Помоги проекту - поделись книгой:
Тем не менее король Эдуард решительно намеревался улучшить отношения с ближайшим соседом. Он осознал опасность изолированного положения Англии и предпочел французов немцам. Его государственный визит во Францию в 1903 году помог создать атмосферу, в которой на следующий год стороны подписали исторический документ –
Очень скоро Германия дала шанс протестировать
В поисках союзников Англия обращала свой взор и за пределы Европы. Чемберлен последовательно отстаивал идею альянса Британии и Соединенных Штатов, «еще более Великой Британии», считая, что она могла бы доминировать в мировой экономике и следить за порядком на всем земном шаре. Такая перспектива не казалась слишком реалистичной, а вот крепкие дипломатические связи между двумя государствами вполне можно было наладить. Начиная с 1890-х стали привычным явлением браки между богатыми американскими наследницами и английскими аристократами, повсюду увлеченно обсуждали общее историческое и лингвистическое прошлое. В конечном итоге было достигнуто соглашение, где Британия, в частности, признавала претензии Америки на Аляску и Карибские острова. Англии пришлось смириться с новой реальностью, где Штаты имели экономическое и морское превосходство. Ни международные договоры, ни спуск новых дредноутов не могли унять тревоги касательно боеспособности страны. Многие считали, что военная мощь государства напрямую зависит от национальной гордости и сильного боевого духа; и похоже, в Англии наблюдался недостаток того и другого.
Еще одним проявлением охватившего Англию беспокойства стало движение мальчиков-скаутов. Его основатель, генерал-лейтенант Роберт Баден-Пауэлл, принимал участие в Бурской войне и не понаслышке знал о плачевном состоянии английских войск. Убежденный, что Британская империя находится в процессе распада, он решительно желал замедлить этот процесс. Тень имперской и национальной катастрофы омрачает каждую страницу его книги «Скаутинг для мальчиков» (Scouting for Boys), бестселлера 1908 года. Книга вдохновила многих энтузиастов по всей Англии на спонтанное создание «скаутских патрулей», а к 1910 году в подобных отрядах насчитывалось около 100 000 ребят. Мальчиков собирали «старшие», зачастую бывшие солдаты; они вдохновляли парней тренировать физическую силу, жизнестойкость и находчивость, причем упор делался на активные уличные занятия и навыки выживания. «Благодаря скаутингу болезненные, слабые, сутулые мальчики, – обещал Баден-Пауэлл, – получат возможность всесторонне развивать мужественность». Скауты превратились в неофициальную молодежную армию: их форма походила на военную, у них существовала система рангов, линейки со знаменами и смотром отрядов. А их девизом стали слова «Будь готов».
6
Спрос на реформы
Либералы выиграли выборы 1906 года с огромным отрывом. Юнионистская коалиция потеряла больше половины из своих 400 мест, включая самого Бэлфура и многих других членов кабинета министров. 397 либералов вернулись в палату общин, и партия теперь опережала соперников на 241 место. Консерваторы потерпели одно из самых сокрушительных поражений в своей истории; после двадцати лет политического господства многим тори нелегко было смириться с этим. Бэлфур принял проигрыш стоически. Когда объявили результаты голосования, он лишь пробормотал: «Что ж, такое
Во время предвыборной кампании либералы критиковали деятельность юнионистской коалиции, особенно Бурскую войну. Они также выступали против протекционистских планов Чемберлена, утверждая, что таможенные пошлины только увеличат цены на привозные товары. Приняв этот аргумент, электорат согласился с тем, что доктрина невмешательства по-прежнему будет преобладать в экономической политике, возможно во вред промышленному сектору, который срочно нуждался в обновлении. То есть выборы 1906 года по смыслу оказались выражением протеста. Обладатели права голоса сурово осудили не только юнионистскую коалицию, но и партию тори, и консерватизм как таковой. Избиратели сочли, что партия не способна ответить на вызовы нового века и что «правящий класс», чьи интересы она представляла, не достоин власти. Симптоматично, что половина избранных в 1906 году депутатов впервые вошли в парламент, и мало кто из них происходил из класса джентри.
Теперь список приоритетов Бэлфура возглавляли две задачи: вернуться в палату общин и сохранить лидерство в своей партии. Первая решилась за счет гарантированного места в парламенте, вторая оказалась более проблематичной. Многие тори винили его в провале на выборах. Лео Макс, редактор правого издания National Review, полагал, что Бэлфур «заслужил себе повсеместную дурную славу вне палаты общин». Ситуация для него осложнялась и тем, что большинство переизбранных в 1906 году консерваторов и либерал-юнионистов придерживались протекционистских взглядов. Таким образом, он оказался во главе альянса, главные чаяния которого, в общем-то, не разделял; к тому же за место главы партии с ним конкурировал Чемберлен. Однако к своему семидесятилетию главный двигатель юнионистов начал сбавлять обороты. Вскоре после выборов Чемберлен перенес инсульт и вынужден был оставить общественную жизнь. На некоторое время Бэлфур оказался бесспорным лидером.
Но не только некомпетентное руководство Бэлфура и уход от дел Чемберлена внушали пессимизм членам Консервативной партии. Консерватор и член Тайного совета[20] сэр Джеймс Фергюссон проиграл на своем участке рабочему представителю профсоюза, а подобные поражения предвещали тяжелые времена. «Старой доброй Консервативной партии больше нет», – жаловался один заслуженный тори. Лейбористов рассматривали и как главную причину поражения в предвыборной гонке, и как самую насущную из грядущих проблем. «Движение и организация лейбористов, – комментировал другой политик-тори, – приобрели несравнимо большую важность, чем что-либо другое». Бэлфур соглашался: в результатах выборов ему чудилось «отдаленное эхо тех же революционных брожений, которые привели к бойне в Петербурге, мятежам в Вене и социалистским шествиям в Берлине».
Фракция лейбористов в парламенте стремительно возросла с двух до 29 членов. Такому успеху способствовал секретный либерально-лейбористский пакт 1903 года, согласно которому представители обеих партий обещали не соперничать друг с другом в определенных избирательных округах. И те и другие исповедовали последовательный антимилитаризм, фритредерство и стремление к социальным реформам, хотя в перспективе их намерения очевидно различались. Либералы стремились возглавить страну в целом, тогда как лейбористы сосредоточились на интересах рабочего класса и профсоюзов. К тому же парламентарии-лейбористы ратовали за куда более глубокое социальное реформирование, чем большинство либералов.
Соглашением 1903 года либералы купили поддержку небольшой группы парламентских лейбористов – тогда, когда безоговорочная победа на выборах казалась им неосуществимой. Лейбористы находились в шаге от превращения в независимую парламентскую силу и партию, за которую когда-нибудь неизменно будут голосовать все наименее состоятельные избиратели. «Мы горячо симпатизируем представителям лейбористов, – говорил Кэмпбелл-Баннерман. – Их слишком мало в палате общин». Этот краткосрочный расчет имел долгосрочные последствия. Соглашение помогло лейбористам сформировать крупную партию, способную соперничать с либералами в качестве оппозиции тори среди прогрессивного среднего класса. И все же рисковали не только либералы. Существовала опасность, что лейбористы потеряют свою отдельную идентичность и постепенно растворятся в среде либералов, крайние левые представители которых отстаивали очень схожую с лейбористской программу социальных реформ.
Среди новоиспеченных членов парламента выделялись красноречивый шотландец Рамсей Макдональд и методичный йоркширец Филип Сноуден. Оба они в прошлом имели связи с партией либералов, при этом Макдональд выступал одним из архитекторов «либ-лейб» пакта. И хотя оба они провозглашали себя сторонниками социализма, их социализм был парламентским, христианским и нереволюционным. Как и большинство других рабочих членов парламента, они представляли поколение не так давно получившего доступ к образованию рабочего и нижнесреднего класса. Их сознание сформировалось скорее под влиянием британских писателей вроде Томаса Карлейля, Джона Рёскина и Чарльза Диккенса, чем трудов Карла Маркса. Закрепившись в качестве лидера лейбористов в палате общин, Макдональд твердо намеревался превратить свою фракцию в сильную парламентскую партию, а не оставаться всего лишь профсоюзной группой давления. Он верил, что однажды на выборах такая партия сможет потеснить либералов в качестве ведущей альтернативы консерваторам. К Макдональду, Сноудену и Кейру Харди в палате общин присоединился Артур Хендерсон, методист и самоучка, некогда поддерживавший либералов. Возвышение Хендерсона от видного профсоюзного деятеля до члена парламента – прекрасная иллюстрация, почему эти выборы оказались успешными для лейбористского движения: чтобы закрепить свои законодательные достижения, в политическую борьбу решили вступить профсоюзы.
Новые члены парламента были серьезные, усердные и зачастую абсолютно непьющие, однако, несмотря на их в высшей степени нереволюционный настрой, само присутствие таких людей в палате общин вызвало смятение среди ортодоксальных тори. Что скажет король Эдуард на открытии парламентской сессии насчет их нелепого внешнего вида? Продвинутые интеллектуалы и оптимистично настроенные реформаторы, напротив, приветствовали вливание новой крови, и тем самым еще больше подтверждали культурный разрыв между теми, кто желал укрепить и подпереть викторианский порядок, и теми, кто желал построить более равноправное общество на руинах викторианства.
Успех политиков, проповедующих социализм, свидетельствовал: взгляды на государственное вмешательство изменились. Социализм предполагал реорганизацию общества и экономики на благо всего населения, а не только элиты. Государство, до сих пор ассоциировавшееся с ненавистными законами о бедных, принудительным образованием и запретом на употребление алкоголя, теперь все чаще представало в более светлых тонах. Люди постепенно начинали ощущать себя дольщиками общенационального предприятия.
Опубликованные социологические исследования на тему бедности показали, что невозможно более списывать плачевное состояние бедняков на их безнравственность. Теперь их положение считалось следствием социальных и экономических обстоятельств, на которые они никак не могли повлиять. Радикальная эдвардианская интеллигенция прочно внедрила идею, что сама по себе бедность – проблема, которую администрация должна признать и которой стоит заняться на государственном уровне. После таких выступлений мало кто остался при мнении, что нищету возможно искоренить личными усилиями, местными комитетами и благотворительными организациями. Даже The Times заговорила о неизбежности обширных реформ и о том, в какой степени правительству следует влиять на перераспределение благ. Многие ожидали от либерального кабинета амбициозной программы внутриполитических реформ и снижения уровня бедности. Готовы ли были к этому сами либералы? В конце концов, викторианский либерализм строился на принципе невмешательства.
Судя по предвыборной программе, партия не могла и не хотела существенно реформировать социальное законодательство. Лидер либералов – представительный, проницательный и обаятельный шотландец Кэмпбелл-Баннерман (или, как предпочитал он сам, К-Б) – опирался в предвыборной кампании на традиционную Гладстонову платформу «мир, экономия и реформы». В борьбе за голоса избирателей большинство либералов сосредоточились на критике правительства Бэлфура вместо того, чтобы представить новаторский и детально разработанный политический план. Тем же козырял К-Б все семь лет, пока возглавлял оппозицию консерваторам. Один журналист так описывал разницу между лидерами партий: когда в палате общин Кэмпбелл-Баннерман пресекся с утонченным аристократом Бэлфуром у вализы для официальных бумаг, казалось, что «плотного добродушного человека из Сити» «призвали скрестить с грациозной шпагой проворного фехтовальщика всего лишь свою трость для ходьбы». К-Б умел действовать эффективно и всегда невозмутимо, к вящему раздражению Бэлфура.
К избирательной пропаганде от противного он прибег, руководствуясь как необходимостью, так и сознательным выбором. Возглавляемая им партия, разобщенная и разнородная, проявляла единодушие лишь в критике противника. Когда Бэлфур вынудил либералов формировать правительство в конце 1905 года, проимперская фракция, включавшая таких видных членов парламента, как Герберт Генри Асквит и сэр Эдвард Грей, попыталась спровадить К-Б в палату лордов и тем самым обеспечить себе контроль над нижней палатой. К-Б подорвал мятеж, предложив зачинщикам ключевые посты в своем кабинете при условии, что те откажутся от своих требований. Они согласились и приняли его расплывчатую и нейтральную предвыборную программу.
Разногласия внутри Либеральной партии свидетельствовали о крайне неоднородных элементах в ее составе. Отдельно выделялись нонконформисты, а также коммерсанты и промышленники; но в то же время в нее входили и аристократы-виги, и радикалы вроде Джона Бернса, сына прачки. Партия традиционно защищала нонконформистов от нападок официальной церкви; она также стояла на стороне торговли и промышленности в противостоянии с интересами землевладельцев. Однако было очень трудно сформулировать последовательную и внятную политическую программу, удовлетворившую бы все фракции. В исторической перспективе либералы предпочитали выступать с какой-то позицией по отдельным «делам», например самоуправлению в Ирландии, но это грозило партии ярлыком вечных оппонентов. Нити, связующие малосовместимые внутрипартийные элементы, тоже слабели со временем, а некоторые группы могли переметнуться на другую сторону. К примеру, перебежчик с либеральной скамьи на консервативную половину палаты общин Джозеф Чемберлен наглядно продемонстрировал, что партии не стоит рассчитывать на вечную преданность даже бизнесменов-нонконформистов, добившихся всего собственными силами.
Однако в начале 1906 года сторонники либералов источали уверенность. В новом парламенте на почетной передней скамье восседали различные талантливые представители Церкви Либерализма, ощущая спинами поддержку 400 однопартийцев. Три бывших «империалистских» мятежника сидели бок о бок с радикалами и нонконформистами, а несколько министров носили аристократические титулы. В начале парламентских дебатов К-Б взял верх над Бэлфуром. «Этот почтенный джентльмен, – заявил новый премьер, – ничему не научился и вернулся в палату общин с тем же фривольным подходом к решению серьезных задач. Он не слишком хорошо понимает дух нового парламента… Приступим к делу».
«Дело» состояло в принятии социальных законов, которые, будучи скромными по масштабу и результату, все же внесли значительные улучшения в жизнь на фоне тщетных потуг администрации Бэлфура. Отныне всем школьникам полагалось бесплатное питание, если о том запрашивала местная администрация; права и легальный статус профсоюзов закреплялись в Законе о производственных конфликтах 1906 года; а принятый в том же году Закон о компенсации рабочим гарантировал выплаты в случае получения производственных травм. Что до внешней политики, то кабинет К-Б предоставил бурскому народу колонии Трансвааль самоуправление, закрыв наконец печальную главу английской истории.
7
Ужасные близнецы
3 апреля 1908 года К-Б, переутомившийся от работы и парализованный вследствие нескольких сердечных приступов, ушел с поста премьер-министра. Он умер пару недель спустя, по-прежнему занимая резиденцию на Даунинг-стрит. За кулисами ожидал своего выхода компетентный преемник в лице Герберта Генри Асквита. Несмотря на участие в мятеже, Асквит был верен К-Б, занимая должность канцлера казначейства в его кабинете и демонстрируя недюжинные административные способности. Черчилль говорил, что «ум» Асквита «открывается и закрывается плавно и точно, словно затвор пистолета», и в этом образе сумел передать непринужденную эффективность премьера. Непринужденность присутствовала и в его прозвище Поддатый (Squiffy), намекавшем на привычку политика изрядно выпивать, даже когда ему предстояло заниматься политическими вопросами. Он был в своей тарелке и на приеме в загородном поместье, где вполне мог насладиться карточной игрой и обществом молодых дам, и в лондонском клубе в компании аристократов.
Человек с происхождением Асквита в самой сердцевине английского истеблишмента был явной диковинкой. Он родился в Йоркшире, в семье радикальных нонконформистов, сделавших состояние на шерсти, и в раннем возрасте осиротел. Однако суровое пуританское воспитание отпрыска среднего класса заложило в нем непоколебимую веру в себя, а после удачно дополнилось элитарным образованием в Южной Англии. Асквит попал в политику традиционным путем – через Оксфорд и Судебные инны[21], обзаведясь в первом сознанием легкодостижимого превосходства над другими, а во втором – способностью разбивать любые доводы оппонента. В конце 1880-х, в расцвете своей судебной карьеры, Асквит стал членом парламента от либералов и без труда возвысился среди однопартийцев; в 1892 году он занимал пост министра внутренних дел в правительстве Гладстона.
Он произносил весьма замечательные речи с передней скамьи, однако за изысканной риторикой не всегда удавалось уловить основную их мысль. Он вполне мог конкурировать с Бэлфуром по части элегантного увиливания от прямого ответа, и эту пару роднило не только умышленное напускание тумана в сложные темы. «Асквит не тот, кто вдохновляет людей своей страстью», – писал один журналист. И даже жена премьера описывала его как «холодного, жесткого, черствого человека, которого никто не любит». Либеральный глава правительства так же отличался бэлфуровской инертностью, медлительностью и отчужденностью. Он редко являлся на заседания кабинета в полной готовности, предпочитая раздумывать о поднятых вопросах в ходе обсуждения. Аристократическая верхушка продлевала век своего господства, вбирая в себя и приспосабливая к себе тех членов нового, богатого и могущественного среднего класса, кто готов принять их правила игры. Так, к примеру, Асквит откажется от своего нонконформизма и перейдет в лоно англиканской церкви. Он также женится на дочери баронета, эксцентричной и острой на язык Марго Теннант.
Общие с элитой взгляды Асквита не предполагали, что он станет проводить обширные и радикальные социальные реформы, но позволяли ему умиротворять разнородные идеологические элементы в его партии. В своих мудреных выступлениях он умело балансировал между соперничающими фракциями либералов и их убеждениями. В один момент он критиковал «неверно направленное и парализующее вмешательство государства», и тут же признавал существование «нужд и служб, которые нельзя оставить на растерзание нерегулируемым силам спроса и предложения». Он возглавлял свой разномастный кабинет скорее как избранный председатель собрания, чем как полновластный диктатор. Клан вигов в партии представляли Реджинальд Маккенна и большая группа титулованных лордов; Гладстонову традицию продолжал Джон Морли. Радикальное крыло либералов радовалось, что Джон Бернс сохранил свой пост главы департамента местного самоуправления, а нонконформисты торжествовали, поскольку валлиец Дэвид Ллойд Джордж сменил Асквита в казначействе. Самым неожиданным оказалось назначение на пост министра торговли бывшего члена парламента от консерваторов молодого Уинстона Черчилля. Эти две последние фигуры, обладавшие непомерными амбициями и страстно стремившиеся к социальному реформированию, в глазах прогрессивно настроенного общества выглядели весьма многообещающими.
Ллойд Джордж, сын фермера, вырос в валлийской языковой среде и был нонконформистом. Как раз в приходской школе при церкви, а затем в судах, выступая в качестве адвоката, он и обучился всем тем риторическим приемам, которые прославили его как лучшего оратора эпохи. Ему удавалось представлять сложные проблемы как однозначно очерченные сражения между правильным и неправильным. В зависимости от характера и настроя его слушателей он мог говорить цветисто и лирично или четко и ясно, что делало его в равной степени убедительным и в разговоре с глазу на глаз в курительной комнате нижней палаты, и на заседании кабинета министров, и перед многотысячной аудиторией.
Ллойд Джордж не учился в университете, ограничившись самообразованием – читал много литературы и трудов по политической теории. Вопросы собственности на землю увлекали его особенно, поскольку сам он происходил из сельского Уэльса. Хотя его личный политический ландшафт скорее принадлежал к доиндустриальной эпохе, ему не о чем было спорить с промышленниками и коммерсантами, он не имел ничего против накопления капитала и не интересовался социализмом. В юности его привлекла к либералам программа социальных реформ Джозефа Чемберлена. «Наш Джо» вдохновлял, казался родным по духу, но молодой валлиец вскоре понял фатальные недостатки кумира – мономанию и догматизм, проявившиеся в его одержимом противостоянии самоуправлению в Ирландии. Когда Чемберлен покинул партию Гладстона из-за ее ирландской политики, Ллойд Джордж остался на стороне либералов. Это не единственный случай, когда прагматизм будет брать верх над его принципами.
В палате общин он впервые проявил себя как самый красноречивый противник Бурской войны, клеймя «расовое невежество», питавшее империализм. Он вовсе не собирался распустить империю, скорее – преобразовать ее в федерацию автономных государств. С К-Б Ллойд Джордж поддерживал близкие и теплые отношения, и тот, получив власть, вознаградил своего соратника должностью министра торговли. Величайшее достижение Ллойд Джорджа на данном посту – предотвращение национальной забастовки железнодорожников. Призвав все свое обаяние и словесную ловкость, он добился соглашения между профсоюзами и железнодорожными компаниями, до тех пор пребывавшими в состоянии непримиримой вражды. Даже правая Daily Mail впечатлилась деятельностью Ллойд Джорджа в министерстве и приветствовала назначение радикала-парламентария на пост канцлера казначейства: «Будучи членом кабинета министров, он доказал, что обладает необыкновенными способностями, практичной деловой сметкой, инициативой и большой непредвзятостью». Этот неудержимый деятель, этот велеречивый Макиавелли, изначально не имея никаких связей с правящей верхушкой, будет господствовать в Вестминстере на протяжении следующих пятнадцати лет.
Назначение Черчилля министром торговли не вызывало подобного энтузиазма у консервативных журналистов. За несколько лет до этого он покинул партию тори, свое естественное политическое пристанище; поводом для перехода на другую сторону стала растущая поддержка протекционизма в юнионистском альянсе. Согласно National Review, такой акт «предательства» был типичным для «кондотьера, который никогда и не притворялся, что им движут какие-то иные мотивы, кроме желания собственного успеха». Обвинения в зацикленности на самом себе будут преследовать Черчилля на протяжении всей карьеры, равно как и претензии касательно его позерства перед публикой и жажды власти. Чиновники жаловались, что Черчилль не отличается пунктуальностью, подвержен внезапным приступам энтузиазма, увлекается экстравагантными идеями и изысканными фразами. То был человек свободного и пылкого духа, вызывавший в равной степени восхищение и недоверие. Соратники прославляли его как гения, враги считали неуравновешенным и беспринципным.
Хотя консервативные газеты всячески подчеркивали прагматизм Черчилля, принципы у него тоже были. Он искренне верил в идею социальных преобразований, совсем как его отец лорд Рэндольф. Когда молодой Черчилль убедился, что партия тори реакционна и неприветлива, либералы с радостью приняли его в свои ряды как человека, способного помочь в деле улучшения условий трудящихся классов. Это как раз роднило Черчилля и Ллойд Джорджа в кабинете Асквита: преданность идее социальных реформ и амбиции. Оба понимали, что в политической истории наступил новый период, когда ключевым вопросом станет «положение народа». Оба были убеждены, что прогресс и общественная стабильность возможны только в контексте обширных социальных преобразований. И оба предполагали, что внутриполитические законодательные инициативы дадут либералам возможность переиграть лейбористов и затормозить распространение социализма.
Именно «Ужасные близнецы», как окрестила их консервативная пресса, оказались в ответе за ряд общественных законопроектов и значительное увеличение доли правительственных расходов на систему социального обеспечения. Черчилль стоял за Законом о комиссиях по вопросам заработной платы[22], где устанавливался минимальный размер оплаты труда, а также за организацией биржи труда, увеличившей подвижность рабочей силы. Ллойд Джордж был движущей силой в принятии Закона о детях 1908 года, защищавшего малолетних от жестокого обращения и запрещавшего использовать детский труд на опасных производствах, и также Закона о пенсиях по старости (1908), по которому вводились не предусматривающие предварительных взносов пенсии для мужчин старше 70 лет, зарабатывающих менее 31 фунта стерлингов в год. Ллойд Джордж также предложил Закон об образовании 1910 года, призванный предоставить молодежи выбор занятия, а также Закон о душевнобольных 1913 года, по которому людей, страдающих психическими расстройствами, переводили из работных домов и тюрем в специализированные заведения. Наконец, самым знаменитым его достижением стал Закон о национальном страховании 1911 года, первый законодательный акт в области страхования от болезни и потери работы.
Один почтовый служащий вспоминал, что, когда первые старики пришли за своей пенсией, слезы стекали по щекам некоторых из них, и они все повторяли – «Господь да благословит этого лорда (sic) Джорджа». Народное возвышение канцлера, гордого своим плебейским происхождением, до «лорда» демонстрировало, что викторианская почтительность к вышестоящим еще не отмерла. Однако новое законодательство как ответ на социальные английские болезни носило характер XX, а не XIX века. Введенное политиками и государственными служащими из профессиональной, а не патрицианской среды, оно закладывало фундамент будущего государства всеобщего благоденствия, обеспечивая минимальные стандарты жизни для отдельной части населения. Через эти новые инициативы люди получали свои права как граждане; их приглашали, как говорилось в одной емкой фразе того времени, «к общенациональному столу». Ничего удивительного, что программу преобразований связывали с социалистическим «новым либерализмом» и что она вызывала энтузиазм у студентов и образованной молодежи. Подрастающее поколение считало, что Ллойд Джордж и Черчилль немало поспособствовали утолению их жажды социальной справедливости.
Но Ллойд Джордж и Черчилль, вероятно, поспособствовали этому настолько, насколько позволяли контролируемая тори палата лордов и идеология
Впрочем, и активная деятельность несла в себе политическую опасность. Подобный урок Асквит наверняка извлек из конфликта, разгоревшегося вокруг Народного бюджета 1909 года. Бюджет Ллойд Джорджа базировался на принципе перераспределения благ, радикального изобретения, чуждого викторианскому сознанию. Цель его состояла в том, чтобы собрать средства на проведение обширных социальных преобразований с помощью введения прогрессивного налога на высокие доходы и различных сборов с земли, включая 20 %-ю пошлину на любые земельные владения, полученные не как заработок. Канцлер оправдывал эти беспрецедентные для мирного времени требования к владельцам состояний, назвав бюджет «военным» и заявив, что он «собирает деньги на беспощадную войну с нищетой и убожеством». Предложенные налоги не затрагивали мелких представителей среднего класса, работающих за жалованье, и большую часть промышленников, которых Ллойд Джордж считал естественной избирательной средой либералов. Канцлер вновь пытался унять социальное брожение и обыграть партию лейбористов, чьим представителям в палате общин оставалось лишь аплодировать ему. А если ценой тому было отчуждение от партии землевладельцев, то он совершенно не возражал.
Другие, однако, не разделяли такого восторга. Один из грандов Либеральной партии лорд Роузбери отвергал предложения Ллойд Джорджа как «тиранические и социалистические». Тут слышался явный призыв к элите – объединиться, отвергнув партийные различия, и тори не замедлили откликнуться на него. Даже новое поколение парламентариев-консерваторов, происходивших из слоев состоятельных бизнесменов, осуждали бюджет за несправедливость. В одной из своих первых речей, произнесенных в нижней палате, Стэнли Болдуин описывал, какие чрезмерные потери понесет аристократия, если проект будет принят. В последний раз атмосфера в палате общин так накалялась в 1832 году при обсуждении избирательной реформы.
Тем временем в палате лордов царили настроения открытой враждебности вперемешку с ужасом. Лорды отклонили Народный бюджет, и последовал конституционный кризис, подорвавший доверие к политической системе в целом. Король Эдуард, устрашась возможных последствий, попытался неофициально привести стороны к соглашению, но даже усилия монарха оказались тщетны. Пэры-консерваторы оправдывали свою непримиримость отсутствием наказа избирателей. Очевидно, Бэлфур был уверен, что тори выиграют грядущие выборы.
Ужасные близнецы радостно приветствовали возможность донести суть дела новых либералов до народа, и Асквит согласился с их требованиями провести выборы в начале 1910 года. Ллойд Джордж и Черчилль взялись за предвыборную кампанию с присущим им рвением. Они сформировали Бюджетную лигу и координировали работу редакций либеральных газет. Они также задействовали новейшую технологию, рассылая по стране фургоны с закрепленными на них трансляторами так, чтобы их речи разнеслись по городам и весям. Конфликт верхней и нижней палат рисовался как частный случай борьбы между наследственными привилегиями и социальной демократией. Его также представляли как глобальную войну между средним классом и либералами, превалирующими в палате общин, и патрицианской, консервативной палатой лордов. Ллойд Джордж твердо намеревался провести разделительную черту между средним классом и элитой; он предполагал добиться лояльности первого в своей партии, а затем объединить все низшие классы, объявив аристократию их общим врагом. В своих публичных выступлениях он говорил о пэрах, что это лишь «пятьсот человек, случайным образом выбранных из толпы безработных».
Язык классовой борьбы возмущал высшее общество во главе с кролем Эдуардом, заклеймившим подобные речи как «неподобающие» и «вероломные». Согласно высказыванию одного парламентария-тори, канцлер «ввел моду ругать богатых людей за то, что они богаты». Однако и аристократ Черчилль несет ответственность за введение эгалитаристских[23] и меритократических[24] идей в эдвардианский политический дискурс. «Сегодня мы не просто спрашиваем: “Чем вы владеете?” – заявлял он, – мы также спрашиваем: “А как вам это досталось? Вы сами заработали или получили все от других?”» Черчилль даже выступал за упразднение палаты лордов – на тех основаниях, что так или иначе ее всегда будут контролировать тори.
И все-таки знамения для Ллойд Джорджа и Черчилля были неблагоприятны. Консервативная партия смогла мобилизовать свои куда более могучие ресурсы в финансах и пропаганде. The Times и Daily Mail призывали избирателей голосовать против либералов, а взамен поддержать таможенную реформу Чемберлена, поскольку она позволит провести социальные реформы без увеличения налогов. Казалось, низшие слои среднего класса удалось убедить этими аргументами, а жители пригородов и без того находили классовую риторику Ллойд Джорджа слишком социалистической. В итоге либералы потеряли на выборах 123 места, и почти все – в пользу тори, но правительство все равно формировали они благодаря поддержке Ирландской парламентской партии и набирающих вес лейбористов, получивших аж 40 мест.
Теперь задача протащить Народный бюджет через парламент стала для либералов бесконечно более сложной: администрация, сформированная меньшинством, едва ли могла педалировать «широкую программу реконструкции», очерченную Ллойд Джорджем и Черчиллем во время избирательной кампании. Один друг Асквита вспоминал, как в первые дни после выборов тот бродил из угла в угол «крайне несчастный и неприкаянный». И все-таки премьер как-то выкарабкался. Результаты выборов разочаровали его, но он тем не менее считал, что в итоге у него есть разрешение электората на бюджет. Ставка делалась на то, что лучший способ заставить пэров-тори отступить – угроза короля Эдуарда ввести в верхнюю палату новых пэров, либералов, которые уж точно пропустят бюджет. Хотя такие прецеденты уже случались, монарх счел предложение «просто отвратительным». Как многие другие члены элиты, Эдуард считал, что теперь правительство контролирует Ирландская партия, задумавшая выхолостить верхнюю палату, чтобы протолкнуть через нее закон о самоуправлении. Он снова предпринял попытку переговоров с Бэлфуром и консерваторами, а когда это ни к чему не привело, неохотно согласился с требованиями Асквита, однако с оговоркой: он пригрозит введением в верхнюю палату пэров-либералов, если лорды продолжат отвергать бюджет, но только после того, как двое выборов подряд подтвердят согласие общества с Народным бюджетом.
Асквит наседал на короля и в другом, смежном вопросе: он предлагал закон, ограничивающий право вето верхней палаты парламента. И снова, в отсутствие внятной альтернативы, король вынужден был согласиться. Без сомнения, решение Асквита добиваться реформы палаты лордов принималось под давлением членов парламента от Ирландии, но либералы давно уже желали ограничить власть пэров. Еще когда К-Б занял резиденцию на Даунинг-стрит в 1906 году, он заявлял о своем намерении «подрезать крылышки» лордам, и Ллойд Джордж некоторое время с энтузиазмом намеревался воплотить эту угрозу своего наставника в жизнь. Верхняя палата представлялась канцлеру не «сторожевым псом конституции», а «пуделем мистера Бэлфура».
Готовность Эдуарда назначить новых, либеральных пэров возымела убедительный эффект, и в конце концов палата лордов провела Народный бюджет с некоторыми поправками. Однако пэры-тори проявили строптивость в вопросе об ограничении их власти и потребовали новых выборов. Выборы прошли в декабре 1910 года, но результаты оказались практически идентичными предыдущим. Асквит снова получил одобрение избирателей на свои планы, и новый король Георг V, наследовавший своему отцу в мае, не видел другого выхода, кроме как пригрозить верхней палате либеральными вливаниями, если те не согласятся на реформы.
Правительство представило Парламентский акт, который лишал лордов права вето на финансовые и бюджетные акты и ограничивал это право в отношении других инициатив. Пройдя в палате общин, акт вызвал жаркие дебаты в верхней палате; дискуссия закончилась победой правительства с минимальным перевесом. Бэлфур и его соратники удивили многих, в последний момент сдавшись под угрозами короля. В результате «стойкие» тори обвинили своего лидера и его последователей в предательстве.
Принятие Народного бюджета и Парламентского акта – огромная победа Либеральной партии. Несмотря на противодействие консерваторов и верхушки землевладельцев, после двух лет борьбы ей удалось провести и радикальный бюджет, и революционный конституционный закон. Теперь официально закреплялось превосходство нижней палаты и преуменьшалось значение неизбираемых наследственных пэров. Одним из пунктов Парламентского акта было введение зарплат членам парламента; политика отныне стала карьерной возможностью для людей из профессиональной среды, а не хобби для джентльменов. То был значительный шаг в сторону полной парламентской демократии.
Но за победу пришлось заплатить. Либеральное правительство потеряло доверие большинства, и само его существование теперь зависело от ирландской поддержки. А поддержка эта, разумеется, предполагала постановку вопроса о самоуправлении, который неизбежно сеял противоречия. Кроме того, борьба за бюджет и акт разозлила «стойких» тори, за которых горой стояла большая часть земельной аристократии. «Королю нужны верные подданные, – комментировал один из них после голосования в палате лордов, – и он знает, что мы готовы умереть за него. Возможно, как раз этого он и желает. Потому что сегодня палата лордов проголосовала за революцию».
8
Что случилось с джентри?
После объявления результатов голосования палаты лордов «стойкие» тори почувствовали, что политическому превосходству крупных землевладельцев приходит конец. После выборов 1906 года земельная аристократия уже не занимала лидирующих позиций ни в палате общин, ни в кабинете министров. Пятеро юристов, восседающих на передней скамье[25] у Асквита, знаменовали приход новой силы – профессионалов, образованной интеллигенции. Их политическое влияние выросло еще больше после введения в 1911 году жалованья для членов парламента. Власть джентри также ослабла и на местах. В то время как должности мировых судей, лордов-наместников и шерифов графств по-прежнему занимали землевладельцы, они уже не могли определять исход местных выборов и сами редко выдвигались в кандидаты. Теперь и там доминировал расцветающий средний класс. Государство расширяло свои функции и влияние, а локальное высшее общество уступало. Когда управление на местах требует административной компетентности, можно ли рассматривать его в качестве аспекта
За пределами политической сферы земельная аристократия приходила в упадок уже несколько десятилетий. Опубликованное в 1873 году официальное исследование английского землевладения гласило, что вся Англия принадлежит менее чем 5 % ее населения. Эти сведения возмутили средний класс, потенциал которого непрерывно возрастал, и дворянские привилегии были атакованы на нескольких фронтах сразу. Так, патронаж джентри по отношению к представителям различных профессий существенно ослаб, когда покупка армейских постов и церковных приходов была запрещена законом, а экзамены стали обязательными для всех. Вскоре последовало введение открытых конкурсов на должности в области юриспруденции и государственной службы; любительский аристократический дух, прежде характерный для этих занятий, рассеялся к началу нового столетия.
Упадок сельского хозяйства в конце XIX века ослабил джентри еще больше. Стоимость земли не менялась с 1880-х до 1910 года, тогда как арендная плата на юге и востоке Англии снизилась на 40 %. К тому же приходилось платить введенный правительством либералов налог на наследство, по которому резко прошлась леди Брэкнелл в пьесе Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным» (1895): «Всю жизнь платишь налоги, и после смерти с тебя их берут, – заявила она, – а в результате земля не дает ни дохода, ни удовольствия. Правда, она дает положение в обществе, но не дает возможности пользоваться им»[26]. В итоге многие землевладельцы решили расстаться со своими владениями. Еще больше старых собственников покинули свои усадьбы из-за дополнительных налогов на землю, введенных в Народном бюджете: между 1909 и 1914 годами на продажу было выставлено рекордное число загородных поместий – 800 000. И все-таки эра, когда «большой дом» господствовал над округой, закончилась задолго до этой лихорадки на рынке недвижимости.
Упадок земельной аристократии не уничтожил, однако, дворянство как таковое. С 1890 года невероятно поднявшимся представителям среднего класса открыли доступ в сословие пэров. Слияние мелких семейных предприятий в конце XIX века привело к созданию корпораций, владельцы которых получали баснословные доходы. Пивовары, хлопковые и стальные магнаты могли похвастаться не меньшим состоянием, чем крупные землевладельцы, и требовали от власть имущих признания своего места в обществе. Среди новых пэров Эдвардианской эпохи преобладали финансисты, промышленники и торговцы.
Многие представители родового дворянства осуждали появление в своем кругу новых людей, и некоторые презрительно именовали их «плутократами». Говорили, что те сколотили состояния благодаря имперской и торговой экспансии викторианской Англии, и теперь у них только один интерес – демонстративно транжирить эти деньги. Журнал Punch изображал их как карикатурных персонажей – вульгарных, невежественных, жадных, помешанных на гольфе и автомобилях. Аристократы опасались, что плутократы «замутят» их касту, и эти страхи зачастую проявлялись как антисемитизм: «стойкий» тори лорд Уиллоуби де Броук сокрушался, что старинная английская порода заражена теперь «космополитичными» и «левантинскими» финансами. На самом деле эту тревогу подпитывал в основном незамутненный снобизм. «Бурный поток неправедно нажитого золота затопил берега и загрязнил кристально-чистые воды безупречного обладания», – высказался один представитель семейства Рассел. Действующие члены элиты критиковали новоприбывших, демонстрируя свое наследственное превосходство, и скрывали тот факт, что и их предки некогда были карьеристами-выскочками. Иные же аристократы полагали, что высшее общество поступило очень грамотно, вобрав в себя новых миллионеров, так же как в свое время оно ассимилировало политиков из среднего класса – вроде Асквита или Болдуина. Стоило выбрать другой путь, и эти «сметливые, напористые, способные и энергичные» люди сумели бы, по мнению леди Дороти Невилл, опрокинуть общественный порядок.
Новоиспеченные дворяне, впрочем, не имели намерения разрушать класс джентри. Они скупали выставляемые на рынке поместья, заключали брачные союзы со старинными аристократическими семействами и поддерживали консерваторов. Газетные бароны-нувориши все как один стояли горой за старую партию землевладельцев, короны и церкви, и влияние этой партии широко распространялось по всей стране через издания наподобие Daily Mail. Исследователь дворянства Ф. М. Л. Томпсон резюмировал: «Старый порядок всеми силами стремился к тому, чтобы сохранить власть крупных собственников, манипулируя процессами в политической демократии с помощью невежества, предубеждений и апатии народа и стараясь отсрочить распространение социального равенства… на максимально возможное время».
У брака по расчету, заключенного между старой и новой аристократией, было два символа: партия тори и лондонский Сити. Многие выходцы из сословия джентри вкладывали вырученные от продажи земель деньги в акции и облигации, нередко прибегая к советам финансистов, лишь недавно получивших дворянство. Доходы от их инвестиций на протяжении всей Эдвардианской эпохи росли значительно быстрее, чем инфляция. Молодые отпрыски аристократических семейств даже становились биржевыми брокерами в Сити, придавая респектабельность профессии, традиционно считавшейся уделом среднего класса. Перед нами в высшей степени английская революция: общество идет на значительные изменения, чтобы его фундаментальная структура осталась неизменной.
9
Автомобильное помешательство
«По воскресеньям в ранние утренние часы [на Кеннингтон-роуд], – вспоминал Чарли Чаплин, чья юность пришлась на начало XX века, – у подъездов некоторых домов можно было увидеть легкие рессорные двуколки с запряженными в них симпатичными лошадками – они терпеливо дожидались артистов, чтобы затем отправиться с ними на прогулку, миль этак на десять в сторону Норвуда или Мертона»[27]. В 1900 году лошади оставались главным транспортным средством, а дороги – относительно пустыми, поскольку поезда взяли на себя перевозку скота и путешественников на далекие расстояния. Однако в течение десятилетия произошли стремительные – во всех смыслах слова – перемены в транспорте.
Лошадей вскоре вытеснили велосипеды с надувными шинами, изобретенными в конце 1880-х Джоном Бойдом Данлопом. С новыми колесами ездить на велосипеде стало куда приятнее, и к 1900 году «веломания» распространилась повсюду. Первые велозвезды облюбовали парки: мужчины в черных костюмах и шляпах-канотье, дамы в широких бриджах под подолами развевающихся платьев. Поначалу велосипедистов не пускали в Гайд-парк, ограничив их менее респектабельными общественными пространствами. Консервативных аристократов возмущал вид юных девиц без сопровождения, мчащих на велосипеде по Роттен-Роу[28] в вызывающих штанах, и все же вскоре велогонщики проникли во все уголки города.
Пресса раздувала страхи о возможных эффектах от долгой езды. Слишком увлеченным велосипедистам грозил «велогорб» из-за того, что они слишком наклоняются к рулю; рассказывали также о тяжелых случаях «велостоп» и даже «велолица». Некоторые дешевые велосипеды были тяжелыми в управлении и оснащались лишь примитивными тормозами, поэтому куда более ощутимым оставался риск падения, и все же соображения безопасности не останавливали бесстрашных гонщиков.
В 1901 году велосипеды были самым быстрым транспортным средством на дорогах, но их торжество длилось мизерный срок. И лошадей, и велосипеды вскоре потеснили автомобили, развивающие скорость до 30 км/ч уже к 1903 году. На смену медленным и ненадежным паровым двигателям, созданным в конце XIX века, пришли бензиновые. Водитель раннеэдвардианского автомобиля сидел совсем как кучер – на высокой подставке, за ветровым стеклом (если владелец раскошеливался на эту дополнительную опцию). Без лобового стекла шофер всегда рисковал, что его выбросит через капот машины вперед при любом резком торможении. Ребятишки-хулиганы иногда пытались спровоцировать аварию, кидая шапки на дорогу прямо перед приближающимся авто. Машины следовали по левой стороне дорог, обгоняя велосипеды справа, причем маневр зачастую сопровождался авариями и скандалами. Поскольку машину могли позволить себе лишь самые состоятельные граждане (покупка обходилась в несколько сот фунтов стерлингов, и еще сотни уходили на ежегодное обслуживание и содержание), то водители смотрели на велосипедистов преимущественно сверху вниз, презрительно называя их «невежи на колесиках».
Иные аристократы-мотористы практиковали тот же высокомерный подход и к закону. Когда лорда Портсмута остановили за превышение скорости, он отреагировал на это крайне воинственно. «Я несколько лет занимал один из высших постов в этой стране, – заявил он констеблю, – и ни разу не слышал о такой абсурдной вещи, как ограничение скорости. На вашем месте я бы не стал ничего усложнять». Другие члены привилегированной касты отказывались платить крупные штрафы на тех основаниях, что ограничение скорости – это просто «не по-английски». Водители, остановленные полицией, обычно утверждали, что не превышали скорость, другие пытались дать взятку стражам закона. Когда ни одна из этих тактик не срабатывала, автомобилисты представали перед местным судом. Среди обвиненных в превышении скорости в этот период был и премьер-министр Артур Бэлфур. Его авто-«слава» была так велика, что при обсуждении Закона об автомобилях 1903 года один парламентарий-юморист предложил не распространять на главу кабинета пункт об ограничении скорости 30 км/ч.
Автомобили воплотили в себе угрозу, которую несла городская жизнь сельской местности. В выходные машины обеспеченных горожан выстраивались возле придорожных гостиниц. В глазах местных деревенских жителей водители выглядели как пришельцы из другого мира. Они одевались в тяжелые кожаные или отороченные мехом костюмы и куртки, матерчатые кепки с козырьками и «ушами», а в плохую погоду – в резиновые «пончо». Поразительное воплощение духа новой эпохи.
Неудивительно, что в стране все возрастающих классовых противоречий машины стали символом английских «богатых бездельников». Во время дебатов об Автомобильном законе 1903 года один член парламента описывал вождение как «развлечение, которому предаются в основном состоятельные люди» и призывал администрацию Бэлфура ввести наказания для высокородных нарушителей закона, тем самым доказав, что она не представляет собой правительство «богатых, созданных богатыми для богатых». Привилегированные водители должны были сдавать экзамен и платить налоги, внося свою лепту в содержание дорог.
Конечно, такие водители составляли малочисленную группу, но какую великолепную! Лорд Нортклифф, один из первых фанатиков-автомобилистов, всячески продвигал водительскую тему в принадлежащих ему газетах. В The Times описывали машины не как «очередной предмет роскоши и развлечение для меньшинства», а как транспортное средство с потенциалом «службы обществу» и «ключевой индустрии» Англии в будущем. В число проавтомобильных инициатив Нортклиффа входило проведение черты между водителями голубой крови и нуворишами, чье поведение якобы и вызывало возмущение публики. «Число владельцев и водителей автомобилей среди неджентльменов, – писали в газете, – представляется чрезмерно большим. – Невозможно превратить деревенщину в благородного человека». Споры вокруг автомобилистов и беспокойство насчет «разжижения» джентри сливались в один поток. Ирония в том, что Нортклифф, ответственный за всю эту антиплутократскую пропаганду, сам получил дворянство совсем недавно.
Защитники нового вида транспорта утверждали, что отчеты о вызванных машинами авариях и несчастных случаях сильно преувеличивали проблему. Эта статистика, будучи частью «автопаники», гармонично вписывалась в общее наступление на богатство и привилегии. И все же критика рискованного вождения не стихала, в особенности потому, что факты подкрепляли критику. В 1909 году в Британии произошло 373 автомобильные аварии, а в 1914-м уже 1329, хотя такой рост объяснялся прежде всего безостановочным увеличением машин на дорогах.
Автомобили постепенно становились привычной частью английского ландшафта, и «автопаника» со временем улеглась. Пресса больше не преувеличивала частоту мелких аварий, а правительство радушно приветствовало владельцев авто как новый источник доходов. Машины мало-помалу прижились, так же как велосипеды до них. На улицах Лондона к личным автомобилям добавились такси, или «наемные экипажи», и наряду с личными каретами, велосипедами, конками и электрическими трамваями и омнибусами с открытым верхом пытались отстоять для себя место на дороге. Трудно найти другое время в английской истории, когда по столице колесило столько невероятно разнообразных транспортных средств и когда на ее дорогах творился такой бедлам.
Принятый либералами Закон о городском планировании 1909 года частично решил проблему отсутствия какого бы то ни было управления транспортом. И все же законодательство имело не больше влияния на дорожную неразбериху, чем на рост пригородов. Быстрый рост числа автомобилей и расползающиеся пригороды выражали дух нового века, беспокойный и помешанный на скорости. Тот же дух пропитывал многочисленные социальные реформы, стремительно проведенные либералами одна за другой, и безостановочное участие Англии в международной гонке вооружений. Всё, включая мысль и, быть может, само время, словно ускорилось после смерти Виктории и викторианства. Новую эпоху в ее сущности можно сравнить с водителем автомобиля, который не знает, куда именно ему надо, но намеревается прибыть туда в рекордно короткий срок.
10
Винтики и шестеренки
Король Эдуард VII внезапно умер посреди конституционного кризиса, пробыв на престоле всего-то девять лет. С виду крепкий 68-летний монарх болел уже много месяцев; жизнь, полная излишеств, подточила его здоровье. Поскольку его недуг не афишировался, смерть короля в мае 1910 года застала страну врасплох.
Асквит выражал чувства многих своих сограждан, когда говорил, что «потрясен» известиями о кончине Эдуарда. Толпа людей молча стояла за оградой Букингемского дворца, а к гробу монарха в Вестминстер за два дня пришло более 400 тысяч человек. Устроители похорон хотели сделать прощание как можно более демократичным, так что представители знати, желавшие отдать последние почести, вынуждены были стоять в одной очереди с простыми людьми. Англия очевидно изменилась с похорон Виктории почти десятилетие назад; толерантный и раскованный Эдуард казался своим подданным куда более досягаемым, чем его мать. Газеты прославляли почившего короля как «очень типичного англичанина, умеренного в своих вкусах и привычках», опуская тот факт, что в удовлетворении тех вкусов он умеренностью не отличался. Эдуард был первым «обыкновенным» английским монархом в глазах своих подданных. Его также можно считать одной из звезд новой культуры популярных личностей, созданной все более набирающей обороты массовой прессой. Этим можно объяснить, почему, по словам одного министра, «горе и ощущение
Новый король, Георг, был «убит горем и ошеломлен» смертью человека, которого называл «лучшим из отцов». В юности второй сын Эдуарда пошел служить на флот офицером, а после смерти своего старшего брата в конце правления Виктории стал вторым в ряду наследования, и его морская карьера внезапно закончилась. Последовали брак, дети, сжатый курс конституционной истории и поездки по империи, хотя последние два пункта Георгу отнюдь не нравились, ибо он питал отвращение к заграничной еде и не интересовался книгами.
Невысокий, с вывернутыми внутрь коленями, Георг был скромным семьянином. Характер его сложился на флоте. Несмотря на образ жизни обычного английского сквайра, мыслил и говорил он как флотский офицер – громогласно, хрипло и прибегая к соленым шуточкам. Он унаследовал голубые глаза и светлые волосы отца, но ему недоставало Фальстафовой фигуры, энергичности и добродушия Эдуарда, равно как и его страстного интереса к высшему обществу и континентальной дипломатии. Спустя считаные недели после восшествия на престол Георг велел умерить роскошное убранство Букингемского дворца; он также решил свести к минимуму щедрые публичные банкеты, поскольку они плохо сочетались с его слабым пищеварением. Георг намеревался восстановить атмосферу простоты, серьезности и семейности, характерную для английского двора времен его бабушки. Бывало, что меланхолия короля рассеивалась во время публичных мероприятий, и в близком кругу он иногда выходил из себя, но никогда не действовал импульсивно. Для внешнего мира Георг вел частный и закрытый образ жизни, занимаясь исключительно охотой и коллекционированием марок, но уже само пристрастие его к этим занятиям говорило об упрямстве и любви к порядку.
Уроки истории, прослушанные Георгом в юности, никак не могли подготовить его к политическому кризису, с которым он столкнулся после коронации. Асквит подначивал короля пригрозить консервативной палате лордов введением новых пэров-либералов, если они не примут закон, ограничивающий их же власть. Откажись Георг это сделать, и Асквит уйдет в отставку и поедет по стране. Как прирожденный тори, монарх испытывал инстинктивную антипатию к либеральному правительству; он терпеть не мог этого «проклятого» Ллойд Джорджа и рассматривал Асквита как «не совсем джентльмена». И все-таки, вопреки собственному чутью, согласился на требования премьер-министра: встать на сторону «пэров против народа» казалось слишком опасным в условиях, когда в стране все больше проявлялось неравенство. В дальнейшем Георг будет считать, что совершил ужасную ошибку, и винил Асквита в использовании его неопытности.
Ранние годы правления Георга окажутся непростыми и жаркими. Между 1910 и 1914 годами английское общество и экономика находились на грани катастрофы, а народ охватило бурление и брожение. Либеральное правительство меньшинства (и политическая система в целом) оказались бессильны перед лицом новых проблем и требований прогресса. «В 1910 году, – писал историк Джордж Данджерфилд в вышедшей в 1935 году книге «Странная смерть либеральной Англии», – огонь, долго тлевший в сознании англичан, вдруг воспылал так, что к концу 1913 года либеральная Англия превратилась в золу».
Первый из социально-политических пожаров, о которых говорил Данджерфилд, разгорелся в 1910 году в форме забастовок и распространился по стране. The Times описывала стачки как «беспримерные по характеру» из-за их охвата и интенсивности. Рабочие по всей Англии складывали инструменты. Большинство боролось за улучшение условий труда, другие требовали повышения зарплаты, уровень которой сильно упал относительно стоимости товаров. Недовольство вызывали и «новолиберальные» социальные реформы, не сумевшие сколько-нибудь значимо остановить обнищание людей. «Какой-то колдовской морок», как выразился Рамсей Макдональд, «охватил весь трудовой люд» на протяжении 1910 года. Сотни тружениц лондонских фабрик без предупреждения оставили работу и вышли на улицы. Забастовщицы кричали, пели и призывали других рабочих присоединиться к протесту.
В 1911 году количество стачек увеличилось, забастовочное движение окрепло. Конфликты разгорелись в портах, шахтах и на железной дороге. «Каждый день закрывается все больше предприятий, – писал Остин Чемберлен, сын Джозефа и лидер протекционистского крыла альянса юнионистов. – Все больше поездов сходят с рельсов. Весь аппарат жизни нации медленно останавливается». Асквит использовал похожую метафору, когда говорил о «суровом испытании для всего общественно-политического механизма». Похоже было, что общество и экономика, в норме функционировавшие независимо от контроля правительства, стоят на грани коллапса. Подавляющее большинство тред-юнионистов и парламентариев-лейбористов не хотели заменять существующий механизм на другую, социалистическую модель, но они желали, чтобы правительство действительно гарантировало рабочим более высокий процент от доходов предприятий. Государственное вмешательство, говорил Макдональд, должно происходить в интересах всего народа. Однако многие либералы считали, что подобные меры категорически противоречат подходу
Правительству Асквита пришлось импровизировать в ответ на забастовки, при этом не имея преимущества в виде парламентского большинства. Кабинет протестировал разные стратегии, претерпевшие разные виды поражения. Черчилль, получивший повышение и занявший пост министра внутренних дел в 1910 году, пытался загнать забастовщиков обратно на работу, послав против них армейские части. Когда в Ливерпуле начались бунты, солдаты открыли огонь по протестующим, и два человека погибли. Король Георг видел ситуацию «скорее революцией, чем забастовкой» и считал, что правительству следует прибегнуть к более драконовским мерам. Английская политическая элита начинала паниковать.
Когда лейбористы в палате общин раскритиковали применение правительством силы, Асквит попытался действовать законодательным путем. Один предложенный кабинетом закон гарантировал минимальное жалованье для шахтеров, другой давал право профсоюзам формировать фонды для политических целей. Этого, однако, оказалось недостаточно, чтобы утихомирить забастовщиков, включая железнодорожных рабочих. В 1911 году правительство решило разыграть свою самую сильную карту и отправило Ллойд Джорджа посредником для заключения соглашения между железнодорожниками и их работодателями. Канцлер имел славу «человека из народа» и позиционировался как его «заступник». «Он играет на людях за столом, – писал секретарь Асквита, – словно берет аккорды на музыкальном инструменте… пока не получается настоящая гармония». Искусное красноречие Ллойд Джорджа возымело действие, и соглашение было достигнуто, однако на следующий год он не смог повторить свой успех и примирить бастующих докеров и их хозяев. После этой неудачи правительство воздерживалось от прямого вмешательства в производственные конфликты, и стачечное движение продолжалось со все возрастающей интенсивностью. Теперь ежегодно вспыхивало более тысячи протестов, в которые вовлекались больше полутора миллионов рабочих – в восемь раз больше, чем это было при Эдуарде.
В долгосрочной перспективе забастовки пошли на пользу и профсоюзам, и рабочему классу в целом. Членство в профсоюзах выросло вдвое к 1914 году по сравнению с 1906-м, а рабочие начали осознавать свою силу. Вместе с подъемом Лейбористской партии стачки ясно показали правительству и правящей прослойке вообще, что место в самом низу общества, предназначенное трудовому населению в викторианской Англии, неприемлемо для рабочих нового века. Они требовали большей доли в результатах своего труда и готовы были активно действовать в случае отказа.
Второй социально-политический пожар этого периода устроили женщины, требующие избирательного права. С середины XIX века суфражистское движение добивалось расширения права голоса, надеясь, что это приведет к изменениям в плачевном положении женщин. Дамы из среднего класса викторианской Англии не могли получить высшее образование и заниматься профессиональной деятельностью, а оплату труда в тех немногих областях, где они могли реализоваться, сильно занижали по сравнению с мужчинами. Женщины из низов нанимались на фабрики в качестве работниц ручного труда с ограниченными правами либо оставались дома и рожали детей – иногда до десяти.
Требования избирательного права для женского населения с порога отвергались верхушкой викторианского политического истеблишмента, опасавшегося, что это начало конца мужской гегемонии. Эдвардианская элита тоже нисколько не сочувствовала суфражисткам. И все-таки участие женщин в политических процессах в начале XX века возросло. Дамам позволили служить в местных администрациях, голосовать на местных выборах и даже становиться мэрами. Причина, по которой женщин допустили к власти на местах, проста: там занимались исключительно хозяйственными делами, «естественной сферой деятельности» женщин. К концу правления Эдуарда у женщин из среднего класса также появился некоторый доступ к высшему образованию (хотя они по-прежнему не могли получить диплом) и некоторым профессиям, вроде учительницы или медсестры.
Многие так называемые бойкие женщины начали жаловаться на ограничение профессиональных возможностей, неравные права в браке и недостаток сексуальной свободы. Расцветающая женская уверенность в себе находила выражение в увлечении новыми динамичными видами спорта – теннисом, роликовыми коньками, велосипедами, а также через новую женскую моду. Углы и изгибы ушли прочь, им на смену пришли наряды более свободного прямого кроя; сдержанные оттенки сменились яркими цветами. Один журналист-мужчина замечал: «В викторианской Англии женщина была символом невинности, милым созданием наподобие котенка, не имеющим отношения к мирским делам. Теперь же она осознает себя и свой пол и рушит тюремные решетки обстоятельств».
Нет ничего удивительного в том, что суфражистское движение при Эдуарде стало и более обширным по охвату, и более радикальным по характеру. В 1903 году великолепный оратор Эммелин Панкхёрст вместе с дочерьми Кристабель и Сильвией основала Женский социально-политический союз. Он значительно отличался от других суфражистских организаций. «Мы решили открыть доступ в него исключительно для женщин, – заявляла Панкхёрст, – чтобы абсолютно освободиться от влияния других партий и находить удовлетворение только в действиях. “Дела, а не слова” – таков наш девиз». Когда Daily Mail насмешливо назвала их
Ко времени коронации Георга в 1910 году Женский союз накопил существенные ресурсы, увеличилось количество сестринских суфражистских обществ. Однако даже такой значительный рост движения за избирательное право не привел к какому-либо значимому влиянию на парламент. Несколько законопроектов о наделении женщин избирательным правом были последовательно внесены независимыми членами парламента, но ни один не прошел через палату общин. Некоторые завсегдатаи задних скамей открыто насмехались над идеей голосующих дам, тогда как ведущие политики той эпохи разошлись во мнениях по вопросу. Асквит полагал, что женская «сфера – это не сутолока и пыль политики, а круг общественной и домашней жизни». Его жена и дочь, вследствие аристократического происхождения не нуждавшиеся в праве голоса ради политического влияния, разделяли его презрительное отношение к «юбочной политике», и физически отстраняли протестующих суфражисток, пытавшихся пробиться к ним. Король в этом же духе клеймил суфражисток как «ужасных женщин». Впрочем, Бэлфур и Ллойд Джордж выражали осторожное сочувствие, а некоторые парламентарии-лейбористы открыто выступали в защиту женского избирательного права, хотя партия как таковая имела амбивалентную позицию по вопросу.
Поскольку палата общин не реагировала на их требования, суфражистки решили действовать напрямую. Они прерывали политические собрания вопросами из зала и совершали попытки нарушать работу парламента. 18 ноября 1910 года тысячи суфражисток вышли на площадь перед парламентом, где их встретила полиция. Черчилль велел офицерам держать протестующих подальше от парламента любой ценой, и этот приказ обернулся множественными случаями побоев, грубого обращения и арестов женщин. Панкхёрст привлекли к суду за подстрекательство к мятежу, но она в итоге превратила процесс в трибуну, где анатомически препарировала бессмысленный и бестолковый отказ правительства дать женщинам избирательное право. События Черной пятницы и его последствия обеспечили суфражисткам поддержку по всей стране.
Начиная с 1911 года движение приобрело более воинственный характер. Активистки поджигали почтовые ящики, приковывали себя цепями к оградам, разбивали окна магазинов и мужских клубов, уничтожали уличные клумбы и резали обивку мягких сидений в вагонах поездов. Они рисовали граффити на общественных зданиях и портили картины, где женщины представали объектами мужских желаний. Не все суфражистки одобряли подобную тактику, но Панкхёрст была убеждена, что насилие – единственный способ. С 1913 года суфражистки начали устраивать поджоги, подпалив в общей сложности 350 зданий за полтора года в ходе скрупулезно организованной кампании. Лидеры движения выдавали поджигательницам инструкции и горючие материалы, а те изготовляли примитивные бомбы и оставляли их в значимых общественных местах. Некоторые приспособления так и не взрывались, другие же причиняли зданиям немалый ущерб – в том числе дому Ллойд Джорджа.
4 июня 1913 года Эмили Дэвисон подарила кампании суфражисток самый мощный символ движения. Выбежав на скаковой круг во время скачек на Эпсом Дерби, она попала прямо под копыта лошади, принадлежавшей королю Георгу, и через четыре дня умерла в больнице. Некоторые историки предполагают, что она планировала зацепить на сбруе флаг суфражисток, но есть и серьезные подозрения, что она просто жаждала мученичества. «Вновь разыграть трагедию распятия для грядущих поколений, – писала Дэвисон в одной газетной заметке, – это последняя, непревзойденная жертва Милитантки». Сразу после смерти Дэвисон суфражистки объявили ее мученицей; на похороны пришло более 50 000 человек.
Слабое либеральное правительство вновь оказалось на нехоженой территории; как и в предыдущем случае, чутье подсказывало им ответить силой. Асквит посадил в тюрьму около 1000 активисток, отказав им при этом в статусе политзаключенных. Это заставило многих из заключенных женщин объявить голодовку. Боясь, что, умерев в тюрьме, они тут же станут народными святыми, правительство настояло, чтобы их привязывали к стулу и насильно кормили через трубку, вводимую в нос и горло.
Такое обращение с арестантками вызвало ярость в обществе. Недавно избранный от лейбористов Джордж Лансбери сказал Асквиту в палате общин: «Вы не достойны даже презрения… вы войдете в историю как человек, пытавший невинных женщин». Премьер-министр, как всегда, ответил на критику законодательно, совершенно так же, как в случае с недавними забастовками. Он провел закон, который запрещал насильное кормление в тюрьме и разрешал временно отпускать ослабленных голодающих домой для восстановления здоровья, чтобы затем вернуться и отбывать срок дальше. Закон получил прозвище Акт «Кошки-мышки», что как бы намекало на пристрастие котов к играм с будущей жертвой, а либералы дополнили его контрпропагандистской кампанией. Суфражистки изображались в прессе не как массовое движение с популярной политической повесткой, а в карикатурном виде – как малочисленная группка богатых, неуравновешенных, эксцентричных дам, намеренных ниспровергнуть закон и порядок.
Часть историков ратует за то, что действия правительства в краткосрочной перспективе оказались эффективны: к началу 1914 года воинственность суфражисток существенно угасла. В то же время правительственные репрессии вызвали много сочувствия к суфражисткам, не говоря уже о том, что они обеспечили их делу бесценный общественный резонанс. С современной точки зрения в глаза бросается именно жестокость и близорукость либералов. «Те, кто будут изучать историю движения, – предсказывала Эммелин Панкхёрст, – подивятся слепоте, которая заставила правительство упрямо сопротивляться такой простой и очевидной мере справедливости».
11
Оранжевая карта
Репрессивный ответ правительства на требования суфражистского движения подпитывал в основном мужской шовинизм, но кроме того, немалую роль мог сыграть тот факт, что женщины затеяли свою кампанию в период беспрецедентного социального хаоса, когда сформированная меньшинством администрация Асквита постоянно чувствовала себя в осаде. Между 1910 и 1914 годами по всей стране гремели забастовки, а в 1912-м третий пожар эпохи разгорелся в Ирландии.
Ирландия входила в Соединенное Королевство Великобритании и Ирландии номинально наравне с Англией, но
Ни Уния 1800 года, ни колониальная администрация не снискали любви ирландского народа, и то же можно сказать о собственно деятельности властей – карательной в любой области – на протяжении всего XIX века. Три десятилетия ушло у Британии на то, чтобы выполнить обещание и отменить законы против папистов и нонконформистов, дискриминирующие католическое большинство населения. Реакция правительства на неурожай картофеля в 1840-х, повлекший более миллиона смертей от голода и болезней и вынудивший еще один миллион человек эмигрировать, была и некомпетентной, и безразличной, чтобы не сказать – откровенно жестокой. В первой половине XIX века большинство населения Ирландии поддерживало движение Дэниела О’Коннела за отмену Унии, а во второй половине столетия поставляло в Вестминстер членов парламента, агитировавших за ирландское самоуправление.
После выборов 1910 года либеральное правительство меньшинства напрямую зависело от голосов Ирландской парламентской партии (ИПП), возглавляемой Джоном Редмондом. Редмонд выставил ценник за поддержку: он настаивал на автономии Ирландии внутри Унии через организацию парламента в Дублине для решения «местных» вопросов. Либеральное правительство согласилось на сделку как по принципиальным, так и по прагматическим соображениям. Партия выступала за введение самоуправления в Ирландии с тех пор, как в 1885 году идеей проникся Гладстон; он же сделал ИПП своими союзниками. Две попытки Гладстона провести закон о самоуправлении – в 1886 и 1893 годах – саботировала консервативная палата лордов, но теперь, когда Парламентским актом 1911 года лорды лишались права вето, задача облегчалась. В 1912 году Асквит объявил о намерении правительства вынести на обсуждение третий законопроект о самоуправлении Ирландии.
Однако протестанты Ольстера, сторонники Унии, вместе с горсткой парламентариев-лоялистов[30] в Вестминстере рьяно противились предложенному законопроекту, аргументируя это тем, что самоуправление позволит католическому большинству задавить их. Сопротивление было особенно сильным в четырех северо-восточных графствах Ольстера, где большинство населения составляли протестанты. Они защищали Унию, гарантировавшую им экономическое и политическое господство в регионе и подпитывающую их культурную и религиозную идентичность. Некоторые из них происходили от английских и шотландских поселенцев, прибывших в Ирландию в ходе британской колонизации острова в XVI–XVII веках, когда земля отчуждалась во имя протестантского господства[31].
Ольстерские сторонники Унии в парламенте имели решительного и харизматичного лидера в лице Эдварда Карсона, фанатично ненавидевшего идею самоуправления, но что действительно обеспечивало им влияние в Вестминстере, так это поддержка консерваторов. Альянс тори и ирландских лоялистов уходил корнями в 1886 год, когда первые выступили против Гладстона и его законопроекта, несмотря на то что раньше благоволили идее самоуправления в Ирландии. Стремясь низвергнуть либеральное правительство, консерваторы решили, как выразился Рэндольф Черчилль, «разыграть оранжевую карту» (отсылка к Оранжевому ордену, созданному в Ольстере в 1795 году для защиты протестантского господства в регионе). В последующие годы тори разыгрывали эту карту не однажды. В 1890-х они противостояли второму законопроекту Гладстона о самоуправлении и заключили официальный союз с ольстерскими лоялистами в обеих палатах парламента. В начале XX века альянс сплотился еще больше. В атмосфере страха перед возможным развалом империи, вызванного Бурской войной, многим консерваторам претила сама идея дать Ирландии любую степень автономии: по словам Остина Чемберлена, «корень проблемы» заключался в том, что Ирландия как нация могла в один прекрасный день выйти из Унии и из состава империи, тем самым подорвав самые ее основы. К тому же политическое положение консерваторов после поражения на выборах 1906 года и Парламентского акта 1911 года было весьма хрупким. Разделенные по вопросу о Таможенной реформе, не способные сгенерировать привлекательные для общества идеи и потерявшие право вето в верхней палате, тори жаждали объединиться хоть под каким-то резонансным лозунгом. В этой ситуации они не устояли перед искушением вновь разыграть оранжевую карту, хотя это и грозило еще большим религиозным расколом в Ирландии.
Вряд ли стоит считать совпадением, что именно в это время в рядах тори выделяется твердолобый сторонник Унии ольстерско-шотландского происхождения. Быстрое возвышение Эндрю Бонар Лоу, самоучки и самостоятельно сделавшего карьеру бизнесмена, можно отчасти списать на его пылкий лоялизм, но нельзя сбросить со счетов и яркие выступления в палате общин. Как сказал один член парламента от консерваторов, прямолинейный стиль Лоу напоминал «работу искусного клепальщика: что ни удар, то вбитый гвоздь». Асквит подмечал, что стиль этот к тому же включал новаторские идеи, а именно – использование оскорблений и сарказма: он презрительно клеймил либеральный кабинет как «свору картежников» и «свиней». Воинственная риторика, равно как его протекционистские взгляды и имперский энтузиазм, включавший восприятие Ирландии как неотъемлемой части империи, делали его очевидным наследником Джозефа Чемберлена.
Поделиться книгой: