Помоги проекту - поделись книгой:
В 1920-х годах нападки на женскую независимость продолжились. Законы, где женщины упоминались особо, имели выраженную тенденцию рассматривать их как жен и матерей и касались в основном материнства и вдовства. Запрет на брак, введенный для таких занятий, как государственная служба и преподавание, поставил многих женщин, во время войны занятых в этих сферах, перед выбором – работа или семья, причем им недвусмысленно намекали, что лучше избрать последнее.
Однако ветераны феминистского движения не дремали и защищали молодое поколение от подобной пропаганды. Британская писательница Ребекка Уэст объясняла своим младшим «сестрам»: «женщина, не понимающая, что в силу принадлежности к своему полу она живет в осажденном городе, просто дура, заслуживающая потерю всех привилегий (а она их непременно потеряет), завоеванных для нее более твердохарактерными сестрами». Под покровительством старой гвардии молодые женщины могли вести уверенный и независимый образ жизни, невзирая на гегемонию мужчин. Самоуверенность девушек этого десятилетия казалась современникам такой радикальной, что им дали особое прозвище: «флэпперы»[39]. В Викторианскую эпоху так называли несовершеннолетних проституток; в эдвардианской Англии термин применяли к девицам, обожавшим модные танцы. Послевоенная «флэппер» – это молодая, живая и сексуально раскрепощенная девушка. К началу 1920-х этот термин включал все вышеперечисленное и много больше: юность, пренебрежение к стереотипам, импульсивность, независимость, сексуальную неортодоксальность, гедонизм, самоуверенность, резвость, страсть к моде и подражание мужскому миру.
Мужчины средних лет произносили слово «флэппер» с интонацией сурового осуждения. Один доктор по имени Р. Мюррэй-Лесли в публичной лекции порицал «этот вид социальных бабочек… фривольных, безответственных, разнузданных, чуть не голых, джазующих “флэпперов”». Демография, однако, не помогала этой мужской критике: женщин теперь было больше, чем мужчин, особенно среди молодежи. Да и сам дух времени благоприятствовал флэпперам. В 1920-х годах молодежь стремилась залить алкоголем и затанцевать саднящие воспоминания о войне, а что до стариков, которые ввязались в эту мясорубку, то над ними насмехались, их игнорировали и критиковали. Молодые женщины гордо приняли новое прозвище и использовали его по отношению к себе и «сестрам».
Некоторая часть флэпперов происходила из низов среднего класса. Секретарши, официантки, журналистки, администраторы, учительницы и продавщицы усердно трудились днем и кутили по ночам. Многие из этих «карьеристок» вполне могли вести независимую от семьи жизнь. Их доходов редко хватало на отдельное от родителей жилье, но они настаивали хотя бы на отдельном ключе, чтобы самостоятельно возвращаться домой после «ночной гулянки». Однако взгляд писателей и журналистов 1920-х годов притягивали в основном эмансипе, происходящие из верхнего слоя среднего класса или высшего общества. Героиня романа Ивлина Во «Мерзкая плоть» (1930) Нина Блаунт, дочь состоятельного полковника, – прекрасный архетипичный пример. Когда ее спрашивают, не «возражает» ли она против соблазнения, она отвечает «да нет, это оченно даже приятно»[40]. Последовавший за этим диалогом сексуальный опыт, вероятно, оказался не слишком впечатляющим, если судить по сделанной позже Ниной ремарке: «Столько глупостей придумали об этой физической любви. По-моему, у зубного врача и то приятнее».
Секс был излюбленной темой разговоров среди флэпперов. «Мы говорим обо всем, – писала одна молодая дама в журнале Eve, – никакая эмоция и никакой опыт не кажутся нам невозможными или неприличными». Феминизм подпитывал и пробуждал подобное поведение. Феминистки 1920-х призывали сестер прибегать к контрацепции, чтобы избежать бесконечных родов, домашних обязанностей и нехватки средств. Контрацептивы также позволяли женщинам исследовать свое влечение, вкусы и потенциал удовольствия. Интеллектуалка Дора Рассел описывал секс как «вещь достойную, прекрасную и несущую женщинам наслаждение»: «даже без детей, даже вне брака», физическое удовольствие возможно для всех. Самой заметной фигурой этой пропагандистской кампании была Мэри Стоупс. Она основала в Лондоне клинику контроля рождаемости и распространяла знания о предохранении через свою книгу «Любовь замужем», ставшую бестселлером сразу после публикации в 1918 году. Стоупс призывала женщин смотреть на себя как на нечто большее, чем «пассивный инструмент [для удовлетворения] мужских потребностей» и исследовать сексуальное удовольствие как имеющее «высочайшую ценность» само по себе.
Эта революция свершалась без явно выраженной цели или идеологии, просто флэпперы на свой лад применяли феминизм на практике. Журналисты писали, что появляться без сопровождения на публике с мужчиной, а уж тем более встречаться с ним наедине для юной девицы абсолютно неприемлемо. При этом у них не хватало духу назвать вслух чудовищные последствия таких внебрачных связей: газеты писали о растущем количестве незамужних беременных женщин, используя эвфемизм «в определенном положении». Отцы предостерегали дочерей от опасностей блуда, пьянства и поздних гулянок. Девушек запугивали историями о том, что каждый четвертый лондонский таксист участвует в торговле людьми; пассажир не мог сбежать из салона такого автомобиля за неимением ручек на дверцах такси в салоне.
Презрев всю эту пропаганду, флэпперы вечерами отправлялись на улицы английских городов в поисках места, где можно потанцевать. Девушек из высшего общества и из верхних слоев среднего класса компаньонка или шофер привозили на занятия в отелях или на частные уроки, а их товарки с более низких уровней социальной лестницы шли пешком или ехали на трамвае на открытые уроки в городских ратушах. Под аккомпанемент фортепиано учитель помогал освоить фигуры самых популярных тогда танцев. Джайв, уанстеп, блэк-боттом, линди хоп, шимми, варсити драг и быстрый фокстрот – все они побывали на пике популярности за это десятилетие; а с 1925 года повсюду танцевали чарльстон, охарактеризованный одной возмущенной газетой как «уродский, дегенератский и негроидный».
Большинство новых танцев приходило из Соединенных Штатов и отличалось энергичностью, весельем и неформальностью. В отличие от довоенных вальсов блэк-боттом могли танцевать все – ни место, ни одежда не имели значения. Демократичные танцы для эры расцветающей демократии. Некоторые из модных движений привезли американские солдаты, ненадолго задержавшиеся в Англии после войны; другие молодежь заимствовала из американских фильмов, выходящих в прокат по всей стране. Их называли рег-танцами, поскольку они исполнялись под регтаймовые фортепианные мотивы или попросту джаз – ту музыку, которая и определила десятилетие. Самим словом «джаз» – а это креольский эвфемизм для секса – описывались многообразные музыкальные формы с синкопированным ритмом, периодическими импровизациями и свободным приподнятым настроением. Американские группы вроде Original Dixiland Juzz Band выступали в английском Palais de Dance[41], открытом в 1919 году на территории лондонского округа Хаммерсмит. За пределами Лондона специально построенные танцевальные клубы появятся чуть позже.
Флэпперы танцевали ночь напролет и на частных вечеринках. Хозяйка из высшего общества приглашала друзей, часто всего за несколько часов, и после ужина гости танцевали под регтайм. Если не удавалось раздобыть музыкантов, годился граммофон (к тому времени они стали существенно дешевле и компактнее); в отсутствие граммофона довольствовались радио. За происходящим на вечеринках присматривали компаньонки, известные как «танцевальные матери» (а на языке молодежи – «будильники» и «огнетушители»).
Другим центром притяжения танцевальной «тусовки» в тот период стали ночные клубы, открывавшиеся по всему Лондону, несмотря на регулярные преследования по Закону о защите королевства 1914 года. Этот акт, давший правительству на время войны широкие полномочия в отношении общества и культуры, позволял закрывать развлекательные заведения в случае, если они служили «аморальным» целям. Все это придавало ночным клубам флер незаконности, подкрепляемый сообщениями об оргиях, которые якобы происходили внутри. В андеграундных клубах (например, «43» на Джерард-стрит в Сохо, подверженного частым облавам полиции) флэпперы веселились с аристократической богемой, криминальными авторитетами, студентами Оксбриджа и знаменитыми спортсменами. Заведением владела великая и ужасная ирландка Кейт Мейрик – вплоть до того, как ее поймали с поличным на продаже алкоголя без лицензии и отправили в тюрьму на полгода. Нимало не смущенная этим, она, отсидев срок, открыла новый клуб со стеклянным танцполом – Silver Slipper, «Серебряный башмачок».
Ночные клубы предоставляли флэпперам и иные удовольствия – коктейли и сигареты. Впервые женщины курили на публике и даже выставляли это напоказ, используя нарочито длинные мундштуки. Коктейли же рассматривались многими как самое романтическое проявление эпохи; в моду по очереди входили «Мартини», «Манхэттен», «Бронкс» и «Белая леди». Некоторые заведения предлагали новый вид развлечений – кабаре, развлекательную программу с музыкой, танцами и песнями, причем артисты могли выступать как на сцене, так и перемещаясь между столиков.
Флэпперы не смогли бы танцевать излюбленные танцы, заниматься теннисом, кататься на велосипеде или на заднем сиденье мотоцикла в довоенных нарядах с кружевами, пуговицами и тугими поясами, стесняющими и дыхание, и движение. Простота, легкость и комфорт – вот что требовалось, и «маленькое черное платье» Коко Шанель (1926 год) недаром стало символом эпохи. Вместе с простотой пришла и дешевизна: платья теперь шились дома всего из какого-нибудь погонного метра материи, а если взять вискозу или искусственный шелк, то удавалось еще и здорово сэкономить.
Впервые в истории женщины стремились иметь мальчишескую фигуру: без выраженной талии, с плоской грудью и худыми бедрами и ягодицами. Не у всех получалось с легкостью добиться желаемой андрогинной внешности; многие флэпперы садились на диеты, прибегали к массажу, плаванию и гимнастике, другие же полагались на одежду, придающую им более подтянутый юношеский вид. Когда-то девушки туго затягивали корсеты, чтобы подчеркнуть бюст, теперь плотные лифы и бюстгальтеры сдавливали и уплощали грудь. Широкие, свободные цилиндрические платья, а также мешковатые штаны совершенно скрывали талию, а заодно и бедра. Надевая брюки, иные флэпперы как бы ссылались на униформу фабричных работниц военного времени; одежда служила способом выражения социальной и политической эмансипации. Заявляя об удовольствии, которое доставлял им секс и телесность вообще, флэпперы прибегали к другому стилю: короткие безрукавные платья, часто с глубокими вырезами спереди и сзади. На протяжении десятилетия юбки становились все короче.
«В период войны и социальной нестабильности, – писал один эксперт по моде, – женщины просто не могли устоять перед искушением подстричь волосы». На короткую стрижку часто водружали модную сенсацию эпохи – шлемоподобную шляпку-колокол, породившую десятки разновидностей, заполонивших магазины. Кто-то из флэпперов надвигал их очень глубоко, по самые брови, но девушки с макияжем, напротив, сдвигали их вверх, чтобы все видели тушь и карандаш вокруг глаз. Косметические трюки придавали девушкам необходимый для вечеринки вид: среди самых популярных числились «неземной» и «оголодавший». Флэпперы, предпочитающие образ маленьких хулиганистых девочек, красили губы в форме «лука купидона». Повсеместное использование косметики – еще один дерзкий жест эпохи; до войны макияж ассоциировался преимущественно с проститутками и актрисами.
С новой модой в одежде пришла и новая мода в языке. Выражая одобрение, флэппер могла сказать «джаз» (jazz), «пчелиные коленки» (bee’s knees; высший сорт) или «кошачье мяу» (cat’s meow; лапочка); негатив передавался эпитетами «викторианский» (Victorian), «душный» (stuffy) или «барахло» (junk). Занудные мужчины назывались «наволочками» (pillow cases), а молодые люди, которых любая девушка могла «одолжить» (borrow) на вечер, – «зонтиками» (umbrellas). Жадных до новых впечатлений женщин с восхищением именовали «печенюшками» (biscuits), а если девушка уводила парня у другой, то становилась «штрейкбрехером» (strikebreaker). В подобной лексике нетрудно уловить отзвуки самоуверенности и непочтительности молодых женщин послевоенной Англии.
15
Часы останавливаются
Закон о народном представительстве 1918 года так и не дал избирательное право всем женщинам, но тем его недостатки не исчерпывались. В нем также не довели до ума принцип «один человек – один голос» по месту проживания: около полутора миллионов мужчин из среднего класса могли проголосовать дважды, воспользовавшись университетским избирательным участком и участком по месту расположения их бизнеса. Закон не предусматривал пропорциональной системы выборов, вместо этого закрепляя старую мажоритарную формулу, по которой преимущество всегда на стороне «раскрученных» партий. Неизменность системы порождала чувство разочарования и крушения надежд среди английских избирателей. Какой смысл голосовать за предпочитаемую партию, если у нее нет никаких шансов на данном избирательном участке?
При всех этих недостатках избирательный закон 1918 года совершил революцию, увеличив электорат в три раза – до 21 миллиона человек. Большая часть мужчин из рабочего класса впервые получила свою долю общественных «акций» через право голоса. Как и в случае с женщинами старше 30 лет, избирательное право для мужчин низкого социального происхождения рассматривалось многими политиками как достойное вознаграждение за их огромный вклад в победу как в тылу, так и на Западном фронте. Заодно признавались статус и мощь, которых достигли профсоюзы и Лейбористская партия в военные годы, – прагматичная уступка политической элиты, опасавшейся возвращения довоенных производственных конфликтов.
Последствия включения в электорат 14 миллионов рабочих мужчин и женщин не заставили себя долго ждать; Ллойд Джордж объявил о выборах сразу после подписания мирного договора. Официально он стремился получить народное одобрение на переговоры по долгосрочному послевоенному урегулированию международных отношений, а также на реализацию программы экономической и социальной реконструкции. Однако для выборов имелись и чисто политические причины. Ллойд Джордж хотел извлечь как можно больше выгоды из своей репутации «человека, выигравшего войну» и премьер-министра, способного, по словам Черчилля, «справляться с делами». Единственная проблема заключалась в том, что теперь за ним не стояла единая сильная партия. Лишь половина либералов в палате общин поддерживала его в 1918 году, остальные держались за Асквита в принципиальной, хоть и безнадежной оппозиции. Премьеру также недоставало последовательной политической программы, ведь военный опыт разнес традиционный либерализм в хлам.
Но прославленный политик-наладчик вскоре придумал решение: продлить жизнь общенациональной коалиции в мирное время и под его руководством. Ллойд Джордж полагал, что привычные линии фронта между партиями стерлись во время войны, притупившей остроту противоречий вокруг свободной торговли и протекционизма, джингоизма и антиимпериализма, государственного вмешательства и частного предпринимательства. Он надеялся, что на смену старой политике интересов кланов и классов пришла политика консенсуса и что ему суждено председательствовать над межпартийной средой. Юнионисты согласились на этот план, главным образом из-за несокрушимого авторитета Ллойд Джорджа. В партии не нашлось лидера, который смог бы тягаться с премьером по популярности, а способность тори как-то привлечь новых избирателей из числа рабочего класса тоже вызывала сомнения. Кроме того, многие консерваторы видели здесь шанс окончательно уничтожить Либеральную партию, вогнав клин между либералами, поддерживающими коалицию, и сторонниками Поддатого.
Лейбористы отклонили предложение войти в коалицию, предпочтя самостоятельную кампанию. Они чувствовали себя уверенно: в электорат вошли широкие слои рабочего класса, сама партия во время войны выросла вдвое (до 3 миллионов), ее положение приобрело устойчивость, а членство в профсоюзах увеличилось до 8 миллионов человек. Рост денежных взносов дал лейбористам ресурсы на расширение своего Национального исполнительного комитета и создание сети партийных ячеек по всей стране. Все внушало лейбористам оптимизм – и их недавнее участие в правительстве, и очевидный закат либералов, и то, что страна согласилась на введение социалистической экономики в военное время.
Они также считали, что смогут использовать захлестнувший Англию послевоенный радикализм. Люди жаждали построить новое, лучшее общество и больше не допускать развязывания капиталистических и империалистических конфликтов. Джордж Оруэлл писал в романе «Глотнуть воздуха»: «Наглядевшись на жуткий, идиотский кавардак, ты переставал воспринимать систему чем-то вечным и безусловным… Ты уже видел – сплошная хренотень»[42]. Похожие взгляды, вероятно, и спровоцировали протесты и волнения во время празднования Дня перемирия в 1919 году, организованного правительством для сплочения нации. В Лутоне толпа ворвалась в здание городского совета и сожгла его. Национальные лидеры встревожились. Как заметил видный придворный лорд Эшер, «монархию и ее стоимость теперь придется оправдывать в глазах измученного войной и голодного пролетариата, наделенного к тому же огромным преимуществом в виде избирательного права».
Лейбористам хватало смелости формулировать радикальные политические предложения: национализация железных дорог, рабочий контроль над промышленностью и требование к капиталу погасить государственный долг. Профсоюзные лидеры и члены парламента от лейбористов полагали, что раз мужчины из рабочего класса несли обязательную воинскую повинность, то «общее богатство» среднего и высшего классов тоже должно «выполнить обязательную повинность и понести расходы по финансовым обязательствам, возникшим из-за конфликта». Партия также решила открыто заявить о своей социалистической сути, принципиально иной, чем у их соперников либералов. В пересмотренной программе 1918 года она публично обещала «работникам ручного и умственного труда все плоды их занятий и максимально справедливое их распределение… на основании общего владения производительными средствами и контроля над каждой отраслью промышленности и услуг».
Упоминание здесь людей «умственного труда» говорит о попытке привлечь на свою сторону представителей среднего класса и интеллигенцию, до войны одобрявших реформистские либеральные кабинеты. Принятие в качестве официальной доктрины социализма, интернационального надклассового учения, присущего не только рабочему классу или тред-юнионам, означало, что лейбористы стремятся дистанцироваться от профсоюзов и расширить свою социальную базу. Рамсей Макдональд проповедовал расплывчатый и поступательный социализм, скроенный по мерке «среднего сегмента», радикализированного войной, «ядром» которого был «разумный мастеровой и состоятельный интеллектуал». И все же обручение рабочей партии с социализмом, пусть и осторожное, сделало ее мишенью для нападок справа и из центра. В предвыборной кампании 1918 года приятели Ллойд Джорджа из консервативной прессы распустили слух о том, что лейбористы готовят социалистическую революцию; а сам премьер-министр утверждал, что «лейбористской партией руководят крайние пацифисты и большевики». Однако это не заставило их отказаться от социалистических убеждений; они твердо верили, что политический центр тяжести сместился влево.
Общенациональная коалиция выиграла выборы с огромным отрывом; из 700 мест нижней палаты 500 ушло к юнионистам и либералам, получившим письма с поздравлениями от Ллойд Джорджа и Лоу. К восторгу премьера, потерял свой мандат и Макдональд – прямое следствие сработавших антипацифистских выпадов Ллойд Джорджа. Такими результатами народ от души благодарил премьера за героические свершения во время войны и выражал поддержку его планам по восстановлению страны. Победу на выборах обеспечили обещания лучшего будущего и вера электората в то, что Ллойд Джордж и его союзники-юнионисты выполнят их. Молодые члены коалиции вроде Невилла Чемберлена (второго сына Джозефа и единокровного брата Остина), занимая свои места в парламенте, клялись «сделать Англию лучшим местом для жизни, тем самым выказав признательность всем, кто сражался и погиб за нее».
Результаты выборов, однако, дали Ллойд Джорджу повод не только для торжества, но и для беспокойства. Впервые голосовавший рабочий класс очень серьезно поддержал лейбористов: 2,5 миллиона собранных ими голосов увеличили их долю в общенациональном масштабе с 6 до 21 %, хотя мажоритарная система не позволила этим достижениям превратиться в парламентские места. И все же рабочая партия значительно преуспела, введя в парламент 60 своих членов против 40 в 1910 году. Лейбористы обернулись могучей национальной силой и самой крупной отдельной партией оппозиции. Тем временем практически на всех избирательных участках Ирландии за пределами четырех лоялистских графств на северо-востоке победу одержала ультранационалистическая Шинн Фейн, сменившая Ирландскую парламентскую партию в качестве официального политического рупора страны. Многие из избранных в парламент членов Шинн Фейн отбывали тюремное заключение; и все представители движения отказались занять места в Вестминстере, принести клятву британской монархии и вообще признать право британского парламента вмешиваться в дела Ирландии. Вместо этого политики из Шинн Фейн организовали свой парламент в Дублине, Dáil Éireann. Правительству Ллойд Джорджа предстояло разрешить еще более острый «ирландский вопрос», чем тот, с которым столкнулся Асквит до войны.
Закат ИПП лишил либералов традиционной поддержки ирландских скамей – одна из причин, почему выборы 1918 года оказались смертным приговором для Либеральной партии. Официальные «поддатники» заняли всего тридцать шесть мест, а сам Асквит проиграл выборы в Восточном Файфе. Либеральные сторонники коалиции получили 127 мандатов, автоматически став младшим партнером в коалиции, где преобладали тори. В нижней палате доминировали юнионисты (382 человека) и в теории могли в любое время сформировать правительство без Ллойд Джорджа. Их гегемония прямо отразилась в сформированном им кабинете: Лоу назначили лордом – хранителем печати и лидером палаты общин, Остина Чемберлена – канцлером, а Бэлфура – министром иностранных дел.
Юнионисты провели великолепный маневр. Они привлекли к себе новых избирателей из рабочего класса, подняв на щит блистательного либерала и героя войны. Им также удалось заполучить существенную часть женских голосов, установив тем самым прочные отношения с женской частью электората, которые будут длиться весь XX век. Более того, консерваторы использовали и усугубили раздоры среди либералов и незаметно заняли их место как неофициального представителя бизнеса. Многие из 260 новых парламентариев происходили как раз из среды людей, добившихся всего своим трудом, и большая их часть восседала на скамьях юнионистов. Эти-то новоприбывшие, по знаменитому описанию Стэнли Болдуина – «бездушные люди, которые, судя по их виду, неплохо нажились на войне», на самом деле сменили аристократов в качестве источника жизни Консервативной партии. Всего дюжина титулованных наследников прошла в нижнюю палату на выборах 1918 года, а в кабинете министров лишь четверо из 22 принадлежали к знати.
Ллойд Джордж питал надежду, что эти выборы возвестят приход новой политической эры коалиционного согласия, но парламент, собравшийся в самом начале 1919 года, оказался таким же разномастным, как всегда. Приветствуя его, премьер-министр увидел «с одной стороны Совет тред-юнионов, а с другой – Ассоциацию торговых палат»: лейбористы представляли первый, юнионисты вторую. Чьи же интересы защищали либералы на оставшихся скамьях?
Несмотря на изолированное положение во главе кабинета, дела у Ллойд Джорджа поначалу шли хорошо. При помощи характерной смеси лести и буллинга он утвердил свое начальствующее положение над коллегами-юнионистами и умудрялся решать многое в обход своих министров – совсем как во время войны. Он также игнорировал парламент, предпочитая лично и напрямую заниматься проблемами по мере их появления.
Битва за умиротворение внутреннего фронта началась успешно. Эпидемия гриппа, унесшая жизни около 200 000 британцев уже после прекращения военных действий, постепенно сошла на нет. Шаг за шагом «демобилизовались» продуктовые запасы; талоны на мясо, сахар и масло отменили. Политические, социальные и производственные волнения, которых со страхом ожидали многие в правительстве, так и не происходили – Закон о народном представительстве 1918 года утолил жажду реформ, а послевоенная экономика расцветала. Война вызвала экономический скачок за счет крупных государственных инвестиций, а инфляция подстегивала промышленность и сельское хозяйство. Армия трудящихся увеличилась после возвращения солдат с фронта, но растущая экономика вобрала их всех, и число безработных редко превышало один миллион (впрочем, 750 000 женщин, уволенных с предприятий, чтобы освободить место вернувшимся мужчинам, в этих подсчетах не учитывались вовсе). Экономический бум продолжился и после войны, поддерживаемый щедрыми тратами граждан, экономивших средства во время конфликта, а также «новых людей», сделавших на нем огромные состояния. Дефицит товаров провоцировал рост как цен, так и жалованья; это побуждало общество расходовать больше, что, в свою очередь, еще больше увеличивало зарплаты и доходы.
Правительство Ллойд Джорджа не отставало от населения по расточительности, пытаясь внедрить его проекты реконструкции. В 1918 году Закон об образовании зафиксировал новый возраст окончания школы – 14 лет. На следующий год прошел Закон об обеспечении жильем – государство брало на себя обязательства по расселению рабочего класса. Пока экономика процветала и ни бизнесмены, ни владельцы состояний не ощущали налогового бремени, юнионисты позволяли премьер-министру расточительство на общественные нужды.
Ллойд Джордж оптимистично смотрел на свои перспективы и во внешней политике. В январе 1919 года он отправился в Версаль, где победившие союзники должны были продиктовать условия мира потерпевшим поражение центральным державам. Премьер-министр уверенно рассчитывал на долгосрочный мир на благоприятных для Британии условиях. Его цель заключалась в том, чтобы предотвратить агрессию Германии в будущем, не подорвав ее значения как противовеса Советской России на континенте. Большая часть сугубо британских целей была достигнута еще до конференции. Флот Германии уничтожили сразу после подписания мира, а отобранные у нее колонии с молчаливого согласия всех союзников разделили между победителями. Британская империя по факту приобретала свыше 5 миллионов квадратных километров территорий в Африке, Палестине и Месопотамии, вобрав в себя 13 миллионов новых подданных. Так что в Версале Ллойд Джордж вполне мог позволить себе великодушие.
Кроме того, премьер-министр Британии стремился укрепить близкие отношения с Соединенными Штатами, возникшие на последних стадиях войны. С этой целью он поддержал план из 14 пунктов, предложенный президентом США Вудро Вильсоном и призванный стать основой мирного урегулирования. Один из пунктов предполагал самоопределение народов, ранее входивших в состав Османской и Австро-Венгерской империй. Вильсон и Ллойд Джордж рассчитывали, что новые государства изберут гармоничный либерально-демократический путь развития и окажутся достаточно сильными, чтобы противостоять влиянию Германии и России. Еще два пункта должны были ликвидировать потенциальные причины новой войны: сокращение вооружений во всех странах и «общее объединение наций» в «целях создания взаимной гарантии политической независимости и территориальной целости как больших, так и малых государств». Все надеялись, что такая организация заменит силовую дипломатию, нестабильную по самой своей сути.
В германском вопросе Ллойд Джордж разделял стремление Вудро Вильсона сдержать французскую жажду мести. Франция твердо намеревалась сократить границы Германии и заставить ее выплатить кабальные репарации, тогда как Британия и Штаты настаивали на том, чтобы ослабить, но не разорять Германию и не создавать условия для будущих международных раздоров. Когда французы предложили отторгнуть от Германии Рейнскую зону и создать там независимое государство, им резко отказали, а когда назвали непомерную сумму репараций, Ллойд Джордж уговорил их отсрочить определение окончательной цифры.
В этих вопросах Британия и США смогли послужить неким стопором, но французы отомстили Германии другими способами. Версальский договор, подписанный в июне 1919 года, возвращал Франции Эльзас и Лотарингию, отошедшие к Германии 40 годами ранее, и позволял французским войскам занять богатый полезными ископаемыми Саарский регион. Немецкий город Данциг (Гданьск) объявлялся свободным государством. По условиям договора Германия теряла 13 % своей довоенной территории и 10 % довоенного населения; немецкая армия сокращалась до 100 000 человек в сухопутных войсках и 15 000 во флоте. Германию также заставили подписать «статью об ответственности за развязывание войны», в которой на нее прямо возлагалась вина за все потери и весь ущерб, причиненный конфликтом. Германское правительство рассматривало эту статью как оскорбление и ложь, а один немецкий государственный деятель и вовсе назвал договор «продолжением войны другими способами». Следующие десять лет именно на Версальском договоре сконцентрируется народный гнев немцев, который найдет свое выражение в поддержке ультранационалистической партии наци.
Не только сами немцы считали соглашение слишком жестким. Экономист из Кембриджа и представитель казначейства Джон Мейнард Кейнс полагал, что огромные репарации неблагоразумны, поскольку гармония и процветание Европы зависят в том числе от сильной Германии. Ллойд Джордж соглашался, но не сумел убедить французов, что мощная Германия совместима с их безопасностью. Пресса и общество на родине тоже не разделяли его позицию; правые газеты при поддержке юнионистов развернули кампанию «Заставим Германию заплатить» и «Ненависть к гансам». В результате Ллойд Джордж был вынужден подписать договор, который считал «жадным» и «мстительным» по отношению к Германии и едва ли способным заложить фундамент продолжительного мира в Европе.
Да и остальные пункты соглашения не вызывали оптимизма у опытных наблюдателей. Многочисленные независимые государства, возникшие на руинах империй, например Югославия и Чехословакия, не имели собственных демократических традиций, а их этнический состав, исторически завязанный на сильные континентальные державы, зачастую отличался неоднородностью и внутренними противоречиями. Что до разоружения, то никто из союзников не собирался всерьез уменьшать свои арсеналы, а договор не уточнял, сколько именно оружия следует списать. Лига Наций, куда вошли 48 участников, не имела ни армии, ни флота. Каким же образом ей эффективно следить за порядком в Европе? Решение Соединенных Штатов не вступать в новую организацию подорвало ее авторитет и нанесло удар по дипломатической стратегии Ллойд Джорджа. Британия больше не могла в одиночку контролировать весь мир, ей не хватало военных и экономических ресурсов, и она остро нуждалась в помощи новой мировой сверхдержавы. Без трансатлантических связей страна оказывалась слабой и изолированной. Неудивительно, что британские дипломаты вернулись из Версаля в удрученном состоянии. «Если эта война случилась, чтобы сделать мир более безопасным для демократии, то ей это не удалось, – рассуждал лорд Юстас Перси. – Если же она должна была предотвратить дальнейшие войны, то после нее будущее всего мира стало еще более неопределенным и противоречивым».
Подписав Версальский договор в июне 1919 года, Ллойд Джордж вернулся в Англию, которую едва узнал – настолько она изменилась за время его отсутствия. За те полгода, которые понадобились союзникам, чтобы разделить военную добычу, инерция английского экономического бума сошла на нет. «Все в одночасье замерло, словно остановились часы», – вспоминал Чарльз Мастерман. Технологически устаревшие и погрязшие в долгах британское судостроение, угольная и хлопковая промышленность столкнулись с международной конкуренцией, последовал экономический спад. США тем временем наслаждались плодами технологической революции: автоматизация производства и новаторские методы управления позволяли производить массовую продукцию по низкой себестоимости. Расцвела местная промышленность в Индии, Канаде и Южной Африке. Поскольку во время войны британские товары не доходили до зависимых территорий, колонии стали вполне самодостаточны. Инженерные проекты на землях империи теперь воплощали местные компании – и по весьма привлекательным расценкам. Хаос в Европе тоже не способствовал международному спросу на британские товары. Могли ли, скажем, немцы позволить себе дорогие английские вещи в условиях непрерывной инфляции начала 1920-х годов?
В военные годы государство много инвестировало в основные британские отрасли; лавина заказов последовала сразу по окончании боевых действий. Уничтоженные за минувшие четыре года корабли следовало заместить новыми, и гиганты судостроения и металлургии расширяли производство, чтобы удовлетворить спрос. Однако в действительности военные инвестиции и поствоенные заказы лишь на время скрыли от глаз внутреннюю слабость этих отраслей, а также общий экономический ущерб, нанесенный войной. Пока Британия все глубже увязала в боевых действиях, США, сохранявшие нейтралитет с 1914 до 1917 года, воспользовались возможностью переманить к себе многих ее клиентов. Когда же государственные вливания прекратились, а послевоенная лихорадка закончилась, оказалось, что на британских складах скопились большие запасы дорогих товаров, которые никто не хотел покупать. Экспорт страны снизился на 20 % по сравнению с довоенным временем, и в мировом экспорте Британия уступила первенство Соединенным Штатам – ее доля на рынке упала до 11 %. Эти проблемы усугубляла инфляция, вызванная неуемными послевоенными растратами, и правительство подняло процентные ставки, чтобы держать под контролем цены. Люди перестали брать кредиты и много тратить, внутренний спрос уменьшился; кроме того, кредиты, взятые в дни экономического бума под низкий процент, теперь приходилось возвращать по высокой ставке. Как следствие, многие банки слишком разрослись, а многие предприятия разорились.
Показатели британской промышленности и валовой внутренний продукт стремительно падали в 1920–1921 годах; затем последовал ожидаемый взрыв безработицы. К лету 1921 года безработными числились более 2 миллионов человек (около 20 % трудящегося населения страны). Длинные очереди перед биржами труда стали привычным зрелищем в старых промышленных центрах на севере Англии. Немало вчерашних солдат, стоя в этих очередях, приходили к выводу, что оказались ненужными и нежеланными для страны, за которую бились. «Если бы во Франции мне сказали, что я вернусь вот к этому, – сетовал один рядовой, – я бы просто не поверил. Иногда ужасно жаль, что меня не добили немцы».
Стремясь предотвратить рабочие и политические волнения, Ллойд Джордж действовал быстро: страховые выплаты по безработице распространились на всех, кто зарабатывал меньше 5 фунтов в неделю. На следующий год он разрешил безработным получать пособие дольше максимального периода, предусмотренного страховой схемой, но только в том случае, если они могли доказать, что действительно ищут работу. Такие меры диктовала необходимость: люди подолгу не могли найти место. Однако все решительные действия Ллойд Джорджа не смогли сдержать протесты и забастовки. В 1921 году прошел первый Голодный марш из Лондона в Брайтон, организованный недавно сформированным Национальным движением безработных рабочих. В 1920–1921 годах на демонстрации с требованиями сохранять рабочие места и зарплаты выходили инженеры, шахтеры, железнодорожники, ткачи, судостроители и даже полицейские. Только в 1921 году из-за стачек пропало 85 миллионов человеко-дней.
Правительство опасалось, что отдельные протесты могут перерасти в одну всеобщую забастовку и полностью парализовать экономику. Ллойд Джордж набросал на этот случай план, в частности предполагавший создание защитных сил из 75 000 человек, которые бы следили за порядком во время протестов, работали на общественном транспорте и раздавали еду. Власти очень тревожились. «Недовольство народа растет, – замечал король Георг. – Бунт перерастает в восстание и, возможно, революцию». У элиты были основания для беспокойства. Левая пресса проявляла симпатию к рабочему Советскому государству, а коммунистическое движение в Италии и Германии вплотную приблизилось к захвату власти. В 1920 году образовалась Британская коммунистическая партия, и само ее существование наводило на мысль, что капитализм находится на грани краха. Большинство экономистов не разделяло этой точки зрения, но многие потеряли веру в то, что существующая система способна улучшить условия жизни и побороть неравенство.
Однако, хотя кризис продолжался в 1921 году, перспектива революции шла на убыль. В начале года решительный настрой забастовщиков пошатнулся; правительство, используя комбинацию угроз и пустых обещаний и предложив незначительное повышение зарплат вместе со столь же незначительным уменьшением рабочего дня, сбило этот настрой еще больше. Ллойд Джордж занимал выгодную позицию на переговорах: высокий уровень безработицы означал, что альтернативной работы для забастовщиков попросту не было, так что выбор сводился к принятию условий работодателей или полуголодному существованию на пособие. Премьер-министр укрепил свои позиции в конце 1920 года, приняв Закон о чрезвычайных полномочиях: в случае угрозы производственных конфликтов коалиция теперь могла управлять страной посредством прямых указов. В этих обстоятельствах бастующим ничего не оставалось, как отступить, и запланированную на 15 апреля всеобщую стачку в поддержку шахтеров отменили. Этот день назвали Черной пятницей – многие левые считали, что они упустили последний шанс выступить против капиталистов и одолеть их.
Ллойд Джордж праздновал победу в этой битве с рабочим движением, но то была пиррова победа. Налаженное в войну сотрудничество с профсоюзами в одночасье развалилось и не подлежало восстановлению; теперь премьер-министр не мог претендовать на роль «человека из народа». Были ли шансы у него и либералов из коалиции переманить рабочих избирателей на свою сторону, если те все больше разочаровывались в правительстве, не способном выполнить свои обещания построить «страну, достойную для жизни героев»? Несмотря на некоторые прогрессивные меры, самые амбициозные проекты кабинет приостановил, едва только грянул экономический кризис. Так, Закон об обеспечении жильем финансировал через фонды местных властей строительство более 200 000 съемных домов, но, когда экономика пошла на спад, программа, выполненная всего наполовину, тут же заморозилась.
Посреди кризиса юнионистское большинство в коалиции напомнило премьер-министру, что государственный долг составляет 8 миллионов фунтов стерлингов, в 40 раз превышая цифру 1914 года. В их глазах экономический спад предоставлял прекрасный шанс уменьшить государственный долг, урезав социальные расходы, пусть в результате увеличится безработица и снизится совокупный спрос. Альтернативное решение – поднять подоходный налог – казалось им нелогичным, поскольку юнионисты рассматривали состоятельных людей как основной продуктивный слой населения, от которого собственно экономика и зависит. Партия присоединилась к популярной кампании «антирасточительства», призывающей правительство к эффективным тратам и экономии, и принялась агитировать за программу жесткого аскетизма в чрезвычайных условиях, которая на самом деле маскировала их идеологическую цель – ограничить общественные расходы и в принципе вмешательство государства. Под их давлением Ллойд Джордж создал комиссию из деловых людей для выбора подходящих для урезания статей бюджета. Жертвами пали образование, здравоохранение и пенсии; расходы сократились на 85 миллионов фунтов стерлингов. Политики-лейбористы немедленно обвинили премьера в лицемерии: человек, позиционировавший себя как «защитник народа», вынудил рабочий класс выплачивать национальный долг.
16
Английский ирландский вопрос
Пока в Англии происходили рабочие протесты, в Ирландии разразился новый кризис. По правде говоря, Ирландия пребывала в перманентном кризисе с 1912–1914 годов, со времен спора о самоуправлении, за которым последовало Пасхальное восстание 1916 года и выступления против обязательной воинской повинности в 1918 году. В 1919 году дублинский Dáil, где преобладала партия Шинн Фейн, провозгласил создание Второй Ирландской республики, независимой от Соединенного Королевства. Британия отказалась признавать и республику, и самодельный парламент, притворяясь, что она по-прежнему управляет страной из Дублинского замка. Однако Dáil продолжал обходить британскую колониальную администрацию: вводил внутренние ирландские налоги, выдавал указания местным властям, устроил собственные суды, организовал полицию, а также вооруженные силы – Ирландскую республиканскую армию (ИРА).
Ирландия бросила вызов империи, включавшей тогда около четверти мира – как по территории, так и по населению. Первые два десятилетия XX века проявили уязвимость этой империи, показали упадок военной и экономической мощи. Бурская война и Первая мировая подвергли ее тяжелым испытаниям; под сомнение ставилась и сама имперская идеология. С подачи президента США в Версальский договор включили принцип самоопределения народов, вдохновивший многие территории Британской империи требовать большей автономии. Движение за независимость крепло не только в Ирландии, но также в Бирме и Египте.
В Индии набирал популярность Национальный конгресс под руководством Мохандаса Карамчанда «Махатмы» Ганди, бывшего лондонского юриста, ныне требующего для своей страны статус доминиона. По Закону об управлении Индией 1919 года местное население теперь больше участвовало в провинциальной администрации, получившей обширные полномочия. Этого все равно не хватало, чтобы убедить индийцев в легитимности британского управления. Социальная напряженность оставалась высокой, пришлось ввести военное положение. Последствия такого решения не заставили себя ждать. 13 апреля 1919 года большое количество сикхов собралось в саду Амристар на религиозные торжества и заодно чтобы выразить политический протест. По приказу полковника Дайера британские отряды перекрыли выходы из парка и открыли огонь по безоружным людям. По словам полковника, «вопрос был не только в том, чтобы разогнать толпу, но и в том, чтобы произвести» по всей Индии «достаточный моральный эффект с военной точки зрения». Погибло от 380 до 1000 человек.
В партии консерваторов и правой прессе Дайера превозносили как «спасителя империи». Несмотря на то что из армии его в итоге уволили, общественные пожертвования для полковника составили 26 000 фунтов стерлингов. А вот Индию расстрел разгневал. Как англичане могли теперь утверждать, что несут цивилизацию своим «отсталым» подданным? В 1906 году вице-король Индии вещал о «подчинении» народов Индии «не закону меча, но справедливому правлению» – отныне это звучало как пустой звук. После кровавой расправы множество индийцев решило поддерживать Национальный конгресс. С этого инцидента начинается закат эры британского господства.
В общем, события в Ирландии разворачивались в контексте крайнего напряжения и взбудораженности империи. Номинально Ирландия была частью Соединенного Королевства; близость к Англии делала ее жизненно важной для обеспечения безопасности и процветания островов. В отличие от Индии, Египта или Бирмы Ирландия пребывала под английским влиянием с XII века. Подъем ирландского национализма в том числе очень встревожил юнионистов, преобладавших в правительстве Ллойд Джорджа; во время ирландского кризиса 1912–1914 годов они рьяно отстаивали интересы протестантов в северо-восточных графствах, даже рискуя развязыванием гражданской войны. Сейчас же ольстерские лоялисты по факту жили в Ирландской республике, управляемой из Дублина людьми, которые представляли другую политическую, этническую и религиозную традицию. Административный контроль новой республики не распространялся на северо-восточные графства, где по-прежнему дислоцировалось много британских войск, но никто бы не дал гарантий, что ситуация не изменится.
Ирландское националистическое движение состояло из различных элементов, имеющих столь же различные цели. Многие в Шинн Фейн проповедовали достижение независимости от Британии мирными методами, если возможно. Впрочем, недавно сформированная ИРА готовилась защищать новорожденную республику силой. Во главе армии стоял гениальный военный стратег Майкл Коллинз.
Могущество и ресурсы британской колониальной администрации существенно сократились. Эффективное имперское управление зависело от лояльности самих ирландцев – почтальонов, сборщиков налогов, чиновников местных советов и полицейских, а большинство из них проголосовало за Шинн Фейн. Рассудив, что наступил подходящий момент бросить вызов британскому господству, ИРА объявила войну британской администрации, начав тем самым Войну за независимость. На опыте Пасхального восстания Коллинз понял, что одолеть британские войска привычной военной тактикой не выйдет; его план заключался в том, чтобы сделать сам процесс управления Ирландией невозможным. ИРА провела серию партизанских атак на британских государственных служащих, к концу 1919 года «казнив» восемнадцать чинов ирландской полиции. Кампанию поддерживали коллаборационисты внутри имперской полиции и разведки, а также бесчисленные граждане, укрывавшие стрелков-националистов.
Успех кампании ИРА убедил британское правительство, что его контроль над соседним островом ослабевает, и реакция последовала жестокая. Ллойд Джордж поставил Шинн Фейн вне закона, назначил генеральным секретарем Ирландии сторонника драконовских мер и призвал британских экс-солдат для полицейской службы в Ирландии. Бывшим военным, ныне безработным, обещали «15 фунтов в неделю… много девушек и выпивки в качестве платы за победу над ИРА и подавление ирландского национализма». Из них сформировали «карательный отряд», ставший известным как «черно-пегие» – намек на породу охотничьей собаки – кунхаунда и цветовая гамма их формы. В дальнейшем они оправдали свое прозвище, выслеживая, захватывая, мучая и убивая подозреваемых, обыскивая дома, грабя магазины и поджигая целые деревни.
ИРА устроила ответную охоту на черно-пегих, и немало гражданских стали жертвами шальных пуль. 21 ноября 1921 года в Кроук-парке в Дублине, где проходили соревнования по гэльскому футболу, пегие открыли стрельбу по болельщикам. Событие нарекли «Кровавым воскресеньем»: несколько десятков человек погибли или получили ранения. Британский генеральный секретарь заявил, что войска действовали из самозащиты, но в действительности то была месть за двенадцать убитых бойцами ИРА ранее в этот день британских разведчиков и военных.
Бойня в Кроук-парке подорвала любые законные и моральные основания, которые могли бы оправдать защиту своих позиций в Ирландии британскими властями. Зверства пегих еще больше подогрели ирландский национализм, и это сводило на нет численное превосходство колониальных войск над ИРА. Когда вести о жестокости британских войск достигли Англии, а количество жертв превысило 1000 человек (при населении всего в 3 миллиона), либеральная английская пресса и интеллигенция прониклись большим сочувствием к ирландскому национализму и прокляли «террористические» методы коалиции, объявившей в стране военное положение. Джордж Бернард Шоу, весьма популярный в Англии ирландский драматург и интеллектуал, провел параллель между террором черно-пегих и бойней в Амристаре, и кое-кто из английской элиты согласился с его анализом ситуации. «В Ирландии происходят такие вещи, – говорил Асквит в парламенте, – которые опозорили бы самые черные анналы самого постыдного европейского деспотизма». «Вы собираетесь перестрелять всех ирландцев?» – вопрошал король Георг Ллойд Джорджа. Когда премьер-министр отрицательно замотал головой, король продолжил: «Что ж, тогда вам нужно прийти с ними к какому-то соглашению. Такое не может продолжаться».
Ллойд Джордж поначалу стоял за черно-пегих как за «храбрых» защитников «цивилизации» «прославленной» империи от «террористической» угрозы. Со временем вынужден был признаться, что «некоторое количество несознательных людей» «совершали ошибки». К тому же ему пришлось выработать более конструктивную политическую линию. Он представил на рассмотрение уже четвертый законопроект о самоуправлении (официальное название – Закон об управлении в Ирландии), и в конце 1920 года его приняли. По его условиям один внутренний парламент собирался в Дублине, а другой в Белфасте – для управления шестью графствами Ольстера с преимущественно протестантским населением. Из представителей двух этих органов формировался Совет Ирландии, а сокращенное количество депутатов продолжало заседать в Вестминстере. В законе говорилось, что страна обязана и дальше признавать высшую власть британского монарха и его представителя в Ирландии, генерал-губернатора.
Неудивительно, что этот компромисс не удовлетворил ни одну из партий. Ирландские националисты не признали нововведенный в Дублине парламент самоуправления и продолжили созывать Dáil; ольстерские лоялисты отказались участвовать в Совете Ирландии. Однако, несмотря на противодействие самой концепции самоуправления, сторонники унии одобрили новый парламент в Белфасте. Сразу последовали выборы в оба парламента. Лоялисты получили 80 % мест в шести графствах Ольстера, тогда как Шинн Фейн заняла практически все места на юге. Результаты просто подтвердили, что ситуация в тупике, да еще обострились конфессиональные разногласия, и по Ольстеру прокатилась волна насилия. Из Белфаста принудительно выселили тысячи католиков, антипапистские акты то и дело происходили на улицах города. ИРА убивала протестантов-полицейских в шести графствах, Dáil решил бойкотировать торговлю между «севером» и «югом».
И все-таки от выборов был кое-какой толк. Когда король Георг приехал в Белфаст на открытие северного парламента самоуправления, он призвал «закончить раздор среди [ирландского] народа независимо от крови и веры». За речью монарха последовало перемирие, а потом и переговоры о мирном договоре в Лондоне. Шансы найти компромиссное решение оставались мизерными: националисты требовали независимой республики на всей территории Ирландии, а коалиция, где преобладали консерваторы, твердо намеревалась сохранить «целостность империи» и соблюсти интересы лоялистов Ольстера, которые вновь угрожали гражданской войной. «Если вы не способны защитить нас от махинаций Шинн Фейн, – грозил правительству Карсон, – мы возьмем дело в свои руки. Любой ценой и невзирая на последствия».
Ллойд Джордж предложил стране статус доминиона для двадцати шести графств – за минусом тех шести, где проживает протестантское население. Южный доминион под названием Свободное Ирландское Государство имел бы полную автономию и свободу от британских войск; однако члены его парламента все равно приносили бы клятву верности британскому монарху как главе государства. Шести графствам Ольстера предложили остаться в составе Соединенного Королевства под именем Северная Ирландия. Однако в кулуарах Ллойд Джордж пообещал националистам, что границу между государствами проложат таким образом, что северная часть не сможет функционировать как экономическая и политическая единица; он как бы намекал, что Северной Ирландии вскоре ничего не останется, кроме как присоединиться к Свободному Ирландскому государству. Официально обозначив договор как урегулирование «между Великобританией и Ирландией», премьер-министр как бы подтвердил несомненную перспективу единого Ирландского доминиона.
Перемежая эти частные посулы угрозами нового всплеска вражды, Ллойд Джордж запугал ирландских представителей и вынудил их подписать договор 6 декабря 1921 года. Коллинз понимал, что соглашение не предоставляет «полной свободы, к которой стремятся и которой добиваются все народы», но считал, что оно дает Ирландии «свободу для достижения» такого положения. Большинство ирландцев с облегчением встретили новости о подписании договора, однако его критики утверждали, что в нем определенно заложено будущее разделение страны. Имон де Валера отказался принести присягу британскому королю и вскоре ушел с поста президента Dáil; Шинн Фейн разделилась на две фракции – сторонников и противников договора. Две эти группы вступят в вооруженное противостояние, гражданская война продлится около года и заберет жизни около 2000 человек – кровавое начало нового «свободного» государства.
Сразу после подписания договора лоялисты Ольстера отказались от вхождения в состав «свободного» государства, утвердив «территорию», «провинцию» или «регион» Северная Ирландия. Союз, в который входила и Англия, назывался отныне «Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии». Пока на юге бушевала война, лоялисты на севере консолидировали свою власть: сформировали избирательные округа так, чтобы гарантировать победу протестантского большинства, и провели Закон об особых полномочиях, который давал лоялистской полиции право обыскивать и арестовывать католиков без суда. Вопрос о границе так и не решился до конца гражданской войны в Ирландии. По окончании же вооруженного конфликта обнищавшее Свободное государство, ныне возглавляемое де Валерой, официально признало договор и отказалось от притязаний на два полукатолических графства на севере – Ферману и Тирон. За это британское правительство списало Ирландии имперский долг. В 1925 году британская пограничная комиссия подтвердила статус Северной Ирландии как страны из шести графств.
В долгосрочной перспективе договор и раздел страны так и не решили «ирландский вопрос» для Англии. В последующие десятилетия лоялисты в Северной Ирландии будут угнетать католическое меньшинство, вызывая негодование по обе стороны границы. Граница, в свою очередь, станет главной целью нападений ИРА, по-прежнему желающей объединить страну и полностью изгнать британские войска с острова. Свободное Ирландское государство меж тем просуществует всего 15 лет, после чего Dáil отречется от статуса доминиона и, приняв новую конституцию, объявит независимость Éire.
В первые дни после подписания договора 1921 года коллеги-либералы из коалиции Ллойд Джорджа поздравляли его с выходом из десятилетнего тупика и достижением определенности в отношении конституционного статуса Ирландии, ведь несколько десятилетий добиться этого не удавалось. Многие правые тем временем с нетерпением ожидали выгод от нового распределения электората: в Вестминстер должны вернуться сторонники унии из Северной Ирландии, тогда как никаких тяготеющих к либералам депутатов с юга страны в палату общин больше не попадет. Избавившись от ирландского вопроса, многие юнионисты вновь стали называть себя «консерваторами» или «тори» и в конце концов восстановили наименование «консервативная партия».
Однако не все консерваторы приветствовали перемены в Ирландии. Около 50 «стойких» тори-юнионистов отвергли договор, рассматривая его как предательство по отношению к протестантам, живущим на территории Свободного государства. Серию террористических актов ИРА в Северной Ирландии и Лондоне они сочли доказательством того, что Ллойд Джордж вовсе не урегулировал ирландский вопрос, открыто критиковали премьер-министра и пытались настроить товарищей по партии против него. Большинство консерваторов по-прежнему поддерживало Ллойд Джорджа, но их энтузиазм в отношении коалиции угас; и он окончательно испарился, когда премьер принялся продавать бесчисленные титулы и дворянские звания ради собственной наживы. Пособник премьер-министра Бронко Билл Сазерленд раскидывал по лондонским клубам свои сети и вылавливал плутократов, желающих приобрести титул баронета примерно за 10 000 фунтов стерлингов. Таким образом появилось 130 новых баронетов, а также 26 пэров и почти 500 дворян.
Все правительства приторговывали титулами, и тори с радостью пользовались частью доходов от продаж. Однако сейчас их раздражало, что большая часть выручки оседала на личных счетах Ллойд Джорджа, поскольку за ним как за политиком не стояла ни одна партия. Кроме того, делать это в открытую – означало насмехаться над системой, придуманной для прославления и увековечивания британского правящего класса, а также Британской империи и монарха во главе этой империи. Логично, что король Георг V обвинил премьера в «обездушивании» всей системы, что, впрочем, совершенно не смутило эгалитариста Ллойд Джорджа. Многие консерваторы разделяли мнение короля и начали внимательно всматриваться в свои ряды в поисках возможной замены.
Однако у Ллойд Джорджа еще оставалось время на одну последнюю авантюру. Он попытался добиться народного одобрения на военную интервенцию в Грецию для борьбы с возрождающейся из пепла Турцией. Турки не выказали ни малейшего желания провоцировать военный конфликт с британскими войсками, и весь инцидент лишь показал, что Британия очень изолирована, а империя в целом существует на пределе возможностей. Член парламента Стэнли Болдуин, быстро продвигающийся в консервативных кругах, на очередном партийном собрании назвал Ллойд Джорджа «кошмарной кипучей энергией», способной разнести партию тори. Пора было покидать коалицию и правительство, выходить на выборы со своим лидером и собственной программой.
Торжествуя победу на дополнительных выборах и радуясь длительным разногласиям в среде либералов, большинство консервативных парламентариев согласились с Болдуином. Хватит с них валлийского юриста, диктующего свою волю их партии. При этом Остин Чемберлен, недавно занявший пост партийного лидера вместо Лоу, который ушел в отставку по состоянию здоровья, придерживался другой позиции; раскол в партии выглядел весьма вероятным. Вскоре коалиции вынесли вотум недоверия, Чемберлен вышел из правительства, вслед за ним – Ллойд Джордж. Новости об их отставке существенно поправили здоровье Лоу, и он возглавил временный консервативный кабинет. Однако ему предстояло недолго быть у власти – пока распущен парламент и не объявлены всеобщие выборы.
Когда Ллойд Джордж ушел с поста премьера, король Георг предрек, что скоро он вновь возглавит кабинет. Почтенный возраст Лоу и Асквита не позволял им встать во главе страны, время Макдональда еще не пришло, а Черчилль принадлежал к коалиционным либералам, потерявшим свой
17
Веселье до упаду
Если события в Ирландии ясно свидетельствовали о разломе империи, то забастовки по всей Англии говорили о надломе в обществе. Страну охватили беспокойство, недовольство и разногласия, да и резня на Западном фронте из памяти не изгладилась. Неудивительно, что культуру 1920-х годов характеризовали замешательство, пессимизм, тревога, однако хватало в ней и жизненной силы, и веселья. Многие описали бы это десятилетие как эпоху, когда молодежь восстала против старшего поколения и пыталась забыть прошлое.
Наряду с флэпперами самыми знаменитыми гуляками этого периода стали богемные аристократические компании, известные как золотая молодежь. Обычно в них входили молодые хулиганы из Оксбриджа и старейших частных школ вместе с подружками и знакомыми. Ивлин Во увековечил их в романе «Мерзкая плоть», где главной целью молодых прямо объявлялись вечеринки: «Костюмированные вечера, дикарские вечера, викторианские вечера, вечера эллинские, ковбойские, русские, цирковые, вечера, на которых меняются костюмами, полуголые вечера в Сент-Джонс-Вуд, вечера в квартирах и студиях, в домах и на кораблях, в отелях и ночных клубах, на ветряных мельницах и в плавательных бассейнах». Последнее – отсылка к знаменитым «Банно-бутылочным» вечеринкам в бассейне Сент-Джордж в Лондоне, где на поверхности воды, подсвеченной разноцветными огнями, плавали цветы и резиновые лошадки. Гости, одетые в роскошные купальные костюмы, пили «банные» коктейли и танцевали под напевы негритянского джаз-оркестра, время от времени заныривая в бассейн.
Порочный инфантилизм таких компаний в полной мере проявлялся на эксцентричных вечеринках. Старшие братья, кузены, дяди и отцы золотой молодежи достигли совершеннолетия до войны, и теперь многие имели увечья, шрамы или вообще были мертвы. Зачем молодому поколению следовать по пути, который завел старших в братскую могилу на Западном фронте? Демонстративное неповиновение юношества мешалось с чувством вины за то, что эта самая юность не позволила им умереть рядом со старшими родственниками.
Вечеринки, как правило, были неформальными, многолюдными, шумными и безудержными. Тон задавали непристойность и бесчинства: гуляки наслаждались сексом и джином. Молодые хулиганы веселились на полную катушку без сна и отдыха. Один современник описывал это так: «Они несутся с одной встречи в ресторане на другую, третью, четвертую – и все это в один вечер, а заканчивают рано утром на какой-нибудь банной вечеринке, промчавшись в бассейн Итона со скоростью 100 км/ч, или на гонке по Грейт-Уэст-роуд». Юные гедонисты носились по дорогам страны «на высокой скорости и под влиянием алкоголя, в надежде, что в случае аварии о ней раструбит воскресная пресса».
Эскапады молодых аристократов были последним истеричным выкриком высшего класса. Потеряв контроль над палатой общин и право вето в палате лордов, знать лишилась политического господства. В экономическом смысле она тоже переживала упадок. Налоги на землю сильно выросли во время войны; после заключения мира Ассоциация землевладельцев центра потребовала у казначейства отменить их. Однако настроенный против знати Ллойд Джордж сохранил земельные сборы; почти 50 % загородных поместий и 8 миллионов акров земли выставили на продажу между 1918 и 1922 годами. На протяжении следующего десятилетия высшее общество все больше приходило в упадок. В 1930-х годах, когда член парламента от консерваторов Генри «Чипс» Ченнон родом из США посетил несколько старинных особняков, его поразило «ощущение и запах тлена; словно аристократия на краю смерти». Таких серьезных перемен в верхушке английского общества, пожалуй, не бывало со времен самого Норманнского завоевания[44].
Пока аристократия теряла свой экономический и политический вес, отдельные ее представители задавали моду на безумные выходки в обществе. Их влияние сильно ощущалось в искусстве: титулованная молодежь продвигала модернизм. Это направление в искусстве характеризовалось сознательным отказом от классического стиля и интересом к формам и темам, подходящим для урбанизированного и индустриализованного общества. В музыке и живописи привилегированные потомки двигали авангард – джаз и кубизм, в литературе же пропагандировали радикальные изобретения группы Блумсбери.
Лучшим и самым храбрым автором этой группы была Вирджиния Вулф. «Поток сознания», который она использовала в романе «Миссис Дэллоуэй» (1925 год), колеблется между прямой и косвенной речью, между произнесенными вслух словами и внутренними монологами. Как и золотая молодежь, Вулф восставала против конвенциональных установок и этики эдвардианского времени – «роковой эпохи», как выразилась она сама, «когда исчез характер». В то же время Т. С. Элиот, американский представитель группы Блумсбери, драматично описал в своей пространной поэме «Бесплодная земля» (1922 год) распад западной цивилизации во время войны. Поэма, с ее глубокой противоречивостью и пропусками, с ее фрагментарной формой, как бы отражала послевоенный период со всеми его тревогами, страхом перед будущим и скорбными воспоминаниями. Многие из первых читателей «Бесплодной земли» силились найти смысл в изобилии голосов, стилей, аллюзий и образов, но поэма, скорее, была написана ради высказывания как такового, а не ради того, чтоб ее поняли. Молодежь слышала ее поминальную музыку и чувствовала, что ритм и мелодия здесь важнее, чем «смысл».
Элиот периодически появлялся на вечеринках золотой молодежи, как и другие авторы из Блумсбери, например Литтон Стрейчи. В газетных интервью Стрейчи выражал сочувствие «сопротивлению» юных старшему поколению и их вредным «табу и ограничениям». Его комментарии позволяют заглянуть как в психологию золотой молодежи, так и в суть его модернистского трактата «Выдающиеся викторианцы» (1918 год). Стрейчи собрал коллекцию биографических очерков – а точнее, очерков убийств – во время войны, когда он сам последовательно уклонялся от военной службы. Вместо того чтобы писать серьезные, всесторонние и утомительные биографии, которые приходились по душе эдвардианцам и викторианцам, Стрейчи выдавал короткие, живые и ироничные портреты. Его цель заключалась в том, чтобы напасть на персонажа «с неожиданной стороны [и] выхватить внезапным и ярким светом фонаря укромные тайники». Для достижения этой цели он привлекал теорию психоанализа Зигмунда Фрейда. В трактате Стрейчи беззастенчиво глумился над викторианскими ценностями, на которых строило свою жизнь поколение «изрекающих бестолковщину лицемеров», прежде всего – над христианством и идеей служения на благо империи. Эти-то ценности, намекал он, и привели к войне, а старшее поколение до сих пор цепляется за них.
Кое-кто из золотой молодежи также насмехался над довоенными идеями и идеалами маскулинности. Бороды, усы и трубки были отброшены как устаревшие символы мужской напыщенности. Новые мужчины предпочитали гладко выбритые лица и зачесывали назад набриолиненные шевелюры. Они красовались в диковинных, нелепых костюмах, как можно меньше воплощающих эдвардианскую серьезность. И как флэпперы приспособили под себя мужскую моду, так и блестящие молодые люди присвоили себе традиционно женские приемы в одежде: «в наши времена», говорил один из них, «мальчики
Кто-то из золотой молодежи был женоподобен, кто-то гомосексуален, кто-то и то и другое. Брайан Кристиан де Клэборн Говард родился в семье американцев и вырос, презирая своего отца и обожая мать. Высокий, бледный, замкнутый и экстравагантный, Говард горделивой пижонской поступью прошел через Итон и колледж Крайст-Черч в Оксфорде к Вест-Энду, оставляя за собой след из розовых бутылок из-под шампанского и броских цитат. Он планировал загадочные выставки искусства, выдумывал заковыристые розыгрыши и устраивал вечеринки, где щеголял в женских нарядах или исторических костюмах. Некоторые из тематических вечеров Говарда были весьма дерзкими, если учесть, что закон, по которому Оскара Уайльда осудили на два года каторжных работ, все еще действовал. Говард, как и Уайльд, был денди, и вдвоем они создали архетипичный образ гомосексуала. Ивлин Во восхищался «безрассудством и дерзостью» Говарда, но многие другие отнюдь не находили его эгоцентризм и меланхолию очаровательными. С годами он становился все более брюзгливым и унылым, как очень многие представители золотой молодежи. Словно золотая рыбка в пустеющем аквариуме, он упивался утраченными надеждами молодости и угасанием своей сверкающей юности.
И в самом деле, даже на пике беспечного веселья гедонистические вечеринки эпохи были пропитаны меланхолией. Когда их инфантильные увеселения начали приедаться, этих избалованных детей попросту парализовала тоска. «Молодые скучающие лица» смотрят на нас со страниц «Мерзкой плоти» Во, источая «чувство опустошенности, неизвестности и бессмысленности»[45]. Ту же подавленную атмосферу описывал и другой писатель, Ричард Олдингтон: «Всю ночь ноги без устали отплясывали… и безрадостные радовались, не испытывая радости; а на рассвете, когда ветер издавал грандиозный вздох… можно было расслышать стук костей на этом макабрическом празднестве». Расхожий образ безысходного рассвета пронизывает многие рассказы современников о вечеринках – в нем кроются и предчувствия тяжелого будущего, и невозможность «затанцевать» воспоминания о недавней бойне. У коллективного портрета поколения в «Мерзкой плоти» Ивлина Во весьма говорящая концовка: герои романа оказываются на поле битвы в следующей войне.
18
Лейбористы на вершине
За падением Ллойд Джорджа последовала уверенная победа консерваторов на выборах 1922 года. Некоторые наблюдатели шутили, что Лоу выиграл выборы просто потому, что он не Ллойд Джордж. «Мальчик с барабаном очень полезен на поле боя, – говорил не особенно словоохотливый лидер тори потенциальным избирателям, – но в мирное время от него и его барабана одно беспокойство». И британские избиратели согласились; они желали «спокойствия» и «стабильности», обещанных Лоу. Стэнли Болдуин, ныне повышенный до канцлера казначейства, утверждал, что электорат также голосовал за честность, которой явно недоставало Ллойд Джорджу.
На деле все было несколько сложнее. Результаты выборов стали своего рода мятежом, поднятым под сенью недавней войны. Даже спустя четыре года Первая мировая и ее последствия по-прежнему оставались центральным политическим вопросом, и тори выиграли выборы, пообещав править так, будто ее вовсе не происходило. Лоу объявил, что он даст полную свободу инициативе и предприимчивости людей, обуздав государственный контроль. Его призыв к минимальному вмешательству государства возвещал конец «военного социализма» и амбициозных планов Ллойд Джорджа о строительстве «лучшей страны». Тори также одержали победу благодаря новому распределению голосов в Ирландии и перекосам избирательной системы, в которой 38 % народных голосов превратились в 56 % парламентских мест.
Но несмотря на серьезное большинство в палате общин, правительству не хватало силы и стабильности. Остин Чемберлен отказался войти в кабинет Лоу вместе с другими консерваторами-коалиционистами. А здоровье Лоу меж тем все ухудшалось, и он ушел в отставку всего через несколько месяцев пребывания на посту. Кто заменит человека, которого Асквит нарек «неизвестным премьер-министром»? Многим наследник казался очевидным – лорд Керзон. Знатный пэр, он служил министром иностранных дел с 1919 года и работал в кабинетах Бэлфура и Солсбери. С его опытом, подготовкой и авторитетным видом, Керзон не сомневался, что ему самой судьбой назначено быть следующим лидером.
Однако партия старой аристократии отодвинула знатного лорда ради Стэнли Болдуина, сына металлургического магната и члена палаты общин. Знаковый выбор говорил о подъеме нижней палаты в Вестминстере и о серьезном смещении центра тяжести партии в сторону деловых людей. Несмотря на относительную неопытность, Болдуин пользовался доверием Сити и коммерческих кругов. Гранды-консерваторы сетовали, что наступление плутократии, которую и олицетворял Болдуин, вульгаризировало их сообщество, но знать более не господствовала в бывшей партии сельской местности. С характерной прагматичностью и расчетливостью Болдуин признал культурное значение аристократии, приняв имидж этакого деревенского бизнесмена, но по служебной лестнице он продвигал одаренных людей из среднего класса. Самым значимым примером тому служил Невилл Чемберлен, ставший сначала министром здравоохранения, а затем финансов.
Решение тори сделать ставку на бизнесмена, а не на аристократа, в краткосрочной перспективе принесло мало пользы. Болдуин сыграл ключевую роль в смещении Ллойд Джорджа, поэтому сторонники коалиции из консерваторов ему не доверяли. А затем, спустя всего полгода своего премьерства, он пережил внезапное обращение и принял противоречивую протекционистскую программу Джозефа Чемберлена. Чувствуя, что на реализацию такого смелого проекта ему нужно народное одобрение, Болдуин объявил выборы. Неопытный премьер-министр полагал, что сможет очаровать новоиспеченных избирателей аргументами, придуманными Джозефом Чемберленом два десятилетия назад: дескать, если ввести высокие пошлины на импорт в империю, это подстегнет производство внутри ее, что, в свою очередь, сохранит рабочие места в стране и оживит захиревшие отрасли. Кроме того, без повышения налогов увеличатся доходы в казну, а сама измученная войной империя трансформируется в единое экономическое пространство со свободой торговли в пределах ее территории.
Однако новое поколение избирателей проявило мало энтузиазма в отношении прокисшего Чемберленова коктейля из экономических реформ, социального законодательства и империализма. На выборах 1923 года тори потеряли 86 мест в палате общин. Пусть они остались самой представительной партией в парламенте, но народного одобрения на протекционизм не получили, а Болдуин, пережив отторжение народом своей флагманской политики, весьма неохотно взялся за формирование нового кабинета. Невилл Чемберлен, верный Болдуину и памяти своего отца, винил в поражении «новый электорат», тогда как Керзон приписывал его «очевидной некомпетентности» Болдуина. Последний все же сохранил лидерство – то был первый из многих характерных для его карьеры случаев, когда ему удавалось выкрутиться. Частично причиной тому послужило отсутствие альтернативных кандидатов, но также и то, что его обращение в протекционистскую веру и «консервативную демократию» имело положительные побочные эффекты. Оно объединило Консервативную партию и сдвинуло ее с крайних правых позиций ближе к политическому центру. В эру набирающей обороты демократии это положение оказалось выигрышнее для партии привилегированных.
Главными героями выборов 1922 и 1923 годов стали лейбористы. Партия получила 142 места в 1922-м (плюс 80 по сравнению с предыдущим созывом) и 191 – в 1923-м. Эта цифра выглядела очень успешной по сравнению со 115 парламентариями-либералами, недавно объединившимися под руководством Асквита, и всего на 70 мест отличалась от показателей тори. Во время двух этих выборов лейбористы окончательно утвердились как главная оппозиционная консерваторам сила; через два десятилетия после основания партия «неимущих» оказалась совсем рядом с властью. Среди причин возвышения лейбористов особенно выделялись две: во-первых, в послевоенной Британии сильно распространился радикализм, а во-вторых, партия приобрела огромную популярность среди рабочего класса и низов среднего, получивших в 1918 году право голоса.
Лейбористы представляли новоиспеченные слои избирателей в самом буквальном смысле слова
Поделиться книгой: