я приехал во Флоренцию посмотреть на модель, которую Баччо закончил, и обнаружил, что она все такая же, а именно вещь для детей»[802]. Эта уничижительная оценка перекликается с его прежним суждением, что галерея, установленная по проекту Баччо в соборе Санта-Мария дель Фьоре, – не более чем «клетка для сверчков». Работы Баччо, по-видимому, представлялись ему невыразительными и тяжеловесными.

Вместо этого Микеланджело решил присматривать за изготовлением глиняной модели сам, а работу поручить одному из своих каменщиков, Франческо ди Джованни Нанни делла Грасса, известному как Грасса. Как и многие каменотесы, которых Микеланджело нанимал на протяжении следующего десятилетия, да и после того, Грасса происходил из Сеттиньяно[803]. Вероятно, Микеланджело легче было работать с командой, преданной ему лично, – с крестьянами из его собственной деревни, членами семей, которые он знал с детства. Его раздражала перспектива сотрудничества с любым коллегой, хотя бы приблизительно равным ему по статусу. Это не сулило ничего хорошего ни Баччо, ни Якопо Сансовино, который полагал, что кто-то, возможно Лев, обещал ему часть работы.

Во время своего приезда в Рим в декабре Микеланджело, вероятно, встречался не только с папой, но и с его кузеном, кардиналом. Не осталось никаких свидетельств, о чем именно они говорили, но можно предположить, что одной из тем, которые они обсуждали, было соперничество Микеланджело с Рафаэлем и на сей раз Микеланджело сам предложил помериться силами с более молодым собратом.

Микеланджело уже был занят одним совместным с Себастьяно проектом – капеллой в церкви Сан-Пьетро ин Монторио. Возможно, он взялся за капеллу, надеясь, что она заменит картину, которую он обещал написать для мецената, флорентийского банкира Пьерфранческо Боргерини, но до которой у него до самого отъезда в Рим так и не дошли руки. Летом 1516 года Боргерини нанял для росписи капеллы Себастьяно, предварительно договорившись, что эскизы фресок подготовит Микеланджело. Действительно, Микеланджело прислал из Рима рисунок, и Себастьяно как будто приступил к работе.

Внезапно, в начале 1517 года, фрески для Боргерини были отложены из-за появления более срочного заказа. Себастьяно представился уникальный случай: кардиналу Медичи потребовался алтарный образ для Нарбоннского собора во Франции, сан архиепископа какового города он носил в добавление ко многим другим церковным должностям[804]. Уникальность заключалась в том, что он решил заказать не одну, а две картины – одну у Рафаэля, другую у Себастьяно, при содействии Микеланджело, – чтобы потом выбрать лучшую.

Точная последовательность назначений осталась неизвестной, но, по-видимому, первым получил заказ Рафаэль, и лишь потом кардиналу пришло на ум затеять соперничество, paragone. Не совсем ясно, сам ли Микеланджело вызвался состязаться с Рафаэлем или откликнулся на предложение кардинала Медичи. Однако к 19 января 1517 года Себастьяно получил задаток для покупки дерева на картину. Спустя два дня Леонардо Селлайо написал Микеланджело, что Рафаэль «готов камня на камне не оставить», лишь бы его сопернику Себастьяно не достался этот заказ[805]. Себастьяно же с подозрением взирал на Рафаэля.

Отныне кардинал Медичи еще более тесно сотрудничал с Микеланджело. Он лично отправил Микеланджело письмо, касавшееся дела, которое и он сам, и папа принимали близко к сердцу[806]. Оба они хотели, чтобы Микеланджело добыл мрамор для фасада Сан-Лоренцо не как обычно, в каменоломнях Каррары, а в других, расположенных южнее, близ Пьетрасанты. Пьетрасанта находилась на флорентийской территории, а это избавляло от уплаты налогов на камень. Уже велись подготовительные работы, новые каменоломни вот-вот собирались открыть, а эксплуатировать их в полную меру означало обрести общественное благо и одновременно дополнительные активы для государства Медичи. Папа и кардинал непрестанно изводили Микеланджело, заставляя его ехать в Пьетрасанту, но пока он не трогался с места.

Кроме того, кардинал Медичи послал список святых, резными изображениями которых надлежало украсить фасад; на сей раз он передал его через Буонинсеньи, тем самым назначив его чем-то вроде менеджера проекта[807][808]. Когда Микеланджело, в свой черед, осведомился, в каких именно одеяниях представить фигуры, кардинал отвечал, что здесь он художнику не указчик, ибо не намерен заниматься портновским ремеслом.

Судя по этой шутке, между кардиналом и Микеланджело установились теплые, доверительные отношения. Джулио Медичи был на три года моложе Микеланджело; ему исполнилось примерно двенадцать, когда Микеланджело вошел в дом его дяди Лоренцо Великолепного. Незаконнорожденный сирота, он, вероятно, был более осторожен и не столь уверен в себе, как его кузены, сыновья Лоренцо Великолепного. В зрелом возрасте он отличался острым умом и удивительно оригинальным вкусом в сфере искусства и архитектуры, однако страдал от мучительной нерешительности[809].

Кардинала страстно занимали всевозможные детали, в том числе подробности жизни других людей. Когда летом 1516 года умер Ханно, любимый слон Льва, подаренный португальским королем, его похоронили с соблюдением удивительных погребальных обрядов. Сам папа сочинил латинскую эпитафию, а Рафаэль написал портрет животного над его могилой[810]. После этого какой-то остроумец, возможно язвительный и безобразно юный Пьетро Аретино (1492–1556), написал сатирическую поэму «Последняя воля и завещание слона Ханно». В стихотворении слон оставляет кардиналу свои огромные уши, «дабы тот, раскинув оные пошире, собирал слухи со всего света».

Что бы ни узнавал кардинал о Микеланджело, он все прощал ему. Он относился к художнику тепло, участливо и терпеливо; Микеланджело, в свою очередь, пока обращался с кардиналом на удивление фамильярно. Впоследствии Джулио замечал: «Всякий раз, когда Буонарроти является ко мне, я сажусь и прошу его сесть, ведь он все равно сядет, не испросив у меня разрешения»[811].

Все это происходило непосредственно после отъезда Микеланджело из Рима, а тем временем появлялись свидетельства, что он, как выразился искусствовед Кристоф Тёнес, проходит «ускоренный курс классической архитектуры»[812]. Фасаду Сан-Лоренцо предстояло стать наиболее величественным сооружением, возведенным во Флоренции за целое поколение. Ему предназначалась роль манифеста ученого, элегантного классицизма, который столь ценил Лев.

Шесть листов рисунков, по мнению историков искусства относящихся примерно к этому периоду, 1516–1517 годам, дают представление о том, чего, на его собственный взгляд, недоставало Микеланджело и чему он пытался научиться. В них содержится предпринятый Микеланджело проницательный графический анализ зарисовок, выполненных флорентийским зодчим и резчиком по дереву Бернардо делла Вольпайя (1475–1521/22)[813]. На оригинальных рисунках детально и точно были изображены древние и современные римские здания. Однако, судя по графическим листам Микеланджело, он сосредоточивается на определенных элементах, особенно на антаблементе и колоннах. Вместо того чтобы просто копировать исходную графику, Микеланджело силой своего могучего зрительного воображения разворачивает формы в пространстве, сводя подробную зарисовку антаб[814] лемента арки Константина, показанной на три четверти, к его практической сути: одной-единственной линии, очертаниям торца каменной кладки.

Какую бы неуверенность в себе и нерешительность ни ощущал Микеланджело, приступая к работе над фасадом Сан-Лоренцо, они исчезли к поздней весне 1517 года. 2 мая он жизнерадостно, не без самонадеянности писал Буонинсеньи: «Дело в том, что я решаюсь взяться за фасад Сан-Лоренцо, с тем чтобы он своей архитектурой и скульптурой стал зеркалом всей Италии». Он больше не намерен был терпеть никаких соавторов. Он хотел и даже требовал, чтобы ему предоставили полный контроль над строительными работами: «Нужно, чтобы папа и кардинал быстро решились, хотят ли они, чтобы я его делал, или нет»[815].

В его тоне сквозят надменность и самоуверенность, но к ним примешивается и горечь. Микеланджело предложил общий бюджет в тридцать пять тысяч дукатов, гигантскую сумму, соответствующую архитектурным масштабам проекта, и предварительно оценил время работы в шесть лет. Он соглашался оперировать только круглыми суммами: «Счетов же вести я не умею и не смогу подвести конечного итога расхода иначе как по количеству кусков мрамора, которые будут мною сданы»[816]. Не мог он заботиться и об экономии незначительных сумм: «К тому же, так как я уже стар, мне не к лицу терять столько времени, чтобы уберечь для папы двести или триста дукатов на этот мрамор…»[817]. Микеланджело только что исполнилось сорок два.

Изображения мраморных блоков для строительства фасада Сан-Лоренцо. 1516–1520

Сколь бы высокомерны ни были выдвинутые Микеланджело условия, кардинал и папа приняли их, не без насмешливой оговорки: от их внимания-де не ускользнуло, что общая смета работ, с точки зрения Микеланджело, возросла с двадцати пяти до тридцати пяти тысяч дукатов[818]. Буонинсеньи же сухо осведомился: неужели Микеланджело передумал и теперь ему видится более роскошное украшение фасада или он ошибся в подсчетах расходов изначально? Микеланджело довольно небрежно объяснил: «После того как я Вам писал последний раз, я не смог заняться моделью, как Вам это обещал в письме; писать о причине было бы слишком долго». Впрочем, модель он «набросал из глины совсем крохотную, чтобы здесь ею пользоваться. Хотя она и закручена, как жареная оладья, я хочу послать Вам ее во что бы то ни стало, с тем чтобы все это не выглядело мошенничеством»[819]. Нетрудно понять папу и кардинала, которые полагали, что просто обязаны взглянуть на модель, дающую должное представление о невероятно дорогостоящем проекте.

К этому времени Микеланджело успел отодвинуть в сторону потенциальных соавторов, которые могли бы сотрудничать с ним в создании фасада. Баччо д’Аньоло принял свою судьбу безропотно. Во время пасхальных празднеств, выпавших на 22 апреля, он поймал за пуговицу Буонаррото Буонарроти и разразился долгим монологом, стремясь оправдаться в его глазах. Совершенно очевидно, что он хотел сохранить с Микеланджело дружеские отношения[820]. Этого нельзя сказать о Якопо Сансовино, уверенном, что именно ему было поручено вырезать рельефы для фасада. Он прослышал, что его отстранили от этой работы, возможно передав ее Баччо Бандинелли. Более молодой и, соответственно, более уступчивый, Бандинелли мог согласиться просто выполнить рельефы по эскизам Микеланджело.

30 июня Сансовино послал Микеланджело гневное письмо: «Не сумев поговорить с Вами до Вашего отъезда, я решил высказать Вам все, что о Вас думаю». Он утверждал, что с Микеланджело «нельзя заключать контракты», что ему «нельзя доверять», ведь он «сегодня говорит „да“, завтра „нет“», как ему «заблагорассудится, лишь бы получить выгоду». Ожидать, что Микеланджело хоть кому-то сделает добро, – все равно что ожидать от воды, «что она кого-то не замочит»[821].

* * *

Так или иначе, папские финансы были сильно истощены, в том числе непрекращающейся войной за герцогство Урбинское. Франческо Мария делла Ровере принял свое изгнание отнюдь не смиренно. В январе он вернул себе бо́льшую часть территории[822]. Со временем папа возвратил себе Урбино, прибегнув главным образом к старинному флорентийскому способу, то есть перекупив солдат Франческо Марии.

Впрочем, династические надежды Медичи чуть было не потерпели крах. 29 марта двадцатичетырехлетний герцог Лоренцо Медичи, возглавив контратаку десятитысячного войска, оплаченного его дядей папой, был ранен в голову пулей из аркебузы, предшественницы мушкета. Чтобы его спасти, пришлось сделать трепанацию черепа, и он стал медленно поправляться, но в дополнение к своей ране, возможно, страдал сифилисом.

В апреле Лев раскрыл истинный или, по мнению его противников, сфабрикованный заговор с целью лишить его жизни. За год до того он изгнал из его владений Боргезе Петруччи, правителя Сиены, тем самым встревожив кардинала Альфонсо Петруччи, которого подозревали в пособничестве Франческо Марии делла Ровере. 15 апреля 1517 года был арестован мажордом кардинала Петруччи Маркантонио Нини. На допросе с пристрастием Нини в конце концов сознался или был принужден заявить, будто существовал тайный сговор, куда входили в том числе его господин, кардинал Петруччи, а также лекарь Баттиста да Верчелли[823].

Кардинала Петруччи арестовали, а заодно с ним и его друга кардинала Саули. Лев объявил, что разоблачил заговор с целью отравить его, и назначил троих кардиналов для разбирательства дела. Затем арестовали кардинала Раффаэле Риарио, он был подвергнут допросу лично кардиналом Медичи и брошен в темницу замка Святого Ангела в состоянии ужаса столь великого, что не в силах был передвигаться и его пришлось нести. (Аретино в своей поэме завещал Риарио бивни слона Ханно, дабы тот мог хотя бы отчасти умерить свое желание получить папскую тиару, столь же неутолимое, «сколь голод Тантала».)

Потом Лев объявил, что в заговоре против него участвовали еще двое кардиналов, и провозгласил, что помилует их, если они признаются в своем преступлении сами. Под давлением кардиналы Содерини и Кастеллези признали свою вину. Риарио, Содерини и Кастеллези заплатили гигантские пени (в случае Риарио она достигала ста пятидесяти тысяч дукатов). Кардинала Петруччи удавили в камере; выбранных в качестве пешек в крупной игре Нини и доктора Верчелли повесили на мосту Святого Ангела, предварительно содрав плоть с костей раскаленными щипцами[824]. Кардинал Содерини бежал, выбрав изгнание. Поэтому, с точки зрения Льва, все завершилось как нельзя более удачно: его враги делла Ровере и Содерини были ослаблены и унижены, а папская казна пополнилась весьма круглой суммой. Таким образом, он получал наличные, потребные для финансирования проектов вроде фасада Сан-Лоренцо.

Деревянная модель фасада церкви Сан-Лоренцо. Осень 1517

Неудивительно, что многие подозревали, будто весь заговор подстроен Медичи или, по крайней мере, сильно преувеличен. Все помнили, что кардинал Риарио был замешан в заговоре Пацци, в ходе которого отец кардинала Медичи Джулиано был убит, а отец папы – ранен. Впрочем, у нас нет достаточных свидетельств в пользу ни одной из версий этого отвратительного судебного процесса.

* * *

Поначалу Микеланджело не торопился представить папе деревянную модель, которую тот столь жаждал увидеть. Летом 1517 года Микеланджело находился в Карраре, где, почти никуда не отлучаясь, провел год. Тем временем закладывали фундамент нового сооружения и делали это «постепенно», поскольку работу осложняла необходимость изъять старые подземные стены и выстроить новые прочные арки[825]. Прошел июнь, затем июль; Микеланджело намеревался вернуться во Флоренцию в августе, но тут он и его ассистент Пьетро Урбано тяжело заболели; художник поправился только ранней осенью[826].

31 октября 1517 года в далекой Саксонии монах по имени Мартин Лютер вывесил для обсуждения девяносто пять тезисов на дверях церкви в Виттенберге. Тезис восемьдесят шестой гласил: «Почему папа не строит собор Святого Петра на свои собственные деньги, но на деньги бедных христиан, хотя его состояние простирается обширнее, чем любого богатого владетельного Красса?»[827]. Если бы Лютер узнал, что вместо этого папа тратит на безумно дорогостоящий фасад любимой церкви своего семейства собственные деньги, то едва ли стал бы критиковать Льва менее ожесточенно.

Лишь в конце года Пьетро Урбано наконец привез в Рим модель. 29 декабря он представил ее на суд папы и кардинала и необычайно угодил их вкусу, вот только кто-то заметил (Буонинсеньи не уточняет, кто именно), что фасад столь увеличился, что Микеланджело недостанет для его выполнения всей жизни: оказалось, что это провидческое суждение, применимое к почти всем крупным архитектурным и скульптурным ансамблям Микеланджело[828].

Если Пьетро Урбано показывал папе и кардиналу ту же модель, что можно увидеть сегодня в Каза Буонарроти, то доставить ее в Рим на муле, вероятно, стоило немалого труда. Ширина ее без малого три метра, высота – около двух: это весьма внушительный макет еще не созданного здания, красивого, отличающегося классическим изяществом. Впрочем, она разочаровала даже самых страстных поклонников Микеланджело-зодчего.

Модель весьма величественна, но лишена энергии, свойственной его более поздним проектам. Конечно, трудно давать окончательную оценку сооружению, которое так и не было в итоге возведено, однако, судя по модели, Микеланджело сделал бы фасад Сан-Лоренцо скучноватым. Недостаток архитектурных излишеств, возможно, предполагалось восполнить десятью статуями святых, установленными на каждом ярусе: властными, повелительными жестами притягивающими к себе внимание (эти статуи были показаны на другой, восковой модели, не дошедшей до нас). Тем не менее, судя по сохранившейся модели, Микеланджело все еще ощупью продвигался по новой для него стезе зодчества и, что было для него нехарактерно, ориентировался на пристрастие Льва к гармоничному, соразмерному и изящному.

Увидев модель, папа и кардинал захотели, чтобы Микеланджело прибыл в Рим обсудить ее, и на сей раз он не заставил себя ждать. Спустя более года после первого, устного договора Микеланджело и папа 19 января 1518 года утвердили окончательный вариант контракта[829]. Общая стоимость проекта взлетела еще раз и составила сорок тысяч дукатов, причем предполагалось, что все расходы берет на себя Микеланджело и обещает завершить работу за восемь лет. За полтора года он превратил незатейливый, более или менее выполнимый план в подвиг, требующий геркулесовых усилий, невероятных затрат и почти неосуществимый.

Изображение мраморных блоков для фасада Сан-Лоренцо. 1516–1520

Наиболее амбициозной частью всего предприятия было оговоренное контрактом условие, согласно которому фасад Сан-Лоренцо предполагалось выполнять исключительно из лучшего мрамора, добытого в Карраре или в Пьетрасанте[830]. Разумеется, Микеланджело любил именно этот материал, камень, который, как писал его верный помощник, резчик Микеле да Пьеро ди Пиппо, «подобен отражению луны в колодце»[831]. Однако возводить здания из одного лишь мрамора было не принято даже в Античности, за исключением отдельных местностей, например Афин, буквально стоящих на мраморных месторождениях. А во Флоренции мрамор залегал отнюдь не под рукой.

Чтобы добыть мрамор, требовалось сначала извлечь камень из почти недоступных жил, расположенных высоко в горах, а затем спустить глыбы весом несколько тонн по верхним склонам гор на волокуше, называемой lizza. Потом камень надобно было перевезти к морю на повозке, запряженной волами, в муках погрузить на корабль и морем доставить в Пизу. Там его перегружали на барку, которая переправляла его в Синью, последний город на Арно, дальше которого судоходство было невозможно, а потом опять на повозку, запряженную волами, и так уже везли до Флоренции. Весь путь составлял примерно сто пятьдесят километров и зачастую длился много месяцев[832].

Все это требовалось для транспортировки мраморных блоков обычного размера, но проект Микеланджело также предусматривал что-то куда более сложное и трудноосуществимое. На нижнем уровне фасада он предполагал разместить двенадцать мраморных колонн из сплошного особо прочного мрамора, каждую по одиннадцать брачча, то есть шесть с лишним метров в высоту.

Это было пугающе самонадеянно. Даже просто найти мраморные глыбы такого размера без изъяна, не говоря уже о том, чтобы спустить по горным склонам и дважды погружать на корабль и сгружать с корабля, было безумно рискованной затеей. Добыча мрамора для монументальных колонн таких римских зданий, как, например, Пантеон, считается одним из величайших достижений Античности, подвигом, совершить который можно было, лишь эксплуатируя почти неистощимую рабочую силу Римской империи. Микеланджело предложил добыть свой мрамор, привлекая местных каменотесов, каких только сможет найти, и поставив их под начало каменщиков, в основном нанятых в Сеттиньяно и привыкших иметь дело не с мрамором, а с песчаником.

13 марта 1518 года Буонинсеньи послал Микеланджело письмо, несколько неопределенно адресованное «Микеланджело в Пьетрасанте или в Карраре» и уверяющее, что папа и кардинал с великим удовольствием восприняли весть о том, что он наконец вот-вот займется добычей мрамора в горах над Пьетрасантой, приступить к каковым работам они умоляли его целый год[833]. За этим посланием последовало другое, составленное уже лично кардиналом Медичи, в котором тот выражал свое и своего кузена папы живейшее удовольствие, а также радость оттого, что не надо более понукать и принуждать его[834]. Впрочем, добившись своего, они возложили на Микеланджело дополнительное бремя. Он брал на себя обязательство надзирать за строительством дороги, ведущей к каменоломням, расположенным в горах близ маленького городка Серавецца, к северу от Пьетрасанты.

Эти были для Микеланджело годы кочевья: он то и дело ездил из Флоренции в доки Пизы и Пьетрасанты, Серавеццы и Каррары. Как подсчитал Уильям Уоллес, между 1516 и 1520 годом он предпринял тридцать путешествий за пределы Флоренции и девятнадцать поездок в каменоломни[835]. Его корреспонденты зачастую не имели представления, куда адресовать ему письма (одно послание озаглавлено «Микеланджело в Пизе или где бы он ни был»). Можно вообразить, как он скачет верхом по северотосканской равнине на побережье: то в горы, в Пьетрасанту или в Каррару, то к морю, в Пизу.

В течение следующих двух лет Микеланджело руководил огромным, раскинувшимся на немалой территории предприятием, включавшим в себя добычу мрамора в двух разных местах, а также его сложную транспортировку по морю, по реке и по суше, и все это в условиях, когда коммуникации были медленны и ненадежны. Чтобы объяснить своим командам в различных карьерах и портах, чего же именно он хочет, Микеланджело прибегал к помощи совершенно неповторимых рисунков.

Меню обеда с изображением яств и напитков. 1517–1518

На них приблизительно, без деталей, в неглубокой перспективе, с точно обозначенными измерениями запечатлены формы тех глыб, которые требовались Микеланджело. Иногда на них Микеланджело изображал свой «фирменный знак» – три пересекающихся круга. Эти графические листы производят почти сюрреалистическое впечатление. Глядя на них, вы словно кончиками пальцев ощущаете тут выпуклость, там изгиб, то есть спящую в камне, еще не воплощенную и не разбуженную архитектурную деталь или даже статую, почувствовать присутствие которой было под силу лишь Микеланджело.

В обыденной жизни Микеланджело то и дело переезжал из каменоломен в порт, из Флоренции к морю, в горы или обратно. На обороте сухого делового послания от Бернардо Никколини, агента кардинала Медичи во Флоренции, он составил затейливое иллюстрированное меню. Оно начинается двумя рогаликами, продолжается кувшином вина, селедкой, тортельи (подобием равиоли). Рядом с каждым наименованием блюда он бегло набросал рисунок: пузатый винный кувшин, слегка приунывшую копченую рыбу, и так весь список, в итоге изобразив два разных салата, видимых с разных точек зрения, две миски супа со сладким укропом и маленькую тарелку шпината[836].

Непонятно, почему Микеланджело развлекался таким образом, но меню, если это действительно меню, по-видимому, рассчитано на двоих. Вторая миска супа, вероятно, предназначалась его ассистенту Пьетро Урбано, с которым он все более и более сближался.

* * *

Микеланджело не только вознамерился создать фасад церкви, который стал бы «зеркалом всей Италии», но и обдумывал некий предпринимательский проект. Не успел он решить, что будет добывать мрамор близ Пьетрасанты, как начал целую кампанию, добиваясь специальной концессии у цеха шерстянщиков, который, в свою очередь, контролировал Попечительство собора. В соборе всегда что-то меняли, перестраивали, усовершенствовали, и потому там всегда требовались поставки мрамора. В обмен на разработку мраморных месторождений близ Серавеццы и снабжение мрамором строителей собора по первому требованию Микеланджело хотел получить пожизненную концессию на добычу мрамора для собственных нужд.

Едва приехав в Пьетрасанту, он принялся бомбардировать брата Буонаррото, исполнявшего роль его представителя во Флоренции, бесконечными вопросами о концессии. Ко 2 апреля он уже потерял терпение. Он хотел, чтобы Буонаррото выяснил, расположен ли Якопо Сальвиати, банкир, зять папы и один из ведущих флорентийских политиков, пожаловать ему концессию[837]. Если же нет, то он намекал, что может и передумать, то есть не добывать более мрамор в каменоломнях Пьетрасанты. По своему обыкновению, он был измучен трудностями и воспринимал себя как жертву: «Ежели будет соблюдена наша договоренность, я готов следовать начатому делу при непомерных затратах и хлопотах да при отсутствии уверенности в успешном исходе в придачу»[838].

Кроме концессии, Микеланджело требовал передать ему контроль над дополнительным участком дороги, который он намеревался проложить по болоту в горы и использовать для доставки мраморных блоков. Он всячески наказывал Буонаррото втолковать Якопо Сальвиати, что ему, Микеланджело, надлежит даровать концессии и привилегии единственно из чувства патриотизма и заботы об интересах общества: «Я не ищу выгоды в подобных вещах для себя, но только пользы и чести для господ и для отечества»[839]. Просто он, и только он, и никто иной, знал, где залегают месторождения лучшего мрамора.

Спустя две недели он столь взволновался, что послал во Флоренцию ассистента, велев ему ждать до вечера четверга, 23 апреля, когда, по словам Буонаррото, должен был решиться исход дела. Если концессию ему не предоставят, Микеланджело исполнился решимости отказаться от каменоломен близ Пьетрасанты: «Я сразу же сяду на коня и поскачу к кардиналу деи Медичи и к папе и изложу им все мои обстоятельства, а здешние работы оставлю да вернусь в Каррару – меня о том молят, как Иисуса Христа»[840].

Тем временем ему чинили всяческие препятствия. Каррарцы, обеспокоенные появлением конкурирующих каменоломен, подкупали владельцев барок, чтобы те не переправляли камень Микеланджело. Вторая «флотилия» барок, которую он заказал, так и не прибыла, опять-таки в результате взяточничества, а каменщики из Флоренции, которых он выписал лично, не знали о мраморе решительно ничего и до сих пор не добыли ни единого хоть на что-то годного мраморного скола, притом что обошлись ему в несколько сот дукатов. Вполне понятно, что Микеланджело постепенно приходил в ярость.

18 апреля он отправил брату из Пьетрасанты неистовую, безумную жалобу: «Я взял на себя бремя воскрешать из мертвых, покорять эти горы и налаживать работы в этом краю… Будь проклят тысячу раз тот день и час, когда я уехал из Каррары. Вот в чем причина моих неудач. Сегодня грешно трудиться»[841]. В конце концов концессия была пожалована ему 22 апреля.

* * *

Микеланджело не тотчас же даровали испрашиваемую концессию, в том числе и потому, что не могли получить разрешения Лоренцо Медичи, в ту пору отбывшего из Флоренции. Молодой герцог в описываемое время пребывал во Франции, где как раз состоялось его венчание с французской принцессой Мадлен де ла Тур д’Овернь[842]. Свадьба, великий дипломатический успех клана Медичи, была отпразднована в замке Амбуаз в долине Луары, где по стечению обстоятельств жил Леонардо да Винчи, принявший приглашение ко французскому двору.

Вид на Апуанские Альпы близ Серавеццы

В дар французскому королю Франциску I папа от имени Лоренцо заказал Рафаэлю две картины: «Архангел Михаил, низвергающий дьявола», и «Святое семейство»[843]. Микеланджело узнал о них от Себастьяно, который сожалел, что Микеланджело не случилось быть в Риме, дабы лично высказать о них свое нелестное мнение: «Ничего более не буду говорить Вам, кроме как то, что представлены на них фигуры, словно закопченные от дыма, иные же фигуры словно отлиты из сияющего железа, и так одни светлые, другие черные, как ночь». Это означает, что они были выполнены в технике сфумато, сочетавшей глубокие тени и плавность тональных переходов, предложенной Леонардо да Винчи и ненавидимой Микеланджело. «Подумать только, куда катится мир! – фыркнул Себастьяно. – Хорошенькие же подарочки получил французский двор, нечего сказать!»[844]

К середине мая Микеланджело поднялся высоко в горы Серавеццы и несколько успокоился; он сообщил Буонинсеньи, что обнаружил там мрамор отменного качества, и завершил свое письмо извинением: «Когда я Вам пишу, если я паче чаяния пишу не столь правильно, как полагается, или если иной раз Вы не найдете главного глагола, извините меня, так как я к ушам своим прикрепил звонок, который не дает мне думать, о чем я хочу»[845].

Неудивительно, что Микеланджело был мучим шумом в ушах и ни на чем не мог сосредоточиться. Если прежде он совмещал амплуа ваятеля и живописца, то теперь подвизался одновременно на поприще инженера-строителя, подрядчика, специалиста по логистике, казначея и поставщика строительных материалов. В мае под его руководством начали высекать первую из гигантских колонн, приступив к долгой и утомительной работе, которая в целом продлилась три месяца. Бо́льшую часть августа Микеланджело провел, надзирая за спуском этого огромного столпа вниз по склону. Берто да Филикайя, производитель работ в Попечительстве собора, помог ему, одолжив двести брачча (почти сто двадцать метров) каната и два больших ворота, прежде использовавшиеся при возведении собора. В каменоломнях Микеланджело приказал изготовить из дерева грецкого ореха кабестаны и огромную волокушу lizza – для транспортировки мрамора. В помощь уже имеющимся каменотесам наняли одиннадцать местных жителей. Некоторое представление о безумных масштабах его замысла можно почерпнуть из восхитительного в своей нарочитой сдержанности письма, которое он в сентябре послал во Флоренцию Берто да Филикайя.

Для начала Микеланджело объявлял: «Дела здесь идут очень хорошо». Дорога почти закончена, осталось лишь совсем немного доделать, «а именно обрубить некоторые скалы, вернее, гроты». Болото его подчиненные засыпали «как только могли хуже».

Между делом саркастически оценив усилия своих подчиненных, Микеланджело перешел к главным новостям: «Что касается мрамора, то отесанная колонна лежит у меня внизу в канале и на расстоянии пятидесяти локтей от дороги, в полной сохранности. Спустить ее на канатах оказалось труднее, чем я предполагал». Небрежным тоном он поясняет, почему эта операция прошла не столь гладко: «При спуске ее кое-кто пострадал и один человек сломал себе шею и умер на месте, да и я сам чуть не поплатился жизнью»[846].

Впрочем, Микеланджело завершал письмо с нескрываемым торжеством: «Место для добычи здесь очень трудное и люди очень неопытны в этом деле, поэтому необходимо большое терпение на несколько месяцев, до тех пор, пока не покорятся горы и пока люди не будут обучены. После этого мы будем работать быстрее. Достаточно того, что обещанное я сделаю во всяком случае и создам самое прекрасное произведение, которое когда-либо создавалось в Италии, если Бог мне поможет»[847].

Его оптимизм был необоснован. Оказалось, что во мраморе, из которого вырезали вторую колонну, скрывается изъян, и потому столп пришлось высекать заново в месторождениях, залегающих глубже в горах. По-видимому, когда его извлекли из земли, он надломился. Либо нервы Микеланджело не выдержали этого несчастья, либо его здоровье подорвали невероятное напряжение всех сил и череда разочарований. Вскоре Флоренции достигла весть о том, что он тяжело болен, физически или душевно.

Якопо Сальвиати отправил Микеланджело письмо, требуя удвоить усилия, дабы создать памятник во славу Флоренции, своего семейства и самого себя[848]. Буонаррото на сообщение о том, что его брата чуть было не убил сорвавшийся со склона шестиметровый мраморный цилиндр, реагировал не столь хладнокровно: «Мне кажется, ты должен ценить собственную жизнь выше колонны, папы и всего остального мира»[849].

Тем временем Микеланджело пытался основать мастерскую, способную освоить весь этот флорентийский мрамор. В июле 1518 года он купил у соборного капитула за триста дукатов участок земли на Виа Моцца, к северо-западу от Сан-Лоренцо[850]. Впрочем, вполне в своем духе, он был недоволен ценой и, опять-таки вполне в своем духе, принялся жаловаться кардиналу Медичи. Он утверждал, что заплатил на шестьдесят дукатов более, чем следовало, но что капитул собора отвечал, что сожалеет, но вынужден соблюдать условия сделки, назначенные самим папой в особо присланном письме.

Микеланджело, в свою очередь, пришел в ярость: «Если папа выпустит буллы, на основе которых можно красть, то я прошу Вашу Светлейшую Милость составить такую же и для меня, ибо я в ней нуждаюсь более, чем [члены капитула]»[851]. Микеланджело предложил, чтобы разницу в цене ему возместили, передав дополнительный земельный участок. Площадь земли, которую он уже приобрел, составляла примерно акр, и он уже возвел на ней хозяйственные постройки, готовясь обрабатывать мрамор в больших масштабах. Кардинал ответил на это письмо немедленно, обещая, что, невзирая на папскую буллу, с Микеланджело возьмут честную цену. Он указал, что папа готов предоставить ему все, что он требует, и хотел бы только, чтобы Микеланджело продолжал работать, не делая перерывов[852].

Всецело сосредоточившись на добыче мрамора, инженерных сооружениях, переправе блоков по воде, на барках, на мулах и других практических задачах, Микеланджело поневоле забросил другие свои заказы. Метелло Вари отправлял ему нескончаемым потоком одно жалобное письмо за другим, тщась узнать, что же произошло со статуей обнаженного Воскресшего Христа, которую он поручил Микеланджело выполнить для церкви Санта-Мария сопра Минерва, и почему Микеланджело не откликается на его послания. Согласно контракту, он обязался завершить работу и предоставить готовое изваяние к середине 1518 года. Озадаченный и оскорбленный, Вари продолжал настаивать: «Полагаю, я писал Вам неоднократно и ни разу не получил ответа, что повергает меня в великое удивление»[853].

Труднее было отделаться от бывшего пожизненного гонфалоньера Пьеро Содерини. Содерини заказал для римской церкви Сан-Сильвестро раку и алтарь, куда намеревался поместить главу Иоанна Крестителя[854]. Изготовить их он просил Пьеро Росселли, построившего леса для росписи потолка Сикстинской капеллы.

В конце концов эскиз алтаря выполнил Микеланджело, однако заданные им размеры оказались слишком велики для помещения, которого он не видел. Содерини был весьма разочарован тем, что не может приехать в Рим наблюдать за осуществлением всего проекта, а также добавить гробницы для себя и своей супруги. Возможно, Микеланджело только выиграл оттого, что его эскиз не подошел, ведь теплые отношения с кланом Содерини грозили ему бедой. Горо Гери, преданный сторонник Медичи, в отсутствие герцога Лоренцо правивший городом, описывал Содерини как «коварных мерзавцев», «проклятых негодяев»[855].