Помоги проекту - поделись книгой:
Но и сам Лоу, выходец из среднего класса, служил объектом оскорблений. Асквит отзывался о нем как о «позолоченном торговце», и многие тори-аристократы приходили в замешательство от его манер. «Казалось, – говорил один из них, – что ко мне обратился мой в высшей степени образованный плотник». Наступила эра, когда ведущие роли в партии старой Англии стали играть состоятельные предприниматели – даже такие, как Лоу, неанглийского происхождения и с нонконформистскими взглядами. Джозеф Чемберлен стал «первопроходцем», как тогда выражались, а затем по его следам пошли Лоу и прочие. Однако по-настоящему новая эпоха для тори наступила тогда, когда в 1911 году Бэлфур ушел в отставку и его сменил именно Лоу. Резкий в речах, незнатный, трезвенник, родившийся в Ольстере шотландец сместил утонченного английского аристократа. И если это назначение вызвало смятение среди знатных консерваторов, то и либералы на передней скамье встревожились. «Эти дураки, – констатировал Ллойд Джордж, – случайно наткнулись на своего лучшего человека».
Внезапно взлетевший на вершину Лоу ужесточил сопротивление законопроекту об ирландском самоуправлении. Отец нового лидера партии, будучи пресвитерианским священником в Ольстере, гордился своей принадлежностью к протестантскому вероисповеданию, царившему в четырех северо-восточных графствах. Лоу считал население графств «гомогенным народом», имевшим «право» участвовать в делах Унии. Одним из его первых действий на посту председателя партии явилась смена вывески: вместо Консервативно-либеральной унионистской партии теперь существовали просто юнионисты; тем самым подчеркивалось, что ольстерская приверженность Унии отныне – неотъемлемая часть партийной идентичности. Он также установил тесные отношения с Эдвардом Карсоном, который обеспечил послушание консервативному хлысту всех своих собратьев-лоялистов в парламенте. Хотя и Лоу, и Карсон фанатично защищали интересы ольстерских протестантов, то был «брак по расчету». Консерваторы предлагали лоялистам помощь в сохранении их господства на северо-востоке Ирландии, те же в ответ служили орудием в борьбе тори с либералами и предложенным ими третьим законопроектом о самоуправлении.
Лоу сражался с предложениями Асквита с типичным для него рвением. Он заявил, что протаскивание закона «через заднюю дверь» Парламентского акта 1911 года не имеет одобрения электората, и поэтому необходимы новые выборы, на которых самоуправление станет ключевым вопросом. Лоу считал, что консерваторы вполне способны обойти на выборах слабое либеральное правительство, обращаясь к чувствам британских избирателей, настроенных традиционно антиирландски. У Асквита не было желания вписываться в еще одни выборы, так что он проигнорировал Лоу и представил на рассмотрение законопроект о самоуправлении, где никакие особые статьи о протестантском меньшинстве на северо-востоке не предусматривались. В случае принятия закона ольстерские протестанты на равных с остальными правах заседали бы в автономном парламенте в Дублине, заменяющем некоторые старые институты британской колониальной администрации. Отсутствие в проекте пунктов, посвященных отдельно ольстерскому религиозному меньшинству, демонстрировало, что Асквит и Редмонд недооценивали ярость ирландских сторонников Унии и консервативной оппозиции.
После вынесения закона на обсуждение Лоу разжег праведный народный гнев среди лоялистов за пределами парламента. В серии публичных речей, произнесенных в Англии и на северо-востоке Ирландии, он заявил, что «не может вообразить такого масштаба сопротивления Ольстера, который бы он не поддержал». А если кто-то недопонял, то он добавлял: «Мы прибегнем к любым средствам… Даже если закон о самоуправлении пройдет через палату общин… есть вещи посильнее парламентского большинства». Речи откровенно воинственные! Впервые с XVII века британский политик открыто призывал к внепарламентскому сопротивлению избранному правительству Соединенного Королевства. К тому же не один только Лоу разжигал мятеж. Карсон клялся, что лоялисты «нарушат любые законы», если ненавистный законопроект пройдет, а тори из нижней палаты и «стойкие» пэры толковали о «моральном праве» Ольстера «на сопротивление». Эта воспламеняющая риторика вселила панику в либералов. Асквит заклеймил высказывания Лоу как «полный справочник по анархии», а Черчилль обвинил тори в том, что они просто «намерены править страной – все равно, из кабинета или из оппозиции»; и раз их теперь лишили права «вето по привилегии», то они воспользуются «вето насилия». Лоу попытался добиться королевского вето: английский монарх имел прерогативу не одобрить принятые парламентом законы. Однако раздраженный упертостью лоялистов Георг отказался использовать ее, равно как и распускать парламент, чтобы объявить новые выборы.
В действительности Лоу даже не пришлось сильно подстегивать лоялистов северо-востока, чтобы те воспротивились законопроекту Асквита. В 1912 году родилась парламентская организация «Ольстерских добровольцев», преобразованная позже в этом же году в Ольстерские добровольческие силы (Ulster Volunteer Force – UVF). Туда входило 100 тысяч человек, готовых «защищать» четыре северо-восточных графства от самоуправления, если понадобится – с оружием в руках. В 1914-м они в сотрудничестве с Лоялистским советом Ольстера провели операцию, в ходе которой на северо-восток острова доставили контрабандой 25 000 ружей из Германии. Британское правительство не сделало ничего, чтобы пресечь незаконный ввоз оружия, и в истории Ирландии открылась новая, военная глава.
В ответ на создание «Ольстерских добровольцев» ирландские националисты из таких организаций, как Гэльская лига, Древний орден гибернианцев, политического движения Шинн Фейн[32] и Ирландского республиканского братства сформировали силы «Ирландских добровольцев». Большинство рекрутов составляли католики, хотя их ряды разбавила и небольшая часть протестантов. В минувшие пару десятилетий ирландский национализм и даже ирландский сепаратизм буквально расцвел среди людей, разочарованных поражением конвенциональных политиков в деле самоуправления. Главной целью добровольцев объявлялась «охрана и поддержка прав и свобод для всего народа Ирландии… без различия по вере и социально-политическому положению». В их манифесте говорилось: если другие средства не оправдают себя, они готовы защищать эти права и свободы с оружием в руках. В июле 1914 года в городок Хоут неподалеку от Дублина из Германии прибыло 1500 ружей для «Ирландских добровольцев», которые насчитывали уже 200 000 человек.
Тем временем Третий законопроект о самоуправлении медленно пробился через палату общин, но был отвергнут палатой лордов. Согласно Парламентскому акту 1911 года, в случае неодобрения пэрами законопроект мог стать законом, только если его принимали три состава палаты общин подряд. Это гарантировало задержки в принятии закона, а Лоу обеспечил множество других проволочек. Лоу и Карсон использовали парламентский перерыв для раздувания лоялистского мятежа, вновь угрожая правительству либералов вооруженным восстанием. «Вы собираетесь при поддержке Британской армии обрушить все величие и силу закона на миллион ольстерцев, шагающих под знаменем Унии и распевающих “Боже, храни короля”? А армия выстоит? Стерпят ли такое избиение британский народ и корона?» – вопрошал Лоу Асквита.
Асквит пока не готов был направлять войска на северо-восток для насаждения самоуправления, но все-таки прибег к военным ресурсам, чтобы противостоять Ольстерским добровольческим силам. В марте 1914 года британская разведка доложила, что эта протестантская организация планирует захват снаряжения на нескольких армейских складах; ходили даже слухи о неизбежном перевороте и военном марше на Дублин. Либеральное правительство передало приказ о частичной мобилизации офицерам Кэрра-Кэмп в Килдэре – самой большой британской военной базы в Ирландии, но многие из них отказались его выполнять и в знак протеста угрожали отставкой. Одни военнослужащие считали, что ирландское самоуправление подорвет Британскую протестантскую империю, другие действовали по наущению отдельных штабных офицеров из Лондона, имевших связи с Лоу. Лидер лоялистов одобрил мятеж, полагая, что все британские граждане имеют право на выбор сторон в конфликте, который на глазах перерастал в гражданскую войну.
Во время так называемого бунта в Кэрра британские войска впервые с XVII века отказались подчиниться прямому приказу правительства. Повергнутый в ужас Георг считал, что репутация его войск запятнана; вся система британского управления в Ирландии трещала по швам. Либеральный кабинет министров решил не преследовать бунтовщиков, предпочитая сделать вид, будто ничего не произошло. Однако стало совершенно очевидно, что в северо-восточной части острова самоуправление ввести не удастся. Ольстерские лоялисты убедились в собственной неприкосновенности, тогда как «Ирландские добровольцы» заключили, что им нужно больше оружия, поскольку британская армия не защитит ни их самих, ни либеральный закон о самоуправлении.
Асквит и Редмонд наконец осознали, что прикрываемые консерваторами ольстерские сторонники Унии не блефуют и придется искать компромисс относительно условий самоуправления. В закулисных переговорах приняли участие Лоу, Карсон, Асквит и Редмонд. Премьер-министр озвучил возможность исключить четыре графства с протестантским большинством из закона о самоуправлении, но Карсон настаивал, чтобы еще два графства, где националистически настроенные ирландцы незначительно превосходили по численности протестантов, тоже не включались в зону действия закона. Редмонд отверг эту претензию и пригрозил правительству лишить его поддержки ИПП, если оно поступит таким образом. Выходила патовая ситуация. Притом что закон о самоуправлении в Ирландии был уже почти принят, сама Ирландия стояла на пороге кровавой гражданской войны.
Законопроект в итоге приняли летом 1914 года, и ольстерские ружья смолчали. Внезапное начало войны на континенте отвлекло внимание всех фракций от ирландских дел. Реализацию нового закона официально отложили до завершения европейского конфликта, причем Асквит пообещал лоялистам рассмотреть поправки, прежде чем он полностью вступит в действие. В ответ сторонники Унии согласились отложить внутриирландские раздоры в интересах национального единства. Премьер-министр поздравил себя с тем, что едва выбрался из этой передряги. «Единственный просвет, – говорил он летом 1914 года, – это затихание ирландских гражданских распрей». Однако распри в Ирландии лишь отодвинулись во времени.
12
Черное солнце
Многие либералы видели лето 1914 года мрачным и таящим угрозу. «Просвета в небе не видать», – говорил член парламента Джон Морли, намекая на сгустившиеся над Ирландией тучи. А на востоке неумолимо назревал международный конфликт. После 1906 года Англия сблизилась с Францией; Антанта скреплялась страхом и завистью по отношению к Германии. Процветающая в экономическом и военном смысле Германия отвечала огромными инвестициями в создание флота, который вскоре едва ли не сравнялся с британским. Часть правой прессы и некоторые слои населения требовали сооружения все новых дредноутов. «Мы хотим восемь, не затягивать просим!» – таков был их общий лозунг. Ллойд Джордж возражал, что хватит и четырех, но министр иностранных дел Эдвард Грей не соглашался, и Асквит выделил финансирование на постройку восьми военных кораблей.
Союзники Германии – Австро-Венгрия и Италия – также увеличили расходы на вооружение. Итальянцы, отстраивая новый военный флот, угрожали британскому господству в Средиземном море. Перед Англией встал неприглядный выбор: отстать в гонке вооружений, обанкротиться в результате неуемного строительства дредноутов, добиться пакта о ненападении с Германией – или удовлетворить запрос Франции и согласовать стратегию защиты на континенте. И она выбрала последний вариант – разработать военные планы со своим партнером по Антанте, включая ответ на агрессию неназываемой третьей силы, которая не могла быть ничем, кроме Германии. Англо-немецкие отношения нисколько не улучшились даже после смерти антигермански настроенного короля Эдуарда. Проблема заключалась в том, что большинство членов английского правительства и правящий класс в целом разделяли предубеждения их бывшего короля: Грей называл Германию «нашим худшим врагом и величайшей угрозой». Кайзер и правящая верхушка Германии примерно так же смотрели на англичан, так что прекращение двусторонних переговоров не явилось сюрпризом. Германия хотела, чтобы Англия согласилась на увеличение их флота и гарантировала нейтралитет в случае континентального конфликта, тогда как сама Англия соглашалась только предоставить колониальные концессии.
Британия, все еще рассматривающая себя в принципе как общемировую силу, все больше втягивалась в европейские дрязги, отчасти из страха, что империя существует на пределе напряжения. Несмотря на свое островное положение, страна не могла остаться в стороне от событий в Европе – слишком уж близко происходили эти события; к тому же без помощи Франции у Британии теперь не хватало экономических и военных ресурсов для поддержания империи. После Бурской войны, когда мощь британской армии пошатнулась, а флот утратил передовые позиции, дипломатическая изоляция на континенте представляла прямую угрозу.
Дальнейшим подтверждением новой реальности стало англо-русское соглашение 1907 года. Россия и Франция еще раньше заключили договор, а теперь три империи создали Тройственный союз как противовес альянсу Германии и Австро-Венгрии. Однако кайзер отмел разговоры о «балансе сил» как пустое прикрытие традиционной антинемецкой политики Британии и Франции; с его точки зрения, Тройственный союз был попросту очередной попыткой окружить Германию. Некоторые англичане критиковали антигерманскую направленность британской стратегии равновесия сил и считали Грея слишком агрессивным. Другие видели эту стратегию слишком нестабильной, способной со временем втянуть страну в континентальный вооруженный конфликт.
Баланс сил сработает лишь в том случае, говорили критики, если существует естественное равновесие между двумя сторонами и каждая из них искренне заинтересована в его поддержании. А до этого явно далеко. Османская империя разваливалась, в Европе расцветал национализм, особенно на Балканах, Германия намеревалась соперничать с Британией на море и в колониях, да и риск возникновения споров между европейскими державами относительно границ их заморских владений никуда не делся. В конце XIX века сливным клапаном для потенциального антагонизма стала Африка: у всех континентальных держав появился шанс реализовать свои экономические и военные амбиции за счет ее обширной территории и богатых ресурсов. Однако сейчас континент был практически полностью поделен и разграблен Британией, Францией, Германией, Бельгией, Италией и Португалией, и колонизаторы с подозрением переглядывались с соперниками через внутриевропейские границы.
28 июня 1914 года системе баланса сил выпало тяжелейшее испытание: в Сараеве националист из Боснии застрелил эрцгерцога Франца-Фердинанда Австрийского, наследника австро-венгерского престола. Убийства столь же влиятельных фигур случались и раньше; но на этот раз ни одна из вовлеченных сторон, похоже, не имела желания разрешать ситуацию. Австро-Венгрия считала, что ей угрожает балканский национализм и российские амбиции в регионе. Будучи слишком слабой, чтобы противостоять опасности в одиночку, она обратилась к Германии с просьбой поддержать ее в объявлении войны, пусть даже Россия выступит на стороне своих сербских союзников. Немцы, также опасавшиеся российского влияния на Балканах, исходили из убеждения, что однажды им придется столкнуться с Россией (и лучше раньше, чем позже, с учетом долгосрочных планов Российской империи по обновлению вооружения). Так что Германия дала Австро-Венгрии карт-бланш, и Сербии объявили войну. Последовал эффект домино. Русские, рассчитывая на поддержку Франции, объявили мобилизацию войск в поддержку Сербии против Австро-Венгрии; Германия в ответ объявила войну России. Франция, жившая в страхе нападения Германии с 1871 года, когда немцы захватили ее территорию, мобилизовала армию в поддержку России.
Британия оставалась единственной из ведущих европейских держав, до сих пор не сделавшей хода. Немцы чувствовали уверенность, что она так и не вступит в борьбу, и настрой кабинета в целом был, по словам Черчилля, «безгранично мирным». В противоположность им лидер юнионистской оппозиции Лоу пребывал в воинственном расположении духа. Он предупреждал Асквита, что «колебаться в вопросе поддержки Франции и России… будет смертельно для чести и безопасности» страны. Постепенно, но неотвратимо правительство скатилось к позиции Лоу; сам ход событий неумолимо толкал Британию к войне на континенте. «Мы все словно бы плыли по воле волн, – рассказывал Черчилль, – в своего рода мрачном каталептическом трансе».
3 августа 1914 года Германия объявила войну Франции, а на следующий день вторглась в Бельгию. Либеральная администрация осудила нарушение нейтралитета континентального государства и объявила войну Германии – из солидарности с Бельгией и с целью помочь своим союзникам, Франции и России. В правительстве теперь считали, что нет иного выбора, кроме как вступить в противостояние с государством, признанным в Британии сильнейшей угрозой ее безопасности и процветанию. Германию следовало остановить.
Заявления кабинета делались в полной уверенности, что война закончится в считаные недели, и все воинственно настроенные люди разделяли этот оптимизм. Британский флот, в полной боевой готовности стоящий в Северном море, по-прежнему превосходил немецкий, а что до сухопутных войск Тройственного союза, то предполагалось, что они быстро зажмут Германию и Австро-Венгрию в тиски с запада и востока. По всеобщему убеждению, обширные территории Британской империи могли обеспечить сколько угодно солдат. Исходя из всех этих соображений, Грей уверял палату общин: «Мы меньше пострадаем, вступив в войну, чем если останемся в стороне». Черчилль нисколько не сомневался, что сама Англия не ощутит конфликта, занимаясь «обычными делами».
Подобный оптимизм воодушевлял не только Грея и Черчилля. Всего несколько недель назад Лансбери, Харди и Хендерсон публично клеймили все «капиталистические» и «империалистские» войны; а теперь верхушка Лейбористской партии следовала линии правительства – за исключением Макдональда, ушедшего в отставку с поста лидера из-за своих пацифистских убеждений. Лоу и юнионисты предложили Асквиту уверенную поддержку в случае объявления войны и объявили, что прекращают активную оппозиционную деятельность как в палате общин, так и в Ольстере. Король Георг тоже воспрял духом в начале войны и в последующие месяцы сильно проникся антигерманскими веяниями, несмотря на многочисленные немецкие титулы и семейные связи. Более того, он решил «прикрыть» свое тевтонское происхождение, сменив название династии с Саксен-Кобург-Готской на Виндзорскую.
По Британии прокатилась волна патриотизма – впервые со времен начала Бурской войны. Патриотизм смешивался с чувством облегчения: на этот раз империя выступила в защиту нейтрального соседнего государства от неспровоцированной агрессии, а не нападает на фермеров ради наживы. Когда мальчишки, разносчики газет, принялись выкрикивать заголовки об объявлении войны, народ высыпал из лавок и домов, чтобы радостно приветствовать добрые вести. Популярный журнал Горацио Боттомли John Bull[33] задал тон названием статьи – «На заре величайшей славы Британии». Радикальные интеллектуалы радовались крестовому походу против «прусского милитаризма». Многие прогрессивно настроенные граждане надеялись, что в ходе конфликта удастся навсегда похоронить отжившие пережитки политической, экономической и социальной сферы родом из XIX века и выстроить нечто лучшее. Станет ли это концом одной эпохи и началом другой? Политики, народ и интеллигенция демонстрировали наивность поколения, не имевшего опыта европейских войн. Для тех, кто родился во второй половине XIX века, вооруженный конфликт сводился к неким военным действиям на далеком расстоянии от берегов Британии против существенно более слабого противника. В последний раз страна сражалась на континенте в эпоху Наполеоновских войн, и эта история уже быльем поросла. Таким образом, Англия слепо, с самонадеянной уверенностью и нетерпением, вступила в конфликт, которому суждено было стать первой общемировой войной.
С одной стороны выступали Германия и Австро-Венгрия, «центральные державы», позже к ним присоединилась Османская империя. На другой располагались Британия, Франция и Россия, прозванные «союзниками», и примкнувшая к ним Италия. Солдаты, отправляясь в Бельгию, распевали национальные гимны; патриотизм и оптимизм смешивались и порождали эйфорию. Те, кто переживет последующие годы агонии и ужаса, еще вспомнят те песни, что горланили мужчины, отправляясь на Западный фронт; некоторые из них так и умерли с песней на устах.
Бесчисленное количество англичан погибнет в этой войне. В первую неделю августа был набран экспедиционный корпус из шести пехотных и одной кавалерийской дивизии. Планировалось отправить их в Бельгию в качестве подкрепления французской армии. Недавно назначенный военный министр лорд Китченер, ветеран антибурской кампании, полагал, что Бельгия слишком опасна как театр военных действий, но французские штабные офицеры и их соратники в британском командовании переспорили Китченера. Дальнейшие события доказали его правоту. Решение отправить войска в Бельгию лишило Британию тактической свободы и обрекло страну на сражения бок о бок с французскими союзниками в течение всей войны.
Куда больше, чем стратегия, Китченера беспокоила численность войск. В отличие от других европейских стран Британия, будучи морской державой и обладательницей огромных густонаселенных территорий, не видела необходимости в большой действующей армии. «Принимая решение о войне, – вопрошал Китченер кабинет министров, – задумались ли вы, что у вас нет армии? Приходило ли вам в голову, что война продлится годы и на нее понадобятся десятки тысяч солдат?» Вскоре ему разрешили призывать добровольцев из числа взрослого мужского населения.
Воодушевленные тем, что «война – славное дело, и британцы всегда выигрывают», как выразился один солдат, миллион человек явились в призывные пункты, причем некоторые до тех пунктов шагали пешком всю ночь. Броские лозунги на плакатах подстегивали народ ответить на воззвание Китченера: «Твоей стране нужен ТЫ», «Женщины Англии! Исполните свой долг! Отправьте мужчин
Бои в этом регионе, названные затем приграничным сражением, преподали отрезвляющий урок. 23 августа 1914 года возле города Монс в Бельгии британцы впервые участвовали в большой битве вместе с французами. Ликующие немецкие войска, только что взявшие Брюссель, втрое превосходили силы союзников. В этих нелегких условиях британские отряды сражались доблестно, однако не смогли остановить наступления Германии. В самой Англии новости об отступлении союзных войск, согласно The Times, «прогремели как гром среди ясного неба». Посыпались вопросы о подготовке войск. Солдат обучали и снаряжали по устаревшим стандартам имперских военных кампаний, но готовы ли они к современным вооруженным столкновениям на континенте? Ружей достаточно, а как насчет пулеметов, ручных гранат и телефонной связи?
Немцы теснили англо-французские силы километр за километром (маневр, вошедший в историю как «Великое отступление»). Союзники покидали деревни и городки Северной Франции, оставляя за собой груды мертвых тел. Трупы своих бросали, поскольку не было времени хоронить. Победоносные войска Германии уничтожали или депортировали тысячи мирных французов и бельгийцев, среди них множество женщин и детей; порой обнаженные мертвые тела вывешивали в мясных лавках. Такие действия породили «жуткий страх» среди гражданского населения и подстегнули безжалостную антигерманскую пропаганду в Англии. В результате на немцев нападали прямо на улицах, громили немецкие магазины и мастерские, а многих отправили в лагеря для враждебных иностранцев.
Хорошо проведенные франко-британскими силами арьергардные бои замедлили наступление немцев и остановили его к востоку от Парижа. Когда стороны снова сошлись в битве на Марне в начале сентября, союзники одержали победу. Настал черед Германии отступать – в «беге к морю». Обе стороны обменивались атаками и контратаками, продвигаясь по Пикардии, Артуа и Фландрии. Союзники отвоевали Ипр и надеялись гнать немцев дальше, но были остановлены. Судя по всему, на решительную победу ни той ни другой стороне рассчитывать не приходилось. Целью обеих армий стало удерживание позиций, а не победа над противником.
Запутанные ряды вырытых противниками окопов наглядно воплощали тупиковую ситуацию; они зигзагами тянулись по всей Франции от Ла-Манша до границ нейтральной Швейцарии. Общая протяженность этих окопов со временем достигла 40 000 км. Между противоположными системами укреплений лежала напичканная минами «ничья земля» – полоса, где постоянно стреляли из пулеметов, минометов, огнеметов и артиллерийских орудий и где использовали новое смертоносное оружие – ядовитый газ. Убивали с расстояния, высокотехничными средствами; громадная смертоносная махина пожирала людей волна за волной. Любая попытка атаковать вражеские окопы была обречена на провал. Если бы атакующие солдаты чудом избежали пуль, мин и газа, им бы пришлось прорываться сквозь стену колючей проволоки и затем сражаться с многократно превосходящими их силами противника.
В перерывах между бесплодными вылазками войска обеих сторон укрывались в окопах, вымотанные и подавленные боями, болезнями, осенними холодами и гибелью товарищей. Некоторые солдаты также страдали от «военного невроза»: они испытывали состояние беспомощной паники, не могли ни говорить, ни двигаться, становились жертвами истерии и бессонницы. В первые месяцы войны военные врачи утверждали, что такие люди просто страдали «от нервов» и имели слабое здоровье, однако болезнь вскоре признали новоявленной военной патологией. Жизнь в окопах была мучительной, тревожной, изматывающей, и сопровождалась невыносимым шумовым фоном – грохотом непрекращающейся стрельбы и взрывающихся снарядов, мешавшимся с криками раненых и умирающих.
Солдаты осознавали, что теперь это, как говорится, война на истощение. «Мы должны продержаться дольше, чем другая сторона, – описал ситуацию один капитан, – и продолжать поставлять людей и ресурсы, пока они не пойдут на мировую». Однако кто знает, сколько времени и сколько жизней понадобится, чтобы вымучить кровавую победу? С учетом специфики боевых действий, в которые вовлечены были противники, а также огромных промышленных ресурсов Германии, борьба могла сильно затянуться, а количество погибших грозило стать беспрецедентным. Что случилось с короткой славной войной, предсказанной правительством?
Еще хуже, что ожидаемое столкновение на море так и не происходило, поскольку немцы отказывались вступать в открытый бой с британским флотом, предпочитая осуществлять нападения подлодок на отдельные суда. Когда британский военный корабль подорвался на немецкой мине, главнокомандующий отдал приказ всему флоту отойти в безопасные воды к берегам Ирландии. Плохо продвигались дела и на Восточном фронте, где военные действия шли куда подвижнее, чем на изрытом воронками Западном. Русские быстро захватили Восточную Пруссию, а Австро-Венгрия потеряла почти миллион солдат в Карпатской операции. Однако оптимизм среди союзников испарился, когда русских вытеснили обратно, а Турция решила поддержать центральные державы.
Английский провоенный энтузиазм завял еще больше, когда зима сменила осень. Газетные репортажи о смертях и ранениях поначалу вызывали жалость и страх, а потом, превратившись в привычную рутину, – лишь тупую обреченность. Вскоре газеты уже не вмещали имена всех погибших солдат. По всей Англии женщины и дети облачались в траурные одежды. Вернувшиеся с фронта военнослужащие на костылях и в инвалидных колясках стали привычным зрелищем. Когда оптимизм начала войны окончательно угас, многие интеллектуалы начали опасаться победы Германии. Куда девалась прославленная сила и смелость Британии? К Рождеству мало кто верил, что война скоро закончится, и почти никто не удивился, когда Китченер вновь призвал добровольцев. В течение нескольких месяцев в армию запишутся еще полтора миллиона человек.
Китченер верно предугадал, что война будет тяжелой и продолжительной, однако он нередко ошибался в тактических решениях. Командующий Британским экспедиционным корпусом, сэр Джон Френч, считал военного министра некомпетентным и иногда откровенно «безумным»; мало кто уже верил в «тактику Западного фронта». В начале 1915 года первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль внес предложение, призванное оживить британскую стратегическую инициативу. Военные действия на абсолютно новом фронте, подальше от сфер влияния Германии, сдвинут войну с мертвой точки, сказал он кабинету министров. А если этот новый фронт будет на море, то удастся избежать кошмарных потерь окопной войны. Черчилль советовал провести «операцию-амфибию» с использованием кораблей и солдат в проливе Дарданеллы, отделяющем Европу от Азии и находящемся под контролем Османской империи. Через захваченные проливы можно было бы переправлять британские и французские подкрепления русским; к тому же отряды союзников могли бы десантироваться на берег и захватить Константинополь. Поражение турок ослабило бы центральные державы материально и к тому же обеспечило бы безопасность принадлежащего Британии Суэцкого канала.
Ллойд Джорджу предложение понравилось, Асквит отнесся к нему скептично; Китченер колебался, затем согласился. Многие из сторонников плана пребывали в заблуждении, что Турция внутренне ослаблена. Черчилль поначалу считал операцию трудной и запрашивал значительные наземные силы, но Китченер убедил его, что флот справится едва ли не в одиночку. Однако, когда британцы и французы начали наступление в Дарданеллах в середине марта, Черчилля ждал один из сильнейших ударов за всю его карьеру. Османские мины потопили флот союзников, а их попытка вторгнуться на территорию империи была отбита. В конце апреля британско-французские и колониальные войска предприняли еще одну высадку с тем же результатом. Пока солдаты союзных войск оставались на побережье, турецкие солдаты окопались ничуть не хуже, чем их немецкие соратники на западе. Когда у союзных войск подошли к концу боеприпасы, им дали сигнал к отступлению. Сто двадцать тысяч британских солдат погибли, получили ранения или пропали без вести. Вести о поражении и размерах людских потерь буквально раздавили Черчилля.
После провала Дарданелльской операции английская пресса взъелась на правительство либералов и высшее командование британских войск. Военными операциями руководили очевидно бездарно: войскам требовались подкрепления, другая тактика и лучшее обмундирование. Кроме того, Западный фронт срочно требовал больше высоковзрывчатых боеприпасов, больше тяжелой артиллерии. The Times и Daily Mail агитировали за увеличение производства мощных снарядов. Лорд Нортклифф, владелец обеих газет, поддерживал предложение Ллойд Джорджа создать специальный отдел снабжения с ним – Ллойд Джорджем – во главе.
Тем временем в палате общин раздувала «снарядный скандал» ничем не сдерживаемая оппозиция. Лоу открыто атаковал правительство впервые с довоенных времен. Ирландская парламентская партия, со своей стороны, теперь, когда закон о самоуправлении был принят, не видела особых причин поддерживать либеральную администрацию. Когда Редмонд отозвал своих людей, правительство Асквита очутилось на грани катастрофы. Оказалось, что Грей ошибался насчет сроков войны, Черчилль – насчет военно-морских сил в Дарданелльской операции, а Китченер – насчет стратегии. В кабинете остался единственный министр, который все еще пользовался доверием, – Ллойд Джордж, при посредничестве которого состоялась сделка между профсоюзами и ведущими предпринимателями. Первые согласились на введение в трудовые коллективы на фабриках и в офисах четверти миллиона женщин, а также неквалифицированных или полуквалифицированных мужчин. Взамен канцлер гарантировал, что это лишь временная мера на период войны; он также обещал, что доходы от производства будут контролироваться – беспрецедентная уступка властей ради помощи профсоюзов. Ллойд Джордж явно проявлял готовность вмешиваться в военную экономику и в других случаях, хотя это противоречило его либеральным принципам. Он ввел пошлины на ввоз товаров, повысил налоги, укрепил банки Сити, допустил рост государственного долга и принял на себя управление фабриками, не вырабатывавшими квоты по снаряжению.
Репутация премьера падала, репутация канцлера росла. Ллойд Джордж проявлял инициативу, которой не хватало Асквиту, и дружественная первому пресса всячески подчеркивала контраст. Газеты критиковали главу правительства за то, что он неохотно берет ответственность и власть, необходимые стране в военных условиях, а также намекали на его пристрастие к бренди. Друзья утверждали, что алкоголь, наоборот, проясняет сознание Асквита, однако вид вялого и заторможенного премьер-министра в палате общин не внушал доверия – ни журналистам, ни стране в целом. Репортеры видели в Поддатом фигуру, пережившую свой век, чей талант к примирению сторон и природная осторожность не имели применения в новом мире. Мировая война XX века требовала других лидеров. Будущее принадлежало таким людям, как Ллойд Джордж, способным на решительные, действенные экспромты и эффектные общественные жесты, умеющим через прессу донести свои идеи до всего народа. Пока рядом стоял Нортклифф, канцлер был непобедим.
Посоветовавшись с газетным магнатом и потенциальными партнерами с оппозиционных скамей, Ллойд Джордж выступил с заявлением: «Мы должны создать коалицию». Его прагматическая часть видела все преимущества правительства, сформированного без прочных привязок к партиям, личностям или идеям. Это дало бы ему свободу маневра, не ограниченную присущей либералам иерархичностью и их традиционными принципами. Корни канцлера уходили в либеральный нонконформизм, но он явственно ощущал шаткость этой политической силы. Юнионисты Лоу, в свою очередь, не желали в одиночку нести ответственность за военные поражения за рубежом и тяготы жизни внутри страны. Перспектива введения обязательной военной службы и пищевых пайков представлялась весьма вероятной, и они полагали, что народ спокойнее примет эти меры от коалиционного правительства, чем от тори-юнионистского.
Ллойд Джордж выбрал момент безупречно. Люди ужасно устали от вестей с бесконечной, бессмысленной бойни и военных неудач, а после появления в небе над Лондоном немецких цеппелинов общество оказалось на грани истерики. Народ жаждал перемены в судьбе и умелого руководства, а одобрение либералов в нижней палате и на Флит-стрит[34] сходило на нет. Асквит неохотно согласился на формирование коалиции, и в конце мая 1915 года либеральное правительство ушло в отставку.
Асквит стоял во главе коалиции, но только формально. Он являлся на заседания кабинета министров с минимальным набором предложений и, как правило, откладывал решения по ним же. Ллойд Джордж, реальный лидер на посту министра снабжения, получил единоличную власть над всеми внутренними делами и координировал все аспекты социальной и экономической жизни. Влияние соратников Асквита подрывалось присутствием в кабинете ведущих юнионистов – Лоу, Бэлфура, Остина Чемберлена и Эдварда Карсона. Артур Хендерсон, сменивший Макдональда на посту главы Лейбористской партии, получил должность министра образования, и еще двое членов парламента от лейбористов вошли в состав кабинета в течение последующих месяцев. Лейбористы придавали кабинету «подлинно» общенациональный вид и заодно меняли его социальный состав. Назначения эти свидетельствовали, что лейбористы не просто партия протеста, но движение, готовое к правительственной деятельности. В военной иерархии тоже произошли перестановки. Черчилля понизили до канцлера герцогства Ланкастер[35], отчасти из-за фиаско в Дарданеллах, но также чтобы ублажить Лоу, смотревшего на этого предателя консерваторов как на неуравновешенного авантюриста.
Перед новым правительством стояли старые проблемы: отсутствие убедительной военной стратегии, дефицит человеческих и материальных ресурсов на фронте, необходимость перестроить экономическую и социальную жизнь в стране в соответствии с нуждами военного времени. За последние два пункта умело взялся Ллойд Джордж: он нанял штат предпринимателей, обеспечивших войскам все увеличивающийся поток снарядов, танков и пулеметов. За то время, пока Ллойд Джордж возглавлял Министерство снабжения, производство среднекалиберных орудий увеличилось на 380 %, а тяжелых – на 1200. Министр также назначил «контролеров» в логистике, пищевой и угольной промышленности и найме рабочих, причем все они очень хорошо разбирались в своих областях. Выведенная им новая порода администраторов расширила роль государства во всех секторах экономики и множестве аспектов гражданской жизни. Они брали на себя руководство фабриками, вводили строгие регламенты, новые производственные методы, трудовые повинности и усиливали подвижность рабочей силы. В то же время они умасливали профсоюзы, сокращая рабочий день, улучшая условия труда и поддерживая высокий уровень заработков. Ллойд Джордж без труда убедил юнионистскую часть правительства в неизбежности таких уступок; Лоу осознал: профсоюзы – «единственное, что стоит между нами и анархией».
Ллойд Джордж и его люди контролировали производство и распределение продуктов питания, металлов и химикатов. Они также направили значительные суммы на научно-технические исследования и на изучение управленческих и производственных процессов. Казалось, теперь центральное правительство контролирует все. Бюрократическая машина разрослась, но лишь с целью повысить эффективность. Быстро увеличивались государственные расходы, а заодно и прямые налоги с населения. Число граждан, выплачивающих подоходный налог, поднялось с одного до восьми миллионов, причем те, кто больше зарабатывал, больше и платил. И народ принял нововведенную систему жесткого прогрессивного налогообложения.
Произошла экономическая, социальная и политическая революция. Газеты трубили о «военном социализме» и преображении правительства, где деловые люди и профессионалы вытеснили богатых, получивших частное образование общественных деятелей. Впервые в истории многие люди из низов среднего класса и трудящихся слоев почувствовали, что их ценят и вознаграждают: зарплаты росли, бедность снизилась, а лейбористское движение признали неотъемлемой частью экономики и общества. И это чувствовали не только мужчины, но и множество получивших работу на вновь созданных оборонных фабриках женщин. Англичанки не просто участвовали в великой патриотической борьбе, но и ощущали себя частью государственного дела, устроенного на куда более равноправных условиях, чем все, что им приходилось видеть до сих пор. Нация и впрямь начала напоминать истинное сообщество, основанное на принципах общего блага. «Англия порвала с прошлым, – писал историк У. Х. Доусон, – и, когда настанет день мира, мы обнаружим себя в совершенно переменившейся обстановке».
13
Солдаты поневоле
Политика коалиции привела к благоприятным результатам внутри страны, но за границей Англию преследовали сплошь неудачи. После катастрофы в Дарданеллах никто больше не планировал открывать новый Восточный фронт; а поскольку перспектива морского сражения не приближалась, правительство и командование видели Западный фронт единственным жизнеспособным вариантом – вот только он оказался совершенно нежизнеспособным. Поскольку французы помогали Британии в проливах, Китченер чувствовал себя обязанным поддержать их планы наступления против немцев осенью 1915 года. Битва при Лоосе стала одной из крупнейших британских атак и одной из наименее успешных. Ценой жизни 50 000 британских солдат командование не купило ни пяди земли. Единственным свидетельством того, что «некоторые дивизии на самом деле добрались до немецких окопов», докладывал один из командиров во время сражения, служили «их тела, висящие на колючей проволоке».
После этой кровавой бойни призывы Китченера добровольно вступать в армию участились и приобрели истерический характер. Однако, когда на них не последовало сколько-нибудь бодрого ответа, Асквиту пришлось рассматривать перспективу введения обязательной воинской повинности. И ему, и лорду Бэлфуру эта идея была ненавистна, а Лоу и Ллойд Джордж относились к ней вполне благосклонно – яркая иллюстрация различия между «старыми» и «новыми» политиками внутри кабинета. Новые люди полагали, что обязательная военная служба покажет и союзникам, и врагам, что Британия «настроена всерьез». «Мы должны драться до конца», – заявил Ллойд Джордж, для которого изначально цель противостояния заключалась в устранении «германской угрозы». Асквит же в принципе ненавидел войну, и его старший сын сражался в окопах, а потому премьер склонялся к соглашению с Германией.
Недостаток добровольцев и давление внутри кабинета министров со временем вынудило Асквита предпринять меры в этом направлении, но даже и тогда он действовал с привычными предосторожностями. Его Закон о военной службе, принятый в январе 1916 года, вводил обязательную воинскую повинность для холостяков и бездетных вдовцов, женатых мужчин он не касался. Придерживаясь такого среднего курса, Асквит умудрился примирить большую часть своего разномастного кабинета. Однако через несколько месяцев события потребовали, чтобы военнообязанными стали и состоящие в браке, и Асквиту пришлось внести в закон соответствующие поправки. Расширение военной обязанности означало, что государство теперь контролирует жизнь и смерть всего мужского населения; добровольческую «армию Китченера» сменили солдаты поневоле. К тому же в результате призыва фабрики в Англии лишились сильных мужчин, на их место пришли женщины и менее крепкие рабочие.
Обязательная военная служба не распространялась на Ирландию, что указывало на крайне неопределенный статус страны в Соединенном Королевстве. Правительство понимало, что ирландцы не примут насильной отправки всех взрослых мужчин на защиту островов или Британской империи вообще; сама идея призвать ирландцев «освободить маленькую католическую страну Бельгию» от иностранного агрессора была вызывающе ироничной. Подавляющее большинство представителей Ирландской парламентской партии в Вестминстере вообще проголосовали против закона. Тысячи ирландцев, как католиков, так и протестантов, вступили в армию сразу после объявления войны в августе 1914 года. Впрочем, пойти добровольцем на «короткую и славную» войну в 1914-м – это одно, а всеобщая военная повинность, насажденная британским правительством в 1916-м, – совсем другое.
В 1914 году лидер ИПП Джон Редмонд призывал членов Ирландских добровольческих сил записываться в войска, аргументируя идею тем, что их жертва ускорит введение принятого либералами закона о самоуправлении. И большинство откликнулось на его призыв к оружию, однако около 12 000 отказались. Эти люди утратили веру в готовность и способность британского правительства выполнить свои обещания и ввести в стране самоуправление, да и в любом случае им хотелось большей автономии, чем предусматривал либеральный закон. Они как раз считали, что мировая война дает им уникальный шанс воплотить в жизнь мечту о независимой Ирландской республике. «Английские проблемы, – говорили они, – это ирландские возможности».
В понедельник 24 апреля 1916 года небольшая группа «Ирландских добровольцев» вместе с солдатами Ирландской гражданской армии подняла восстание в Дублине. Они захватили часть административных зданий, включая Главпочтамт, над которым водрузили флаг Ирландской республики. Патрик Пирс, один из лидеров восстания, зачитывал «Прокламацию к народу Ирландии» дублинским прохожим. Он провозглашал «право ирландского народа на владение Ирландией» и добавлял, что новая республика «гарантирует религиозную и гражданскую свободу, равные права и равные возможности».
Пирс призывал своих ирландских братьев и сестер восстать, но мало кто из дублинцев пожелал вступить в борьбу. Одни полагали, что смысла в мятеже нет, поскольку закон о самоуправлении уже принят, и неважно, что дата его воплощения в жизнь так и не определена. Другие считали восстание актом сомнительного оппортунизма, учитывая, что около 20 000 ирландцев воевали на фронте. И почти все жители Дублина предрекали провал миссии. Разница во взглядах среди «Ирландских добровольцев» привела к тому, что лишь 1500 человек участвовало в мятеже, причем от планов поднять общенациональное восстание пришлось отказаться и ограничиться лишь столицей. Восставшим не хватало оружия: британский флот перехватил судно, доставлявшее в Дублин вооружение.
Британское правительство решило, что пули и бомбы будут эффективнее, чем блокада Главпочтамта. Тяжелая артиллерия открыла огонь с территории Тринити-колледжа и с патрульного судна в русле реки Лиффи, превратив пару квадратных километров вблизи почты в груду щебня. После нескольких дней обстрела и ожесточенных уличных боев, в которых погибло 200 солдат и 250 мирных жителей, восставшие сдались. В Ирландии восстановили британское управление и ввели военное положение; главные посты в администрации страны заняли офицеры. Почти 200 мятежников предстали перед военными судами, позже квалифицированными как незаконные, поскольку проходили они втайне и велись теми же командирами, которые руководили расправой с восставшими. Девяносто повстанцев приговорили к смерти, и пятнадцати, в том числе тем, кто не возглавлял восставших и не был повинен ни в одной смерти, приговор утвердили. Расстрельная команда казнила приговоренных в первые недели мая 1916 года.
Эдвард Карсон аплодировал драконовской реакции правительства. Он заявил в палате общин, что восстание «следует подавить мужественно и решительно, так чтобы этот пример предотвратил его повторение». Редмонд поначалу также поддерживал казни, но позже забеспокоился, что они подорвут доверие народа к конституционному национализму, и уговаривал Асквита прекратить расстрелы. Премьер-министр постепенно склонился к мысли, что «значительное количество» смертей может «посеять семена долгосрочных проблем», и приказал остановиться.
Сделанного не воротишь. Национальное движение в Ирландии становилось все более радикальным. «Ибо мнил, что выхода нет, и приходится корчить шута, – писал У. Б. Йейтс в своем стихотворении «Пасха 1916». – Но уже рождалась на свет грозная красота»[36]. Те же самые ирландцы, которые к самому восстанию отнеслись безразлично, неопределенно или враждебно, возвели казненных повстанцев в статус мучеников. Одних возмутили бесчеловечные казни, других тронуло «самопожертвование» мятежников. Бомбардировка Дублина, рассказы об учиненных британскими войсками зверствах во время подавления восстания и скорый суд британских властей без особого следствия – все это вместе внушило отвращение к колониальному правлению в Ирландии. А замаячившая перспектива введения поголовной военной повинности еще больше подогрела националистические настроения. Не поддержанная народом, очевидно бесплодная и в общем-то символическая революция преуспела в одном – в пробуждении ирландского национального духа. Вскоре на выборах все плоды радикализации пожнет ультранационалистическая политическая партия Шинн Фейн; теперь они, а не ИПП будут представлять интересы Ирландии.
Казни повстанцев также вызвали гнев и у прогрессивной части английского общества. Один из либеральных членов парламента требовал, чтобы ирландцев не могли больше приговорить к смерти без гражданского суда; другой призывал судить тех, кто первыми завез в Ирландию оружие с молчаливого согласия тори-юнионистов, то есть – ольстерских лоялистов, ведь именно та партия ружей повлекла за собой вооружение «Ирландских добровольцев» в 1914 году. Асквит ответил на критику тем, что поручил Ллойд Джорджу устроить сделку между лоялистами и ИПП с целью немедленно реализовать закон о самоуправлении. Используя все свое обаяние и искусство, Ллойд Джордж уговорил Редмонда, Карсона и Бэлфура согласиться на план, при котором шесть графств Ольстера исключались из закона о самоуправлении до конца войны, и обещал пересмотреть договоренности, когда страсти улягутся. Сделка, однако, провалилась, когда тори в кабинете министров потребовали не временного, а постоянного исключения графств, и Лоу вышел из переговорного процесса. Добиться компромисса в правительстве не получилось; Асквит чувствовал, что ничего не может сделать, – так что ничего и не было сделано. Ирландией по-прежнему управляли из Вестминстера, а националистические настроения там неуклонно росли.
Как раз во время Пасхального восстания 1916 года до Англии докатились вести о том, что атака русских на Восточном фронте провалилась. Другие новости были не лучше. В конце мая немецкие военные корабли атаковали британский Гранд-Флит[37] у побережья Северного моря, возле датского полуострова Ютландия. Германское судно Lützow, несмотря на двадцать четыре прямых попадания в него, потопило немало британских кораблей, включая Invincible («Непобедимый»), около 6000 моряков погибло. Когда вести об этом достигли Англии, народ был шокирован и подавлен. Сразу после сражения кайзер похвастался, что теперь «Трафальгарское заклятие снято», но все оказалось не так уж однозначно. Тщательный анализ битвы показал, что и немцы понесли большие потери, а кроме того, не достигли ни одной из двух намеченных целей: получить доступ к Соединенному Королевству и Атлантике и подорвать мощь британского флота. С этих пор Германия ограничивалась подводными атаками на суда, направляющиеся в британские воды или курсирующие рядом с ними, – стратегия, которая имела судьбоносное значение для исхода войны.
Тем временем бесконечные и безрезультатные стычки на Западном фронте подорвали силы обоих противников. Количество смертей невозможно было ни осознать, ни стерпеть. Жертвами первого же дня битвы на Сомме (1 июля 1916 года) стали почти 60 000 британских солдат, из которых 20 000 погибли, – это самые тяжелые потери в отдельно взятом бою за всю военную историю. «К концу этого дня, – писал поэт Эдмунд Бланден, – обе стороны увидели в горестной скорописи искореженной земли и убитых людей – тупик. Дороги нет. Никто не победил, и никто не мог победить в этой войне». Сражение, продолжавшееся еще четыре месяца, не принесло результатов. Союзники продвинулись внутрь оккупированной немцами территории на шесть миль, но те вновь окопались и продолжили защищать свои новые позиции. Какую же цену пришлось заплатить за столь мизерное продвижение? Мы говорим о самой кровавой битве в истории – 350 000 убитых и раненых британцев, более миллиона жертв с обеих сторон. Неудивительно, что именно Сомма стала символом грязи, крови и бесплодности, характерных для войны на Западе.
Бесконечная бойня заставляла британских бойцов задаваться вопросом, за что они вообще воюют. Французы защищали родную землю, но при чем здесь британцы? Много вопросов было и к командующей армейской верхушке. Есть ли какой-то смысл (кроме собственно кровавой резни) в этой их тактике, когда немецкие пулеметы срезают британских рядовых ряд за рядом?
Критика военного руководства порой облекалась в одежды поколенческого антагонизма, но чаще всего питалась межклассовым конфликтом. Писатель Дж. Б. Пристли, получивший на Западном фронте пулевое и осколочное ранения и переживший газовую атаку, сокрушался, что «британская армия никогда не воспринималась как единый гражданский организм, [а] вела себя так, будто маленькой группе офицеров-джентльменов все еще предстояло сделать солдат из этих сбежавших из дома сыновей младших садовников и прочих нищебродов… Традиции господ офицеров убили большинство моих друзей». Классовые противоречия, с которыми столкнулись бойцы на фронте, окажут сильное влияние на послевоенную политическую и социальную жизнь.
В книгах авторов-офицеров также много мощной критики войны и живое описание существования в окопах Западного фронта. В стихах Уилфреда Оуэна невинные солдаты умирают, «задыхаясь» и «захлебываясь» ради пустых патриотических лозунгов вроде:
Ллойд Джордж возмущался отсутствием какого-либо прогресса на фронте и намеревался играть более видную роль в принятии стратегических военных решений. Возможность представилась ему летом 1916 года, когда корабль его величества Hampshire подорвался на немецкой мине и среди утонувших оказался Китченер. Став новым военным министром, Ллойд Джордж выпустил несметное количество приказов генералам, невзирая на их протесты против «вмешательства гражданских»; предложение своих коллег-либералов о мирных переговорах с Германией он решительно отверг. И даже масса новых обязанностей не помешала энергичному министру плести закулисные интриги, периодически скармливая прессе свои сожаления о том, как не хватает премьеру Асквиту видения, энергичности и дарования.
Осенью 1916 года военный министр сообщил своим политическим союзникам о необходимости реорганизации. Он предложил создать небольшой военный совет, «свободный от “мертвой руки” Асквитовой инертности», который предполагал сам и возглавить. Потрясенный премьер-министр отверг план. Прежде чем сделать следующий ход, Ллойд Джордж посоветовался с Лоу и Карсоном и выяснил, что они склонны поддержать скорее его, чем Асквита; их реакция вселила в него уверенность, и он подал в отставку. В последующие недели происходило много дискуссий между Ллойд Джорджем, Асквитом и юнионистами, но, когда к компромиссу прийти так и не удалось, Асквиту ничего не оставалось, кроме как уйти с поста. Сформировать кабинет поручили Лоу, но он отказался, поскольку либералы не вошли бы в него. Тогда король обратился к Ллойд Джорджу.
Монарх обвинил валлийца в использовании шантажа во время конфликта, Черчилль же прямо заявил, что на самом деле тот попросту захватил власть. Пусть и то и другое – преувеличения, но Ллойд Джордж, без сомнения, проявил безжалостность и определенно несет главную ответственность за вынужденный уход Асквита. Покидая резиденцию на Даунинг-стрит, Асквит сравнивал себя с Иовом, ветхозаветным патриархом, который безвинно терпит ужасные страдания. Английское общество сочувствовало изгнанному премьеру, недавно потерявшему на фронте старшего сына. И все же большинство, вероятно, разделяло мнение Дугласа Хейга, командующего британскими войсками: «Мне лично очень жаль старого доброго Поддатого. Однако сейчас, полагаю, требуется меньше слов и больше дела».
Большинство либералов, рядовые члены парламента в Лондоне и на юге страны старались утешить Асквита в его горестях. Партии теперь досталась роль официальной оппозиции коалиции Ллойд Джорджа, хотя критиковать ведение войны, которую сами же и начали, было как-то не с руки. Все, что их объединяло, – это верность принципу
Таким образом, Либеральная партия раскололась на две части, как это произошло тридцать лет назад по вопросу самоуправления в Ирландии. В этом случае, однако, схизма оказалась роковой. В отличие от либералов Гладстона 1880-х либералам Асквита недоставало внятного политического кредо и устойчивой социальной базы. Нонконформизм как идеология уже утратил популярность в народе, а проблемы свободной торговли, экономики без вмешательства государства или ирландское самоуправление сейчас не имели значения. Суть социальной и политической борьбы в первой половине XX века сводилась к противостоянию капитала и труда, и ни одна из этих сторон не рассматривала либералов как своих защитников. Для рабочих путеводной звездой теперь служила партия лейбористов, а крупные финансисты и промышленники все больше смотрели в сторону консерваторов. Однако партия старой Англии тоже менялась в соответствии с меняющимися временами, вбирая в себя и продвигая новых людей с новыми идеями – таких, как Лоу или Болдуин. К тому же они обладали куда более мощными финансовыми ресурсами, чем либералы, не говоря уже о лучших связях с социальной элитой и прессой. Кроме того, сама избирательная система в Британии способствовала четкому разделению двух ведущих партий с противоположными программами. Третьей, меньшей по численности партии с более текучей повесткой, всегда суждено было иметь слабое представительство в парламенте.
За исключением, собственно, Ллойд Джорджа, либералы в новый коалиционный военный кабинет не вошли. Среди чиновников пониже рангом также преобладали юнионисты, поскольку Бэлфур получил пост министра иностранных дел, а Карсон обосновался в адмиралтействе. Лоу стал лидером палаты общин, а заслуженный тори лорд Керзон возглавил верхнюю палату. За вычетом премьера, единственным признаком того, что правительство «коалиционное», а не чисто юнионистское, служило присутствие в кабинете лейбориста Хендерсона. По сути, Ллойд Джордж оказался этаким президентом без партии. Он умело руководил кабинетом и деятельностью своих министров, многие из которых получили назначения как друзья премьера из делового мира.
Эта система дала Ллойд Джорджу возможность контролировать абсолютно все внутри страны, и довольно многое в делах войны. «Он нажимал на рычаги, – писал один правительственный служащий, – и в движение приходили Вестминстер, Флит-стрит, партийные кабинеты, городские и деревенские советы и избирательные кабинки». Черчилль, занявший в правительстве должность министра вооружений, с энтузиазмом воспринял деспотизм премьера, лидеры юнионистов же смирились с ситуацией, поскольку она давала им власть без особой ответственности. «Если этот выдающийся беспринципный человечек желает быть диктатором, – говорил Бэлфур, – пусть будет». В течение последующих месяцев Лоу и Ллойд Джордж станут успешными деловыми партнерами, несмотря на разительный контраст характеров.
Король входил в число многих, обвинявших Ллойд Джорджа в двуличии, и этим претензии монарха к своему премьер-министру не ограничивались. Ллойд Джордж регулярно пренебрегал ответами на письма короля и не всегда являлся на зов из Букингемского дворца. Человек, поднявшийся до политических вершин исключительно благодаря собственным достоинствам, мог относиться к наследственной монархии только с презрением; ему доставляло удовольствие обращаться с королем «гнусно» (эпитет самого Георга V). Так произошла еще одна революция военного времени: политик из среднего класса ставит в неловкое положение особу королевской крови. Репутация Ллойд Джорджа как «человека из народа» еще больше укрепилась, когда на три министерские должности в коалиционном правительстве он пригласил лейбористов.
Ллойд Джордж описывал свое правительство как коалицию «ради победы в войне». Он использовал ужасы военных действий во Франции как аргумент для продолжения войны, заявляя, что «преступники» должны быть «наказаны». Это его послание подхватил давний и преданный соратник лорд Нортклифф, а вместе с ним Макс Эйткен, владелец Daily Express. Эйткен, сыгравший немалую роль в деле смещения Асквита, вскоре получит титул, станет бароном Бивербруком и займет пост министра информации в правительстве. Благодаря пропаганде Ллойд Джорджа страна продолжала поддерживать войну, хоть и с неохотой.
Премьер-министр же намеревался «поднять рейтинг» войны, отправив врага в «нокаут». Он считал, что любая миссия выполнима: британские войска способны и взять Иерусалим, и помочь итальянцам разбить Австро-Венгрию, и даже добиться никак не достижимого прорыва во Франции. Чтобы добиться этой последней цели, Ллойд Джордж снял все английское высшее командование, преимущественно некомпетентное, и отдал британские части под командование Робера Нивеля, французского генерала. Тем не менее следующее наступление под Аррасом в апреле 1917 года оказалось ничуть не более результативным и ничуть не менее кровавым, чем предыдущие.
Однако в это же время произошло событие, которое со временем оказало решающее влияние на исход войны. Предыдущие несколько месяцев немецкие субмарины без разбора вели сплошной огонь по любым судам, заходящим в британские воды, надеясь блокировать острова и вынудить голодную страну сдаться. Жертвами этой стратегии стали несколько затопленных ими кораблей Соединенных Штатов. В итоге американцы так разозлились, что 17 апреля объявили Германии войну. Появилась надежда, что Штаты склонят чашу весов на сторону союзников, хотя доставка американского вооружения и отрядов заняла бы несколько месяцев.
Однако один союзник прибыл, а другой убыл. В России власть перешла к Временному правительству. Поначалу Ллойд Джордж приветствовал падение дома Романовых и хотел выставить войну в новом свете – как борьбу между либеральными «демократическими» союзниками и автократическими центральными державами. Однако новое правительство не испытывало никакого энтузиазма насчет военного крестового похода и предложило мир без аннексий и компенсаций.
Еще один удар по намерениям Ллойд Джорджа нанес в апреле лидер большевиков Ленин: он прибыл в Петроград на поезде, груженном немецким оружием, чтобы выступить против империалистической войны. «Война, – заявил он, – ведется за раздел колоний и право грабежа чужой территории; воры поссорились – и ссылаться на поражение одного из воров, чтобы идентифицировать интересы всех воров с интересами нации или отечества – бессовестная буржуазная ложь». Эту точку зрения охотно восприняли в России, а также и голодный рабочий класс в Европе. В последующие месяцы большевики под руководством Ленина обретут всевозрастающую силу и в ноябре возьмут штурмом Зимний дворец, где заседало Временное правительство, и установят советскую Республику. Как глава первого в мире социалистического государства, Ленин прекратит участие России в войне, подписав мирный договор с Германией.
Пока в России разворачивалась революция, на Западном фронте было без перемен. Ожидаемое в скором времени прибытие американских войск вселило некоторую уверенность в фельдмаршала сэра Дугласа Хейга, но в то же время подтолкнуло его закончить операцию до того, как американцы доберутся до Франции, – без сомнения, ради большей личной славы. Хейг проникся уверенностью, что британцы смогут отбить Ипр, продвинуться на бельгийское побережье и ускорить падение немецкого фронта. Ллойд Джордж предостерегал его от самонадеянных и поспешных мер, но Хейг уговорил сомневающихся министров, и в июле 1917 года началась новая кровопролитная битва – при Пашендейле. Когда первая британская атака захлебнулась, Хейг не прервал операцию, как обещал; он по-прежнему верил в «грандиозный» прорыв.
Битва длилась весь август, сентябрь и октябрь без малейшего прорыва. Непривычно ранние дожди и огромное количество орудий и лошадей на местности превратили поле боя в смертоносную трясину, поглотившую тысячи солдат. В «Сражении в грязи» пострадало около 300 000 человек с обеих сторон, и вновь союзники почти ничего не добились. Пашендейл в итоге был взят канадскими войсками в ноябре, но о решительной победе речь не шла.
К концу 1917 года перспектив победы никто не видел. Из-за блокады Британии немецкими подлодками запасы пшеницы подходили к концу, пришлось ввести продуктовые пайки. Наводящие ужас цеппелины вновь появились в небе над Лондоном, а за ними подоспели и аэропланы Гота. 300 000 жителей столицы каждую ночь укрывались в метро, пока немецкие бомбардировщики обрушивали на город ливень снарядов. В обществе послышались призывы к мирному урегулированию вопросов с Германией; голоса ратующих за мир теперь звучали не тише провоенных пропагандистских криков. Многие лейбористы хотели последовать примеру России и заключить мир с Германией, а Хендерсон вышел из коалиции в знак протеста против слабого взаимодействия правительства с европейским социализмом. Даже среди юнионистов ратная бравада пошла на спад; один из лидеров партии предупреждал, что «продолжение [войны] приведет к разрушению всего цивилизованного мира».
На четвертый год войны решительно вся Англия утратила энтузиазм в отношении военных действий. А весенние события 1918 года еще больше омрачили настроения. Германская армия, получив подкрепление в виде солдат, освободившихся на Восточном фронте в результате заключения мира с Россией, решила воспользоваться численным перевесом и перейти в массивное наступление, пока к союзникам не присоединились американцы. План генерала Людендорфа состоял в том, чтобы прорвать линию обороны и напасть на окопавшегося противника с тыла. Операция поначалу увенчалась большим успехом – немцы одолели британцев на Сомме и продвинулись на 60 километров к Парижу. Отступающие союзники очутились в отчаянной ситуации.
До прибытия подкреплений из Штатов оставалось еще несколько недель, и Ллойд Джордж срочно нуждался в людях. Его военное правительство решилось на введение обязательной военной службы для ирландцев, в обмен обещая националистам немедленную реализацию закона о самоуправлении. Однако мало кто в Ирландии поверил посулам премьера, и многие возмутились, что он поставил самоуправление в зависимость от всеобщей воинской повинности. Разгорелись националистические настроения: ведущие политики из Шинн Фейн и иерархи католической церкви пообещали «друг другу сопротивляться введению военной обязанности всеми самыми эффективными средствами, имеющимися в их распоряжении». Ничуть не утративший присутствия духа Ллойд Джордж все равно провел новый закон, а ведущих членов Шинн Фейн взял под стражу по сфабрикованным обвинениям в сговоре с Германией. Аресты не на шутку разожгли националистические страсти в Ирландии, и попытки британской администрации провести воинский набор по новому закону буксовали.
Так и не дождавшись подкреплений из Ирландии, союзники тем не менее смогли выстоять на Западном фронте до прибытия американских солдат в начале лета 1918 года. Около полутора миллионов бойцов прибыли во Францию, и каждый день на Западный фронт направлялось 10 000 человек. Усиленные американским контингентом, союзники перешли в контрнаступление и изгнали противника со всей отвоеванной им весной территории. В первый же день битвы при Амьене в начале августа союзные войска продвинулись на 11 километров; Людендорф назвал этот день «черным для германской армии».
Пока немцев гнали обратно по Франции, до них дошли вести, что на востоке потерпела поражение турецкая армия, и союзникам открыт путь в Австро-Венгрию. Немецкие солдаты начали массово сдаваться и дезертировать, а население Германии, оказавшееся перед угрозой голода, потребовало прекращения конфликта. Политики осознали, что война проиграна. Немецкие генералы хоть и неохотно, но тоже признали поражение, однако ответственности за него на себя не взяли, эксплуатируя миф о политиках, «воткнувших им нож в спину» своим принуждением к миру. Кайзер отрекся от престола, была провозглашена Веймарская республика, Австро-Венгрия развалилась на множество отдельных государств.
11 ноября 1918 года германское командование подписало договор о прекращении огня. Этот документ завершал глобальный конфликт, длившийся больше четырех лет, унесший жизни 18 миллионов человек, оставивший 23 миллиона серьезно раненными и еще много миллионов больными и бездомными. Война стоила небывалого напряжения в экономической, социальной и культурной сферах стран-участниц. Один английский солдат, которому повезло вернуться с фронта домой, описал эту бойню как «суицид западной цивилизации».
14
Женский полк
Война прекрасно показала, что женщины отнюдь не пассивны от природы и их полу вовсе не присуща роль «домашних ангелов». К тому же они продемонстрировали свою полную пригодность для «мужской работы»: к 1918 году женщины трудились в магазинах и офисах, в трамваях и на поездах, в банках и школах. Они спускались в шахты, водили автомобили и обрабатывали землю. Они занимали государственные должности и работали на фабриках; сотни тысяч были заняты на государственных оружейных заводах. Многие работницы оборонных предприятий покинули родной дом и жили в съемных квартирах или специально построенных общежитиях рядом с производством, обретя таким образом физическую и экономическую свободу от родителей или работодателей. И пусть их заработки не дотягивали до жалованья коллег-мужчин, теперь они получали в два раза больше, чем в довоенный период. Впервые за всю историю в карманах у представительниц рабочего и низов среднего класса – как замужних, так и незамужних – завелись собственные деньги.
Кроме того, во время войны почти 60 000 женщин ушли добровольцами в Женский вспомогательный корпус. Они служили клерками, механиками, медсестрами и рабочими военных заводов в Британии или отправлялись на Западный фронт в качестве поваров и медицинского персонала. Этими войсками руководила врач Мона Чалмерс Уотсон, считавшая, что они являют собой «авангард женского движения», ослабивший гендерный барьер. На внутреннем фронте стал привычным «военно-рабочий тип женщины» – с коротко стриженными волосами, в комбинезоне и ботинках. С учетом специфики их труда и вызванного войной дефицита тканей приходилось одеваться просто и практично. Эдвардианские платья с рюшечками сменились короткими юбками, брюками и шортами. Вместе с новой работой, одеждой и свободой пришла и новая уверенность, на которой взросло стойкое неприятие старых порядков и нежелание к ним возвращаться.
Мужская правящая верхушка разливалась соловьями, восхваляя вклад женщин в победу. «Как мы смогли бы вынести войну без них? – вопрошал Асквит. – Исключая собственно бои с оружием в руках, едва ли найдется такая служба… где женщины не проявили бы себя наравне с мужчинами». Бывший премьер-министр объявил себя новообращенным адептом в борьбе за право голоса для женщин. По завершении военных действий многие политики согласились, что расширение избирательного права может стать «достойным признанием» их вклада в победу. В частных разговорах эти же люди излагали более прагматические соображения. Один либеральный пэр, полагая, что «обстановка после войны не может быть спокойной», опасался возобновления довоенных суфражистских волнений, «если мы откажемся даровать им право голоса». Закон об избирательном праве для женщин старше 30 лет, принятый в конце концов в 1918 году, означал победу как довоенных суфражисток, так и женщин, трудившихся во время войны.
Закон о народном представительстве предоставлял избирательное право более чем 8 миллионам британок, однако вряд ли можно счесть это достойной наградой за женский вклад в победу, что уж говорить об адекватном ответе на требования суфражистками полного избирательного равенства. Молодые женщины так и не получили права голосовать. А что до равенства с мужчинами, то гендерная пропасть благополучно сохранилась, поскольку это право распространили на всех мужчин старше 21 года и на военнослужащих старше 19 лет независимо от состояния. Женщина же старше 30 лет могла голосовать, только если она сама была главой домохозяйства или замужем за человеком, внесенным в местный реестр избирателей, владела собственностью или в качестве выпускницы в университетском избирательном участке. Расширение мужского избирательного права увеличило электорат на 5 миллионов человек и означало, что голоса женщин составляли всего 35 % от общего числа, несмотря на то что женщин было на 2 миллиона больше.
Закон о представительстве 1918 года задал тон всем послевоенным инициативам, касающимся женщин. Нововведения обещали заметные сдвиги вперед, но равенство так и оставалось недостижимым. Закон о запрете дисквалификации по половому признаку 1919 года и Закон о найме женщин, молодежи и детей 1920 года гарантировали, что женщин не будут увольнять просто потому, что они женщины; теперь они могли избираться в нижнюю палату парламента, поступать в университеты, становиться архитекторами и юристами. При этом им был закрыт доступ в Кембриджский университет и на Лондонскую фондовую биржу, а получение медицинских профессий строго ограничивалось.
Очень больно ударило по женскому движению увольнение 750 000 работниц тыловых фабрик: после этого процент занятых на производстве британок оказался меньше, чем до войны. Принятый в 1919 году Закон о восстановлении довоенной практики, по сути, снова превратил женщин в работников второго сорта – к большому облегчению преимущественно мужских профсоюзов, которые очень старались сохранить рабочие места для вернувшихся с фронта солдат. Равенство проповедовали многие левые – однако лишь для мужчин. Лейбористы по-прежнему оставались сугубо мужской партией, хотя фабричный труд перестал быть прерогативой мужского населения. Члены парламента от лейбористов хором с юнионистами и правой прессой обвиняли именно женщин во всплеске безработицы начала 1920-х годов. И мало кто вспоминал, что они «спасительницы нации».
Поделиться книгой: