Помоги проекту - поделись книгой:
Но наряду с радикально настроенными рабочими в палату общин вошел и другой вид парламентариев от партии труда – из среднего класса. Никто из избранных в 1918 году лейбористов не оканчивал частной школы, и всего один учился в университете; подавляющее большинство депутатов происходили из рабочей среды, и их спонсировали профсоюзы. В парламенте 1923 года выпускников частных школ было уже девять, 21 человек имел университетское образование, и выдвинутые тред-юнионами кандидаты не составляли большинство. Среди новых парламентариев встречались интеллектуалы из среднего класса, связанные с Фабианским обществом и старой Независимой лейбористской партией, например Клемент Эттли, выпускник Оксфорда и ветеран битвы у Галлиполи. Другие совсем недавно перешли к лейбористам от либералов – из отчаяния, вызванного бесполезностью старой партии. Лейбористы, таким образом, перестали представлять один слой общества и занимать профсоюзные скамьи в парламенте; организация начала напоминать социалистический союз рабочего и среднего классов, к которому так стремился Рамсей Макдональд после войны.
Совершенно естественно, что именно его, вернувшегося в парламент в 1922 году, лейбористы выбрали лидером. На пост претендовал также ставленник профсоюзов Джон Клайнс, но Макдональд, в отличие от соперника, был больше приспособлен к парламентской деятельности и к тому же обладал недюжинным ораторским даром. Его склонность к лирике, а также острое политическое чутье и инстинкт самосохранения порождали сравнения с Ллойд Джорджем. До сих пор лейбористы были партией протеста и практической политики, и Макдональд мог похвастаться мастерством и в том и в другом.
Однако, несмотря на все эти качества, он выиграл гонку за лидерство лишь с минимальным отрывом, и революционное крыло партии вскоре принялось сетовать на его умеренный вариант эволюционного социализма. Он считал, что общественный прогресс вполне достижим исключительно парламентскими методами; у британского общества, аргументировал он, «огромный потенциал к сопротивлению переменам» из-за мощного «наследия привычек, образа мыслей и традиций». И эта наследственная инерция означает, что изменения следует вводить постепенно. Макдональд верил, что лейбористы способны навсегда сменить либералов в качестве главной оппозиционной консерваторам силы; социалистическая утопия может и подождать.
191 место лейбористов в нижней палате означало, что теперь именно они – самый крупный защитник свободной торговли. Поскольку избиратели явно предпочитали эту политику протекционизму тори, Асквит заявил, что лейбористы заслужили право управлять страной при поддержке его профритредерской партии. Втайне лидер либералов надеялся, что правительство меньшинства быстро мутирует во фритредерскую коалицию, которую он – Асквит – и возглавит. «Неотесанные» и «убогие» люди, сидевшие рядом с Макдональдом на передней скамье, предполагал Асквит, скорее всего, развалят немощное лейбористское правительство. В среде политической элиты царило ощущение, что лейбористская администрация неизбежна и что сейчас наиболее безопасный момент для ее испытания. Болдуин и Чемберлен встали именно на эту позицию: лейбористское правительство меньшинства «будет слишком слабым, чтобы натворить много бед», замечал последний, «но не слишком слабым, чтобы себя дискредитировать».
Тем не менее немало видных общественных фигур испытывали шок при мысли о лейбористах, управляющих страной. Судя по дискуссиям о возможной рабочей администрации, многих нервировала перспектива «захвата власти» социалистами. Сити и пресса эхом откликались на страх и гнев политической верхушки, и Асквит получал «со всех сторон призывы, угрозы и мольбы – вмешаться и спасти страну от ужасов социализма и конфискаций». Однако глава либералов, как и его консервативный соперник, решил не вставать на пути у людей Макдональда из опасений вызвать возмущение в стране.
Но примут ли лейбористы чашу, в которой может оказаться яд? Многие выступали против, опасаясь, что правительство меньшинства обречено на провал. Другие предупреждали, что партию идеалистического социализма запятнает сама политическая система, консервативная по сути своей. Макдональд возражал: лишь приняв назначение, они смогут доказать, что «способны править». Необходимо показать всем, говорил он, что лейбористы умеют работать в рамках существующей политической организации. Откажись они от такой возможности, и все электоральные достижения с начала войны будут перечеркнуты. В конце концов точка зрения Мак-Дональда возобладала над другими.
Итак, в Британии создавалось первое лейбористское правительство, к ужасу и потрясению иных пуристов внутри самой партии. Один член нового правительства поражался «странному повороту колеса фортуны», которое привело «хилого клерка» (Макдональд), литейщика (Хендерсон) и «Клайнса с завода» в Букингемский дворец, где король вручил им государственные печати. Сам Георг V испытывал не меньшее потрясение и задавался вопросом: «Интересно, что бы сказала бабушка [Виктория] о лейбористском правительстве». Тем не менее новый премьер-министр впечатлил монарха, который поверил, что тот «собирается действовать во благо». Более того, меж двух таких мало схожих людей родилась дружба, оказавшаяся впоследствии весьма продолжительной. С точки зрения короля Георга, «социалист» Макдональд выгодно отличался от бесцеремонного Ллойд Джорджа и «праздного» Болдуина, да и Лейбористская партия больше не представляла жуткой угрозы короне, вычистив из своей программы все следы республиканизма в начале 1920-х годов. Что же касается Макдональда, то королевская благосклонность открыла ему дорогу в высшее общество. Часть лейбористов с задних скамей начала называть своего лидера «джентльмен Мак», что в перспективе вряд ли сулило внутрипартийную гармонию.
Как правительство меньшинства, кабинет Макдональда не имел возможности проводить радикальные социально-экономические решения, но это в общем согласовывалось с целями премьер-министра. Хотя в кабинете министров впервые в истории большая часть людей происходила из рабочего класса, Макдональд также пригласил несколько бывших либералов и кое-каких аристократов. Ключевой пост канцлера он отдал Филипу Сноудену, согласному с премьером: лейбористы должны «показать стране, что действуют не под давлением необузданных людей».
Исходя из этого, бюджет Сноудена создавался скорее по Гладстонову, чем по социалистическому шаблону. Он сократил налоги на продукты питания и выделил деньги на исторический закон Уитли об обеспечении жильем, по которому предполагалось построить 500 000 муниципальных домов для низкооплачиваемых рабочих. Однако лейбористский канцлер не желал увеличивать государственный долг, увеличив казенные расходы на борьбу с безработицей, упорно державшейся на отметке более 1 миллион человек. В ходе одной дискуссии на этот счет новый министр труда признался, что он не в состоянии «вытащить кролика из шляпы».
Тяжелая экономическая обстановка неизбежно порождала производственные конфликты. Политики-лейбористы, ранее сочувствовавшие рабочим протестам, теперь клеймили стачки как «вероломные» и «коммунистические». Им также пришлось отказать профсоюзам, некогда породившим партию, в исполнении их требований. Некоторые тред-юнионисты открыто бросали вызов правительству; Эрнест Бевин, глава профсоюза транспортных и неквалифицированных рабочих, отказался прервать забастовку, когда этого потребовал Макдональд. На задних скамьях палаты общин также росло недовольство. Даже члены парламента из среднего класса, вроде Эттли, испытывали разочарование, глядя, как их партии не удается проводить эффективную политику, и тревогу, наблюдая пренебрежительное отношение Макдональда к некоторым своим коллегам-пролетариям. К тому же испортились отношения кабинета и с либералами Асквита, а без большинства в нижней палате парламентская работа представлялась невозможной.
И все же к краху правительства привели не политические междоусобицы и не Асквит, а предполагаемые симпатии лейбористов по отношению к Советской России. Когда администрация Макдональда подписала торговый договор с этой страной и прекратила судебные преследования британского прокоммунистического журналиста, это вызвало шок и негодование. Однако это было ничто по сравнению с той яростью, которая последовала за публикацией письма от русского председателя Коммунистического интернационала, явно указывающего на вовлеченность британского правительства в коммунистическую деятельность. После публикации в Daily Mail этого письма, очевидно подделанного, истерия, спровоцированная «красной угрозой», распространилась по всей стране. Можно считать это одним из первых примеров влияния прессы на британскую демократию; в течение грядущего века оно станет еще более явным. Возникшие разногласия дали консерваторам повод для нападения на слабое правительство; Макдональд ушел в отставку, объявив новые выборы.
Позиции консерваторов на выборах 1924 года были более благоприятны по сравнению с прошлым разом, поскольку партия Болдуина сплотилась вокруг его протекционистской программы. Теперь лидер тори сделал еще один хитроумный ход, отказавшись от своей непопулярной таможенной реформы и лишив таким образом либералов традиционных избирательных антипротекционистских лозунгов. Он проницательно отверг идею разработать подробную политическую программу, а вместо этого сосредоточился на критике Макдональда и его министров. С помощью своих друзей в газетах тори внушили избирателям простую мысль: «голосовать за социалистов значит голосовать за коммунистов».
На выборах консерваторы получили 47 % от общего числа голосов и 67 % мест в нижней палате. Бывшие приверженцы либералов тысячами голосовали за тори; партия Асквита потеряла 75 % мест и теперь ограничивалась лишь 40 депутатами, причем сам их лидер не попал в число избранных. Кейнс предсказывал, что либералам больше не суждено формировать правительство и что партия отныне превратится в своего рода политическую школу, поставляющую идеи лейбористам и министров консерваторам. Черчилль вскоре переметнется к консерваторам, пройдя тем же маршрутом, что два десятилетия назад, только в обратную сторону. Его дезертирство из партии либералов можно понять: он не мог оставаться в этой среде, будучи идеалистом с намерением противостоять социализму и продвигать «консервативную демократию». К этому времени неспособность либералов отвоевать у лейбористов позиции главного оппонента тори проявилась со всей очевидностью: сторонники Макдональда повысили свою долю в общенациональном голосовании до 33 %.
Выборы 1924 года наконец принесли ту самую стабильность, обещанную консерваторами два года назад после ухода Ллойд Джорджа. Да, с тех пор парламент переизбирался трижды, на Даунинг-стрит сменились три премьер-министра, партии пережили две битвы за лидерство, но политические волнения в конце концов улеглись. Четкая линия фронта пролегла между консерваторами и лейбористами, которые вместе практически уничтожили Либеральную партию и свели на нет влияние ее эксцентричного гения Ллойд Джорджа. Две крупнейшие партии объединились под руководством талантливых руководителей, оба из которых имели за плечами опыт неудачной службы на посту премьер-министра. Предсказуемо в обозримом будущем тори будет доставаться больше власти благодаря превосходным ресурсам, поддержке прессы и причудам избирательной системы.
19
Где же партнер?
Шестидесятилетний Болдуин позиционировал себя как непритязательный сельский джентльмен. Мало кто сумел бы при первой встрече догадаться, что он происходит из семьи крупных промышленников. Лидер тори делал длинные паузы в разговоре, чтобы затянуться своей фирменной трубкой – символом викторианского сельского мира, образа, к которому Болдуин все время апеллировал. В этом канувшем в прошлое мире «пожилые джентльмены проводили дни, присев с трубочкой на бортик тачки», вслушиваясь в «звяканье молота по наковальне, доносящееся из деревенской кузницы». То была Англия до забастовок, газовых баллонов и распадающейся империи; общество, где каждый имел свое место и придерживался его. Болдуин верил, что народу имманентно присуща любовь к сельской местности и домашнему очагу. Англичане, думал он, склонны к ностальгии и консерватизму, который подразумевает такие добродетели, как благопристойность, скромность, справедливость и здравый смысл.
«Мастер Стэнли» притязал на средний интеллект, маскируя образование, полученное в Харроу и Кембридже. Выдающиеся умы, утверждал он, обычно неохотно следуют инструкциям. Опасно одаренные люди вроде Ллойд Джорджа ошибаются, считая, что проблемы можно решить, проявляя инициативу. Гораздо лучше не делать ничего, рассуждал премьер-министр, или осторожно реагировать на разворачивающиеся события. Промышленник из среднего класса таким образом выдавал себя за наследника Бэлфура и Солсбери; он как бы служил мостом между руководимой им плутократической партией тори и партией состоятельных землевладельцев, которую возглавляли его предшественники.
При передаче дел король побуждал Болдуина поскорее покончить с классовой войной, но того и не надо было побуждать. Он видел гармоничную Англию в духе Дизраэли, подобно «тори одной нации», тогда как предложенная им в 1923 году таможенная реформа выставляла его также «тори-демократом» на манер Чемберлена или Рэндольфа Черчилля. Он критиковал лейбористов за разжигание классовой борьбы и социального разделения, в то время как его партия выступала за «единство нации в интересах всех классов». В своих речах он предпочитал фокусироваться на объединяющих темах вроде «что значит быть англичанином» или «сельская местность», избегая противоречивых и разделяющих общество партийно-политических вопросов. Он также попытался оживить интерес народа к империи и создать устойчивые ассоциации между своей партией и общенациональными институтами – монархией и англиканской церковью. Болдуин обладал превосходными навыками управления, а также чутьем на правильный момент, незаменимым для хорошего политика. Этот намеренно держащийся в тени и нарочито среднестатистический англичанин точно знал, когда ударить по Ллойд Джорджу, самому влиятельному политику той эпохи.
Заняв резиденцию на Даунинг-стрит в 1924 году, Болдуин объявил о своем намерении «добиться единства нации», но управляемая им нация отличалась сильной классовой разобщенностью. Джордж Оруэлл назовет Англию «самым классовым обществом под солнцем»[46]. Считалось само собой разумеющимся, что каждый аспект характера и жизни англичанина – его или ее образование, внешний вид, состояние здоровья, мнения, хобби, манеры, устремления, доходы и произношение – зависели от положения в обществе.
Здоровье трудящихся слоев населения определенно было хуже, чем у людей на более высоких ступенях социальной лестницы. Работникам приходилось «пробавляться» еженедельными выплатами наличностью, из которых они оплачивали аренду. Если же удавалось перейти за критическую отметку в 250 фунтов стерлингов годового дохода и войти в средний класс, там более привычными считались ежемесячные зарплаты, а вместе с ними и владение жильем, автомобили и наемные слуги. На самой верхушке находились высшие классы, имеющие монополию на блага страны. 1 % населения владел двумя третями ее активов.
Межклассовая вражда была острой и осязаемой. «Высший класс, – говорил один либерал из нижней палаты, – презирает трудовой люд, а средний – боится его». Рабочие, с их способностью к коллективной переговорной власти и готовностью бастовать, представляли угрозу для всех «вышестоящих». Люди ручного труда выглядели в глазах среднего и высшего классов «неотесанными», «грязными» и «драчливыми». Их материальные «запросы» рассматривались как неоправданно завышенные, а пособия по безработице на то время, пока они не могли найти места, – незаслуженными и дорогостоящими.
Но и между средним и высшим классами солидарности не наблюдалось. Представители высшего общества считали людей среднего класса вульгарными и нахальными; детям аристократов редко позволяли играть с детьми «таких людей» из опасений, что они понаберутся плохого. Так много критики от среднего класса в адрес незаработанных состояний знати, как в 1920-е годы, наверное, не звучало ни в какой другой период XX века. Однако они испытывали некое остаточное восхищение перед угасающей аристократией, что выражалось через увлечение монархией и вырабатывание аристократического произношения. Они также стремились отдать своих детей в частные школы, эти «машины по выработке привилегий», благодаря которым дворянская элита продлевала свою власть. Трудящиеся же с равным негодованием относились и к среднему, и к высшему классу. Болдуин знал, что «классовое самосознание растет» и «горечь вражды отравляет атмосферу в мастерских на севере и юге, на западе и востоке», однако винил в этом лейбористскую пропаганду.
Впрочем, английское общество разделялось не только по классовому признаку; разлом проходил также по фронтовому окопному опыту. Те, кто сражался на войне и получил столь скудное вознаграждение за свои страдания, чувствовали себя изолированными от всего остального общества. «В душе у них все было не так, – рассуждал один журналист о бывших рядовых из рабочего класса. – На них находило дурное настроение, приступы депрессии чередовались с жаждой безудержного веселья… ежедневные газеты пестрели сообщениями об ужасных преступлениях, о насилии и страстях… Убийства молодых женщин, грубое поругание юных девочек». Как всегда, жертвами мужской отчужденности становились женщины. Что касается офицеров из аристократии и верхушки среднего класса, то, вернувшись с войны, они обнаружили старую эдвардианскую гвардию на страже общества землевладельцев, словно никогда и не было «великого сбоя».
Практически каждая грань английской жизни в 1920-х годах отмечена конфликтом поколений. Например, сильный контраст наблюдался между регулярными посещениями церкви частью старшего поколения и резким падением интереса к религиозным службам у молодых. «Мы равнодушны к религии, – признавал молодой философ и радиоведущий С. Э. М. Джоад, – нас не впечатляют авторитеты, мы не верим в моральные законы и не выносим моральных запретов». И опять решающую роль в господстве таких настроений сыграла война. Миллионы людей молились о мире, но их молитвы не были услышаны. Что это за Бог, который просто сидит и наблюдает за чудовищной бойней? Кроме того, патриотически настроенные священники всех христианских конфессий поддерживали кровавую резню; так как могли молодые преклонить перед ними колени?
Старший сын Болдуина, Оливер, тоже входил в число сердитых молодых людей десятилетия. Он ненавидел школьную жизнь в Итоне и демонстрировал презрение к авторитетам, дисциплине и традициям, но именно опыт Западного фронта категорически и окончательно настроил его против «стариков», «предавших молодых». После войны Болдуин уговаривал сына жениться на дочери одного из своих политических союзников, но Оливер заявил отцу о своей гомосексуальности и переехал к партнеру. В 1924 году его противостояние с родителем приняло крайнюю из возможных форм – на общенациональных выборах он стал кандидатом от лейбористов.
Если Болдуин не мог объединить собственную семью, куда ему было замахиваться на объединение страны? Для любой серьезной попытки преодолеть разделение в обществе потребуется нечто большее, чем успокоительная риторика. Однако переводить слова в действия отнюдь не было сильной стороной премьера; ему куда лучше удавалось задавать тон в правительстве, чем вырабатывать конкретные политические меры. Да и члены парламента от его партии не горели энтузиазмом расширять роль и власть центрального правительства. Во время войны вездесущее государство проникло в экономику, но консерваторы полагали, что это приемлемо только в исключительных обстоятельствах. В мирное время государству следовало соблюдать нейтралитет, позволив предпринимателям заниматься производственными усовершенствованиями, работодателям – улаживать дела с рабочими, а рынку – функционировать по своим законам. «Все доступные нам факты свидетельствуют, – говорил один тори, – что такое предприятие, как Государство, по сути своей не приспособлено к предпринимательству». Другой консерватор сетовал, что у центрального правительства «рука во всех карманах и розга на всех спинах». Перед нами корни антигосударственной и ориентированной на рынок идеологии, которая будет господствовать в политэкономической философии консерваторов в последнюю четверть XX века.
И все же, несмотря на такие малообещающие предпосылки, кабинет Болдуина оказался более активным, чем предыдущие консервативные кабинеты нового столетия. Отчасти так вышло благодаря присутствию в администрации человека, которого Болдуин называл «ум в сто лошадиных сил». Хотя Черчилль открыто признавался в «ограниченном понимании технических моментов», Болдуин отдал ему в ведение казначейство. Премьер-министр надеялся, что эта обременительная должность так загрузит Черчилля, что ему некогда будет вмешиваться в дела других министров. Глава кабинета также намеревался не допустить контакта Черчилля и рабочих слоев населения, которые так и не простили его за вооруженный разгон забастовок на посту министра внутренних дел в либеральном кабинете.
В 1925 году новый канцлер принял судьбоносное решение привести фунт стерлингов к золотому стандарту, тем самым привязав валюту к золотому запасу Британии. Во время войны стабильностью обменного курса и конвертируемостью валюты пришлось пренебречь, и банкноты казначейства пришли на смену золотым монетам, поскольку правительству пришлось печатать деньги для покрытия дополнительных расходов. Однако неизбежное следствие увеличенного количества денег в обращении – инфляция. Обеспокоенный ростом цен Ллойд Джордж и его коалиция объявили, что золотой стандарт восстановится к середине 1920-х. Черчилль, столь же встревоженный возможными эффектами от инфляции, решил, что экономические условия подходят для выполнения данного не им обещания.
И все-таки Закон о золотом стандарте 1925 года приняли скорее из политических, чем из экономических соображений. Он подводил черту под военными годами, подразумевая возврат к мирным и изобильным дням до 1914 года – излюбленный сюжет Болдуина. Кроме того, казначейство исходило из того, что, если не удастся вернуть конвертируемость валюты и стабильность обменного курса, это будет «означать, что нам переломили хребет». Черчилль решил зафиксировать курс фунта стерлингов на высокой довоенной отметке в 4,86 доллара – меньшие цифры указывали бы на то, что США обогнали Британию за минувшее десятилетие и что фунт не может отныне «посмотреть доллару в лицо». Сразу после принятия закона экономическая обстановка выглядела благоприятной. Уровень промышленного производства стал медленно расти, а уровень безработицы – падать. Черчилль почувствовал себя уверенно и отменил налог на сверхприбыль, к восторгу плутократов и джентри из своей партии. При этом он увеличил государственные расходы на образование, здравоохранение и обеспечение жильем, в соответствии с его ранней идеей «новолиберального» социального государства и актуальной тогда «консервативной демократией».
Черчилль оказался не единственным министром в кабинете, чей отец некогда выступал в защиту консервативного принципа «единой нации». Невилл Чемберлен, новый министр здравоохранения, приходился сыном Джозефу, юнионисту и знаменитому приверженцу внутренних реформ. «Он был великим общественным реформатором, – рассказывал Невилл о своем отце. – Именно наблюдая его глубокое сочувствие трудовому люду, я проникся амбициями тоже совершить что-то в свой черед». С помощью денег, которые Черчилль выделил его министерству (в то время оно отвечало не только за здравоохранение, но и за обеспечение жильем, страховки, пенсии и законы для бедных), неутомимый идеалист Чемберлен принялся реализовывать проекты, напрямую вдохновленные отцовским «муниципальным социализмом». За следующие четыре года он провел 25 законов, призванных «улучшить условия жизни для тех, кому повезло меньше». Он объединил под одной «крышей» здравоохранение, страховки и законы о бедности, увеличил пенсии и страховые выплаты и дал большие полномочия местным властям. В этот же период Чемберлен утвердился в качестве неофициального заместителя Болдуина, а еще блистал в парламенте, где из-за цепкой памяти и способности вникать в детали его сравнивали с Лоу.
Сдержанный и методичный Чемберлен восхищался, но не во всем одобрял яркого аристократа, заправляющего казначейством. Министр здравоохранения признавал Черчилля «блестящим», но считал, что его «аморальность», «необдуманные решения» и «яростное отстаивание сырых идей» делают канцлера «очень опасным человеком». И правда, Черчилль во многих отношениях напоминал Ллойд Джорджа, которого Чемберлен воспринимал как ложного друга британского народа и искусителя электората. Со своей стороны Черчилля весьма впечатлял профессионализм Чемберлена, но он считал его ограниченным и робким.
И хотя министры сильно разнились по характеру, над стратегическими задачами они часто работали в тандеме. Эти двое порождали энергичную и амбициозную атмосферу в консервативном кабинете, в остальном совершенно невзрачном. Они выдвигали смелые проекты – например, организацию государственного Центрального электрического управления, которое контролировало бы производство электричества, его распределение и инвестиции. Хотя в действительности это было предложение о национализации, тори предпочитали называть его «рационализацией». Принятый в результате Закон об электричестве 1926 года объединил 500 различных электростанций в государственную монополию, в результате чего производство электроэнергии в ближайшее десятилетие увеличилось четырехкратно.
Другим амбициозным актом национализации послужила выдача в 1926 году Королевского патента Британской корпорации радиовещания (British Broadcasting Corporation, BBC). Теперь ей управлял генеральный директор и управляющий совет, назначенный премьер-министром, а финансировалась она за счет лицензионных платежей владельцев радиоприемников. Выпуски новостей, прогнозы погоды, детские программы, эстрадные концерты и репортажи с главных спортивных событий и государственных церемоний вскоре достигли всех уголков Англии. К концу первого десятилетия своего существования ВВС говорила уже со всеми слоями населения, поскольку технологические усовершенствования сильно удешевили радио.
Болдуин сразу понял, какие возможности дает новое средство массовой информации. С его ясным синтаксисом, четкой дикцией и ровным тоном, он быстро стал настоящим мастером нового искусства радиовещания. Говорили, что перед началом речи он брал трубку и делал различимую на слух затяжку, так что слушатели, собравшиеся вокруг приемника (заменившего традиционный викторианский камелек), живо представляли премьер-министра сидящим рядом с ними. На время выступлений Болдуина Англия и впрямь становилась тем самым гармоничным обществом, о котором он вещал.
Закон о народном представительстве (о равных избирательных правах) 1928 года, распространивший право голоса на всех женщин старше 21 года независимо от владения собственностью и установивший избирательное равноправие мужчин и женщин, по праву считается самой значительной инициативой администрации Болдуина. То была уступка Национальному союзу женских суфражистских обществ, на протяжении 1920-х годов проводившему яростную кампанию за равные избирательные права. Хотя закон стал межпартийной мерой, Болдуин убедил своих тори, что увеличение электората на 5 миллионов женщин не угрожает перспективам их переизбрания.
Как во внутренней, так и во внешней политике за заявлениями Болдуина часто следовали некие действия. Так, Британская имперская выставка, работавшая в 1924–1925 годах в лондонском районе Уэмбли, сразу задумывалась как дорогостоящий пропагандистский ход. Напичканная символами мира и единства в британских колониях, она имела официальной целью «укрепить связи между страной-матерью и ее сестрами и дочерьми». Во многих залах демонстрировались достижения британских художников и инженеров, устраивались военные показы и музыкальные представления, а в других павильонах колонии и доминионы знакомили со своими типичными товарами и традиционными ремеслами. Посетители за несколько часов могли пересечь весь земной шар по дорогам, названным в честь имперских героев вроде сэра Фрэнсиса Дрейка. Расположив могущественную мать-Британию в центре экспозиции, устроители также имели в виду раздуть угасший огонь имперской гордости среди английских низов. Задача эта в послевоенное время представлялась сложной: интеллектуалы не переставая критиковали империализм, а сепаратистские движения на разных территориях могли похвастаться немалыми успехами.
На церемонии открытия выставки король Георг V произнес речь, которую услышали по радио 10 миллионов человек – первый из многих примеров, когда монарх использовал радиовещание для пропаганды единства империи. Георг выразил надежду, что выставка принесет долгосрочную пользу как самой стране, так и «человечеству в целом». На Имперской конференции Британской империи в 1926 году тори сосредоточились на первой цели и продвигали идею самоуправления колоний. По итогам встречи были пересмотрены взаимоотношения между Британией, Канадой, Южной Африкой и Свободным Ирландским государством: теперь эти страны определялись как «автономные сообщества в рамках Британской империи, равные по статусу и никаким образом не подчиняющиеся друг другу». Британский парламент более не регулировал ни один аспект внутренних и внешних дел названных доминионов, все вопросы теперь решались их выборными органами.
В 1926 году вице-королем Индии назначили относительно либерального лорда Ирвина, полагавшего, что Индии со временем тоже нужно даровать статус доминиона. Новый наместник быстро установил сердечную дружбу с индийским лидером Махатмой Ганди, еще недавно отбывавшим наказание в тюрьме по обвинению в подстрекательстве к мятежу. Поводом для его заключения стала координируемая Ганди кампания «несотрудничества», когда тысячи индийцев бойкотировали британские товары и организации. Болдуин чувствовал, что индийский национализм становится непреодолимой силой; назначение вице-королем Ирвина ясно свидетельствовало об этом.
Мощный вызов умиротворяющей политике Болдуина не заставил себя ждать. Промышленный сектор английской экономики уже давно пребывал в упадке, а экспорт снизился еще больше со времен послевоенного спада. Решение Черчилля вернуться к золотому стандарту укрепило фунт стерлингов и удешевило импортные товары, но английский экспорт подорожал, и продать английскую продукцию на международных рынках стало еще сложнее. В угольной, кораблестроительной, металлургической и хлопковой отраслях копились огромные долги, ветшало оборудование, падали доходы и за неимением работы отстранялись работники. Неизбежно возникали споры, до какой степени государству следует вмешиваться в экономику ради поддержки этих отраслей и занятых в них людей. Война радикализировала характер англичан; то же произошло и с образом мыслей экономистов. Так, Джон Мейнард Кейнс считал, что государство должно играть активную роль в мирной экономике, а уровень оплаты труда – определяться не рынком, а стандартами справедливости. Помимо прочего неуклонно росло политическое влияние лейбористов и профсоюзов. В таком экономическом климате тори не могли и дальше считать рыночные законы «священной коровой».
Тем не менее многие производители твердо стояли на том, что сокращение зарплат – единственный способ снизить экспортные цены. Профсоюзы возражали: на доходы от производства необходимо модернизировать основные отрасли. В 1925 году владельцы шахт сообщили о снижении жалованья на 13 %, а профсоюз шахтеров объявил забастовку. Британский конгресс тред-юнионов (БКТ) весьма прохладно относился к перспективе стачек, но решил поддержать шахтеров – отчасти стыдясь своей позорной капитуляции в Черную пятницу четырьмя годами ранее, отчасти надеясь достичь компромисса: он, конгресс, склонил бы шахтеров к урегулированию, если бы премьер-министр убедил владельцев шахт снизить свои претензии. Болдуин, имевший ясное представление о сути конфликта благодаря своему деловому опыту, согласился стать «честным посредником» между конфликтующими сторонами. С одной стороны, он бранил «глупых и грубых» работодателей за отвратительное управление делами, а с другой – критиковал рабочих за их ограничительные методы борьбы. К изумлению некоторых товарищей по партии, Болдуин сумел остановить забастовку с помощью БКТ: он пообещал девять месяцев субсидировать зарплаты шахтерам, а за это время специальная комиссия должна была разработать схему увеличения эффективности угольной промышленности.
Отчет комиссии предлагал реорганизацию и частичную национализацию отрасли в долгосрочной перспективе, а в краткосрочной – уменьшение зарплат. Владельцы шахт выступили против первого, а шахтеры отвергли второе, так что переговоры вернулись к исходной точке. К вящему раздражению правительства, владельцы шахт усугубили ситуацию, потребовав не только сокращения зарплат, но и увеличения рабочего дня. Шахтеры в ответ объявили следующую забастовку, которую БКТ вынужден был поддержать. Несмотря на дурные предчувствия многих тред-юнионистов, шахтеры, железнодорожники, работники транспорта, печатники, портовые рабочие и металлурги собрались выйти на всеобщую забастовку. Макдональд и его соратники-лейбористы встревожились, ибо свято верили, что улучшение жизни рабочих произойдет скорее благодаря парламентским действиям, чем стачкам и широкому социальному протесту. Болдуин пришел в такой ужас от перспективы всеобщей забастовки, что слег в постель. Вернувшись в строй, он обнаружил, что его кабинет разделился на тех, кто, подобно ему самому, стремился к мирному урегулированию, и тех, кто желал «противостоять» профсоюзам. Черчилль, как и Чемберлен, входили во вторую группу; их точка зрения возобладала.
Всеобщая забастовка началась в полночь 3 мая 1926 года. Все члены профсоюзов означенных отраслей прекратили работу из солидарности с шахтерами, что дорого обошлось им и их семьям. Бастовало 1 750 000 рабочих, и экономика могла встать намертво. Такого исхода удалось избежать благодаря тщательно спланированным правительственным действиям и волонтерам из высшего и среднего класса: они водили поезда, доставляли продукты питания и вступали в ряды полиции. Между полицией и бастующими случались отчаянные столкновения, особенно в Лондоне и северных городах. Болдуин жутко расстраивался, что Черчилль изо всех своих сил усиливал враждебность, клеймя забастовщиков «врагами», требуя «безоговорочной сдачи» «провокаторов» и предлагая вооружить всех, кто выступит против них.
Однако, несмотря на отдельные эпизоды жестоких стычек во время всеобщей забастовки, она также запомнилась проявлениями дружеских чувств между полицией и рабочими. Во многих регионах страны бастующие рабочие помогали полицейским доставлять еду, а в иных местах противники затевали футбольные матчи. Конечно, это считалось классовой войной, однако она совсем не походила на кровавые конфликты подобного рода на континенте. Впоследствии волонтеры из привилегированных слоев общества вспоминали забастовку даже с умилением – для них это было приятным разнообразием. Дамы из высшего общества с радостью одевались и действовали как представительницы низших классов. Добровольцы предотвратили тотальную остановку экономики, продемонстрировав свое понимание патриотического долга.
Тенденция вспоминать эту приятную сторону событий в мемуарах волонтеров и сочинениях более поздних историков затеняет дух революции, нависший тогда над страной. Однако Болдуин ясно ощущал угрозу. Он клеймил забастовку как анархическую и коммунистическую атаку на парламентскую демократию и свободы народа, ведь забастовщики противостояли избранному этим самым народом правительству. А неизбранные профсоюзы, утверждал он, «истощают страну» в попытке «принудить парламент и общество склониться перед их волей». По факту же если кто кого и принуждал, так это Болдуин – БКТ, ставя его перед выбором – либо отступить, либо начинать восстание. Его аргументы многократно озвучивались проправительственной ВВС и единственным общенациональным печатным изданием, продолжавшим выходить во время стачки – правительственной British Gazette. По иронии судьбы забастовка лишила рабочих их самого действенного союзника – прессы. БКТ не мог убедительно опровергнуть обвинения Болдуина в беззаконии, а для революции у него кишка была тонка.
За кулисами премьер-министр давил и на профсоюзы, и на владельцев шахт, требуя взаимных уступок. А Георг V тем временем публично сочувствовал шахтерам: «Поживите-ка на их жалованье, прежде чем осуждать». Тогда Герберт Сэмюэл, председатель Королевской комиссии, предложил компромисс: БКТ принимает необходимость урезать зарплаты, а взамен работодатели гарантируют, что проведут предложенную им долгосрочную реорганизацию отрасли. Устав от бесплодной борьбы, длившейся уже девять дней, БКТ согласился. Многие забастовщики рассматривали это как безоговорочную капитуляцию, но выбора у них не оставалось – пришлось возвращаться на работу. Правительство выиграло классовую войну, рабочие проиграли.
После «предательства» БКТ членство в профсоюзах резко упало. Стало ясно, что даже масштабными забастовками не удастся заставить правительство принудить владельцев согласиться с требованиями рабочих. С 1927 года количество производственных конфликтов существенно уменьшилось, несмотря на ухудшающуюся экономическую обстановку. В лейбористском движении произошел существенный сдвиг приоритетов от протестных действий к конституционному социализму. Парламент окончательно стал основной ареной классовой борьбы, и выиграет от этого как раз партия лейбористов. Даже при всем этом забастовка показала, какая мощь дремлет в объединенном рабочем классе. Вряд ли можно считать простым совпадением, что английские работодатели всегда держали уровень зарплат выше, чем у рабочих в континентальных государствах.
Всеобщая забастовка предоставила неопровержимые доказательства глубокого классового разделения английского общества. Лозунги администрации Болдуина о том, что она перекинет мост через эту пропасть, теперь выглядели посмешищем. Пусть премьер периодически выдавал какие-то миротворческие сентенции во время конфликта, по факту он поставил интересы имущих выше интересов неимущих. К тому же он либо не смог, либо не захотел приструнить Черчилля. Канцлер использовал бронированные автомобили для доставки продуктов питания и жестоко разгонял мирные демонстрации вооруженными отрядами полиции. Однако если действия Черчилля во время забастовки запятнали репутацию правительства, то через несколько месяцев эта репутация полностью пошла прахом. В 1927 году Болдуин принял Закон о производственных конфликтах и тред-юнионах, в котором все забастовки с целью «насильного принуждения правительства» или «причинения вреда обществу» объявлялись незаконными. Запрещены были любые формы «запугивания», что лишало профсоюзы их главного политического рычага. Закон, по сути, открывал новый этап классовой войны.
20
Двигай вперед или подвинься
После всеобщей забастовки и Закона о производственных конфликтах Болдуин предстал перед современниками куда более расчетливой фигурой. Вместо того чтобы обращаться ко всему рабочему классу в целом, он прицельно обращал в свою веру лишь один сегмент – тот слой рабочих, который, по словам Чемберлена, обладал «волей и желанием достичь больших и лучших высот». Выше по социальной шкале этот сегмент включал низы среднего класса, как раз начавшие обзаводиться домами в пригородах. Пригородное жилье строилось не правительством Болдуина, а частными компаниями, получавшими с продаж немалую прибыль. Благодаря правительственным ограничениям на арендную плату съемные квартиры оставались относительно дешевыми, но этот вариант не всегда подходил людям из самых нижних слоев среднего класса, особенно после того, как консервативный кабинет прекратил строить муниципальные дома. Черчилль же стимулировал покупку людьми своего первого дома, вводя облегченные налоговые схемы для плательщиков ипотеки и гарантируя, что инфляция не коснется сбережений этого слоя населения.
Консерваторы Болдуина стремились создать иллюзию демократии собственников. Они как бы разделяли рабочий класс и низы среднего на уважаемых платежеспособных жителей пригородов (голосующих за тори) и ютящихся в лачугах и муниципальном жилье социалистов-арендаторов, при этом надеясь часть вторых превратить в первых путем смены места жительства. Оруэлл называл это заговором с целью превратить обширную часть общества в «тори и их подпевал», хотя сам Болдуин, естественно, описывал массовое переселение в пригороды совсем другими словами: «Нет более трогательной картины, чем видеть, как работящие мужчина и женщина после многих поколений городских предков получают наконец свой собственный садик».
Владение отдельным домом (или половиной дома) служило знаком определенного общественного положения и респектабельности. При этом, взвалив на себя беспрецедентные долговые обязательства в форме многолетней ипотеки, жители пригородов изо всех сил держались за рабочие места. Тут не оставалось пространства ни для классового самосознания, ни для политической активности. «Двигай вперед или подвинься!» – гласили лозунги консерваторов. «Наверху полно места». Тактика Болдуина во время всеобщей забастовки провоцировала эту прослойку бояться рабочего класса, а консервативная пропаганда рисовала лейбористов в парламенте как защитников тоталитарного социализма, намеревающихся разрушить Англию среднего класса.
Попытка представить низы среднего класса в качестве естественного электората тори говорила о гениальности Болдуина – ни один лидер партии до сих пор даже не пробовал перетянуть представителей этой небогатой прослойки на свою сторону. Принимая в свои объятия новых людей, Болдуин расширил избирательную базу консерваторов и придал ей современную идентичность. После его второго срока партия уже выражала интересы не только землевладельцев и богатых коммерсантов; отныне тори также выступали от лица читателей Daily Mail. Идеологически эти группы связывало негативное отношение к высоким налогам, «социализму» и государству, а также размытый, но довольно ревностный национализм. И снова консерваторы продемонстрировали свою адаптивность и понимание, что для сохранения фундаментальных социально-экономических основ необходимы некоторые поверхностные перемены.
Несмотря на тяжелое переутомление, Болдуин вышел на выборы 1929 года с уверенностью. Пусть они происходили на фоне увеличившейся безработицы и недавней всеобщей забастовки, но лидер тори возлагал надежды на то, что люди, не одобрявшие рабочий протест, проголосуют за его партию из страха и благодарности. К избирательной кампании подключили превосходные финансовые ресурсы консерваторов, взяв старый тон Лоу – «спокойствие». По всей Англии появились плакаты с портретом Болдуина и подписью «ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ МОЖНО ДОВЕРЯТЬ!», на них значилось: «Безопасность прежде всего». Сам слоган как бы намекал на предполагаемую опасность – лейбористское правительство наверняка начнет проводить революционное законодательство.
Либералам же при их невеликой избирательной базе требовался какой-то броский призыв. Ллойд Джордж, в 1926 году наконец сменивший Асквита на посту лидера партии, предложил программу, отличающуюся дерзостью, радикализмом и неким шармом – то есть всеми теми качествами, которых так не хватало партии в период председательства Поддатого. После всеобщей забастовки Ллойд Джордж проникся идеями Джона Мейнарда Кейнса и разработал амбициозный проект общественных работ. Теперь он продвигал свой план под девизом «Мы можем победить безработицу». Привычная экономическая парадигма трактовала безработицу как неизбежность; считалось, что население обладает тем большими средствами, чем меньше правительство тратит и облагает налогами. Лидер либералов отбросил эту теорию и заявил, что правительство должно занимать деньги для финансирования общественных работ и тем самым увеличивать занятость. Поскольку этот план предполагал отход от экономики невмешательства, многие либералы приняли его враждебно и без всякого понимания. Им недоставало ни интуитивного чутья Ллойд Джорджа в экономических делах, ни его восприимчивости к переменам в духе времени. Его экономические решения и смелые «социалистические» меры оказались успешными во время войны; события 1930-х годов показали, что он также был прав, защищая государственные траты в 1929 году.
Уже не в первый раз британские избиратели проявили большую прогрессивность, чем многие члены парламента. Они с энтузиазмом откликнулись на предложения Ллойд Джорджа, и его партия получила четверть от всех голосов. Однако крен избирательной системы в сторону двух ведущих партий свел 25 % голосов лишь к 10 % мест в палате общин. Для самого Ллойд Джорджа эта победа оказалась пирровой еще в одном отношении: в парламент в основном вернулись традиционные «поддатники», порицавшие опасные экономические идеи нового лидера. Остальные места распределились примерно поровну между тори и лейбористами, хотя последние впервые в истории оказались самой многочисленной партией, получив 287 мандатов. Консерваторы добились на 9 % меньше голосов от общего количества по сравнению с выборами 1924 года и потеряли 37 % парламентских мест. Болдуин испытал потрясение, узнав, что увеличенный им на 8 миллионов человек электорат оказался столь неблагодарным. При поддержке газетных магнатов лорда Ротермира и лорда Бивербрука правое крыло партии попыталось сместить его с лидерских позиций.
Результаты выборов подтвердили, что народ принял лейбористов как заслуживающую доверия парламентскую партию, у которой достаточно опыта и профессионалов из среднего класса, способных взять власть. Именно Макдональд пожал плоды поражения всеобщей забастовки. Он достиг обеих своих больших целей: лейбористы сменили либералов в качестве прогрессивной партии и стали «избирабельны». Под силу ли ему сформулировать и выполнить более смелые задачи?
Болдуин и Чемберлен считали, что не предложить лейбористам сформировать правительство меньшинства – «неспортивно», но их «спортивный» жест имел прагматическую подоплеку. Болдуин хотел помешать в зачатке планам Черчилля создать коалицию тори с его старым приятелем Ллойд Джорджем, а Чемберлен рассчитывал, что лейбористское правительство меньшинства вскоре разочарует своих избирателей. Король Георг тем временем от всей души радовался, посылая за старым другом Макдональдом; лидер лейбористов принял от короля пост, предупредив своих товарищей с задних скамей, что как премьер-министр не потерпит от них никакого «обезьянничанья». Он собрал кабинет умеренных политиков, включая пять титулованных особ – своего рода способ не допустить у населения даже мысли, что правительство собирается проводить радикальную социалистическую программу. Однако одно из назначений Макдональда оказалось в высшей степени радикальным. Новым министром труда премьер назначил Маргарет Бондфилд, заслуженную суфражистку; она стала первой в истории женщиной в кабинете министров. По ее словам, это была «великая революция в положении женщин».
21
Крах
В конце десятилетия весь западный мир поглотил экономический кризис. После спада 1921 года ценность американских ценных бумаг возросла на 500 %, благодаря в основном бесконтрольным спекуляциям на бирже. Когда осенью 1929 года этот пузырь лопнул и стоимость ценных бумаг рухнула на 40 %, большинство населения заплатило за биржевые игры высокую и долгую цену – потерянные рабочие места, увеличение налогов и жесткое сокращение государственных социальных расходов.
Финансовый кризис Уолл-стрит явился прелюдией к самой долгой и сильной экономической депрессии XX века; она уменьшит мировой валовый продукт на 15 %, а объем международной торговли – на 50 %. Американские займы, выданные другим странам на покупку товаров из США, подстегнули торговлю на западе, но теперь иссякли и займы, и спрос на американские товары. Осенью 1929 года обрушилось все: международные цены, прибыли, доходы, занятость и собираемые налоги. С уменьшением рабочих мест и денег в ходу общий внутренний спрос слишком снизился и не мог хоть как-то простимулировать ослабленную западную экономику. Проблему усугубляло то, что резкая дефляция заставляла людей с капиталом этот капитал придерживать.
Англия оказалась плохо подготовлена к урагану, примчавшемуся с Атлантики. Фунт стерлингов был привязан как к золотому стандарту, так и к нереалистично высокой обменной ставке по отношению к доллару, а одряхлевшие промышленные отрасли страны находились в терминальной стадии упадка. За минувшие два десятилетия английский экспорт снизился на четверть, а импорт примерно в тех же масштабах увеличился, так что Англия оставалась зависимой от внешней торговли. С последнего кризиса политики почти ничего не сделали для улучшения ситуации: старые отрасли не модернизировались, а новые, способные сменить их в экономической структуре, не создавались. Парламент ждал, что рынок сам по себе выдвинет какие-то решения, но рынок молчал. За следующие три года производство в Англии уменьшилось на 23 %, цены на экспорт упали на 50 %, а внешняя торговля рухнула на 60 %. В результате производственно-торгового коллапса безработица в тот же период выросла на 120 %, а в регионах, зависимых от старых отраслей, положение оказалось еще хуже. На северо-западе количество безработных в начале 1930-х утроилось; на северо-востоке более 70 % взрослых мужчин лишились рабочих мест. «Проблема безработицы» теперь доминировала в политике и общественном дискурсе.
Англия, повергнутая в один финансовый кризис промышленными проблемами, вскоре испытала следующий. Запасы фунтов стерлингов быстро распродались на международных торгах, и Сити вынужденно выложил огромные суммы валюты. Большая часть этих средств приходилась на краткосрочные вклады, но финансисты Сити приняли их со всеми вытекающими рисками. Английские банки и сами по себе злоупотребляли спекуляциями ради быстрой наживы, занимая деньги у французов под 2 % и ссужая их же немцам под завышенный в четыре-пять раз процент. Пока этот праздник длился, Сити процветал и богател. Долго ли такое могло продолжаться? В 1931 году иностранные инвесторы внезапно изъяли из Лондона свои капиталы, и долги банков Сити составили вдруг свыше 700 миллионов фунтов стерлингов. Банк Англии позволил им взять золото из своих резервов, а банки Америки и Франции ссудили около 50 миллионов фунтов, но ни того ни другого не хватило, чтобы сохранить доверие к Сити и британской валюте. Правительства других стран продолжали ежедневно изымать из Банка Англии золотые депозиты стоимостью около двух с половиной миллионов фунтов.
Размах и эффект Великой депрессии нельзя ни с чем сравнить; практически никто из экономистов и политиков не видел ее причин и возможных «лекарств». Как и с Первой мировой войной, события неизбежно разворачивались сами по себе. Экономика XIX столетия традиционно исходила из того, что рынки будут все время расширяться, а покупательная способность мира – увеличиваться. Однако события XX века доказали ложность этой установки. А поскольку никто до сих пор не задумывался о будущем ограничении спроса, то правительства понятия не имели, как адаптироваться к новым условиям. Слева звучали голоса мрачных пророков, предсказывающих скорый крах капитализма и западного общества. Даже прагматичный Макдональд принял околомарксистскую позицию, что «система, в которой мы существовали, сломалась… что и должно было произойти».
Действия лейбористского правительства в первые месяцы не внушали особой веры в его способность разрешить сложные проблемы. Закон об угольных шахтах (1930 год) сокращал рабочий день всего на полчаса, и шахтеры снова ощутили себя преданными. Если лейбористы оказались всего лишь меньшим злом для тори, как эта партия могла претендовать на представление интересов рабочего класса? Закон об образовании, где лейбористы предлагали сделать школу обязательной до 15 лет, не прошел через парламент, и избирательную реформу постигла та же участь. Реформа изменила бы мажоритарный принцип, уничтожила бы многократное голосование и университетские избирательные округа, но правительству меньшинства не хватило поддержки в нижней палате для такого законодательства. Единственным значимым достижением партии во внутренней политике стал Закон об обеспечении жильем 1930 года, по которому сносились трущобы и субсидировалось строительство домов.
Пока в 1930–1931 годах углублялся финансово-промышленный кризис, в парламенте обсуждалось множество различных мер. На скамьях тори вновь расцвел протекционизм, замененный теперь эвфемизмом «имперская свободная торговля». Идея заключалась в том, что колонии и доминионы надо «подтолкнуть» к введению благоприятных таможенных пошлин на британские товары, хотя никто точно не знал, как именно подталкивать эти самые колонии и доминионы. Слева звучали предложения снизить пенсионный возраст до 60 лет, чтобы старики освободили рабочие места для молодежи; кто-то, например Эрнест Бевин, пропагандировал девальвацию валюты.
Ллойд Джордж утверждал, что депрессия лишь обострила актуальность его программы общественных работ. Он был прав, но Кейнсу понадобилось несколько лет, чтобы дать этому полноценные теоретические обоснования. Согласно видению экономиста, изложенному в «Общей теории занятости, процента и денег» (1936 год), единственный способ занять людей и поддержать экономику в условиях отсутствия частных инвестиций – это общественные работы и понижение процентной ставки. В конце 1930-х «кейнсианство» станет общим местом, но за исключением Ллойд Джорджа мало кто из политиков мог похвастать тем, что озвучивал эти идеи на заре десятилетия. Освальд Мосли, один из членов Экономического совещательного совета, созданного Макдональдом в 1930 году, советовал правительству принять амбициозный план: предполагалось потратить 200 миллионов фунтов стерлингов на масштабные общественные работы, повысить доступность кредитов, ввести таможенные пошлины и снизить пенсионный возраст; большую часть банков и промышленных предприятий государство должно было взять под свой контроль, а некое правительственное учреждение – «рационализировать» процесс производства, руководить исследованиями и консультировать. Кризис, утверждал Мосли, дает лейбористам уникальную возможность перекроить экономику по более централизованным меркам.
Все это было слишком радикально для Филипа Сноудена. Лейбористский канцлер слишком дорожил свободной торговлей и сбалансированным бюджетом, чтобы одобрить такой план, а у Макдональда недоставало воображения и желания его переубедить. Несмотря на то что оба числились «социалистами», ни Макдональд, ни Сноуден не видели эффективной альтернативы капиталистической системе; самые смелые из их взглядов – предположение, что экономическая идеология может быть более приспособлена для интересов рабочих, да и то даже для умеренных изменений к лучшему требовались более благоприятные экономические обстоятельства. Кроме того, оба они прежде всего были политиками, а не экономистами, и более всего стремились удержать доверие электората к лейбористской партии, а продвижение экстравагантных экономических схем, которые вряд ли одобрил бы парламент, этой цели совсем не способствовало. Гораздо надежнее оставаться на безопасном берегу и укрепить избирательные достижения, полученные партией под их руководством.
Отказ от плана Мосли лишил лейбористов его идей и энергии; он сам вышел из партии, не дожидаясь, пока его исключат за неподчинение руководству. А кроме того, у администрации не оставалось никакого выбора, кроме как вернуться к традиционным экономическим принципам и идее межпартийного сотрудничества. Посоветовавшись с лидерами других партий и финансовыми экспертами Сити, Сноуден решил не поднимать налоги и не брать займы, а урезать бюджетные расходы. Затем канцлер собрал два комитета, призванные посоветовать ему, где именно их урезать. Расходы на пособия по безработице составляли приличную статью бюджета и выросли с 12 миллионов фунтов в 1928 году до 125 миллионов в 1932-м. Комитеты Сноудена неизбежно должны были рекомендовать сократить выплаты по безработице. И действительно: ради «спасения» страны от дефицита в 120 миллионов фунтов стерлингов они предложили сокращение расходов на 96 миллионов, и большая часть экономии приходилась на 20 %-е снижение выплат по безработице.
Панический тон комитетских отчетов вызвал новый отток средств из Сити. Казначейство заявило правительству, что проблема в неспособности кабинета сбалансировать бюджет, и настаивало на рекомендованных мерах экономии. Государственный долг, говорили они, подрывает веру международного сообщества в способность Англии поддерживать высокую стоимость своей валюты. Если произойдет массовое изъятие фунта, золотого резерва Банка Англии не хватит, чтобы поддержать этот исключительно важный золотой стандарт. «Отход от золотого стандарта, – говорил один банкир, – был бы настоящей катастрофой для нации, чье благополучие зиждется на доверии к этому стандарту». Подобно имперскому флоту, золотой стандарт служил символом надежности и устойчивости государства; отступить от него означало бы отказаться от статуса великой державы.
В последующие дни эксперты Сити и чиновники казначейства пытались запугать лейбористское правительство: мол, фунт стерлингов в любое время может рухнуть. Через несколько встреч Макдональд и Сноуден не на шутку встревожились. Обоих убедили, что, если не удастся быстро восстановить международное доверие к фунту и сохранить золотой стандарт, начнется сущая анархия; оба поверили, что сокращение расходов на пособия по безработице – ключ к выходу из финансового кризиса. Приняв эти аргументы за истинные, Сноуден и Макдональд как бы согласились, что лейбористы несут ответственность не только за разрешение кризиса, но и за его провоцирование.
Макдональд сообщил своему кабинету, что он «абсолютно удовлетворен» решением сэкономить на пособиях по безработице, так как это единственный способ сохранить доверие. Однако как лейбористским министрам проводить политику, которая, по словам самого же Макдональда, была «отрицанием всего, за что ратовала партия»? После бурных дебатов половина кабинета наотрез отказалась от идеи хоть сколько-нибудь снизить выплаты безработным. Банкиры же настаивали, что бездействие лейбористской администрации «не годится», и Невилл Чемберлен, влиятельный посредник между Сити и кабинетом, соглашался с ними. Ситуация зашла в тупик, и перед правительством замаячила перспектива отставки.
Когда Макдональд разъяснил королю Георгу сложившееся положение, монарх решил проконсультироваться с лидерами остальных партий. В дискуссии с Гербертом Сэмюэлом (замещающим захворавшего Ллойд Джорджа на посту председателя либералов) он пришел к заключению, что, поскольку Макдональду не удалось добиться одобрения мер по необходимому сокращению расходов, то наилучшей альтернативой представляется «национальная коалиция» из трех партий. Макдональда надо оставить во главе: во-первых, обрушившиеся на народ новости покажутся ему более приемлемыми, если их донесет лейбористский премьер, а во-вторых, это обеспечит принятие коалиции лейбористами. Король сначала убедил Болдуина в том, что идея эта здравая, а потом уже предложил своему старому другу Макдональду возглавить коалицию для выхода из государственного кризиса. Взвесив как следует за и против, Макдональд согласился и затем созвал свой кабинет. Вместо того чтобы объявить ожидаемую и согласованную отставку, он проинформировал коллег о том, что начинает формирование нового коалиционного правительства, куда приглашены лишь трое из них.
Годами люди пытались проникнуть в мотивы действующих лиц этого эпизода. Без сомнения, король показал невероятный уровень власти, фактически назначив премьер-министра и правительство без согласования с парламентом и страной, но нет никаких свидетельств, что он сделал это с целью положить конец правлению лейбористов. Макдональда обвиняли в том, что он поставил свои интересы впереди интересов партии, которую больше не любил; и правда, он уходил все дальше и дальше от революционных и профсоюзных составляющих лейбористского движения. Однако при всем при этом лидер лейбористов, похоже, убедил себя, что идет на самопожертвование, отрекаясь от своего правительства, а возможно, и от собственной политической карьеры. Следует также помнить, что все вовлеченные в процесс считали Национальное правительство временным, созданным исключительно для предотвращения государственной катастрофы. «По достижении этой цели, – объяснял король, – недель через пять, все партии снова займут соответствующие места», и будут объявлены всеобщие выборы. Этими монаршими уверениями Болдуин сумел убедить своих однопартийцев в парламенте поучаствовать в коалиционном правительстве, хотя те отнюдь не испытывали энтузиазма на этот счет.
А вот как Макдональду повести за собой свою взбешенную партию? Не считая трех лейбористских министров в предполагаемом кабинете из десяти человек, а также восьми заднескамеечников, все члены парламента от рабочей партии категорически отвергли идею Национального правительства. «Они избрали легкую дорогу безответственности, – говорил Макдональд, – и оставили бремя другим». Лейбористы за пределами парламента поливали грязью как «изменников» и Макдональда, и Сноудена: они предали коллег, партию и саму демократию, заключив за закрытыми дверями антиконституционную сделку с неизбранным монархом. Над злополучной парочкой насмехались, считая их простофилями, обведенными вокруг пальца банкирами, которые якобы специально сгустили краски в картине финансового кризиса, чтобы протолкнуть антирабочее законодательство и сокрушить лейбористское правительство. Многолетние подозрения относительно Макдональда теперь высказывались вслух. Человек, стремившийся сменить либералов, сам превратился в либерала; «джентльмен Мак» продал своих товарищей за дифирамбы от правой прессы и вхождение в высшее общество.
И Болдуин, и Макдональд отличались умеренностью взглядов, и оба сдвинули свои партии к более центристским политическим позициям. Оба терпеть не могли Ллойд Джорджа и твердо намеревались не допустить его на Даунинг-стрит. Теперь они сформировали твердую центристскую коалицию, призванную уберечь страну от политического экстремизма в период социально-экономического хаоса. Однако тем самым они также «уберегли» свой кабинет от новаторских идей как слева, так и справа, и от их потенциальной пользы в нестабильной экономической ситуации. Левые лейбористы предлагали национализацию банков, транспортной системы, земли и ключевых отраслей промышленности; справа агитировал за плановую экономику восходящая звезда тори Гарольд Макмиллан. Ллойд Джордж тем временем продолжал настаивать на протокейнсианской программе общественных работ, но Болдуин и Макдональд отметали все эти радикальные предложения.
Бюджет Сноудена в сентябре 1931 года сурово урезал государственные расходы, сократив пособия по безработице и зарплаты госслужащим. 90 % парламентариев-лейбористов и подавляющее большинство тред-юнионистов проголосовали против, безвозвратно порвав со своими бывшими лидерами. Бюджет, естественно, вызвал негодование государственных служащих; 20 000 человек вышло на массовый митинг против правительства. Критики канцлера предрекали, что эти меры не восстановят доверия к фунту стерлингов и Сити, и оказались правы: иностранные инвесторы продолжили продавать первый и извлекать вклады из второго. Для стабилизации курса Банку Англии приходилось немало залезать в золотой запас. Ощущение надвигающейся катастрофы еще больше усилилось, когда часть флота объявила забастовку, протестуя против сокращения зарплат матросам на 25 %.
21 сентября 1931 года ход событий вынудил Национальное правительство объявить, что никакие государственные выплаты не сократятся более чем на 10 %, а Британия откажется от концепции золотого стандарта. Фунту позволили свободно плыть по течению вместе с другими валютами, и его ценность более не привязывалась к количеству денег в стране. А еще это означало, что правительство, созданное для поддержания золотого стандарта, отрекалось от него. «Для меня, – вспоминал романист Алек Во, – как и для большинства рожденных до 1910 года, это заявление… явилось самым шокирующим поворотом из всего пережитого».
Но небо не рухнуло, да и экономика тоже. Стоимость фунта упала на 25 %, но затем стабилизировалась; он стал слабее, но устойчивее, а его устойчивость возродила доверие инвесторов. Последние черпали уверенность в том числе в присутствии Болдуина и Чемберлена в кабинете министров. Девальвированная британская валюта тем временем исполнила обещание и уменьшила экспортные цены и процентные ставки по кредитам, подпитывая новообретенный оптимизм. Таким образом, финансовый кризис удалось преодолеть путем отказа от золотого стандарта, а вот сокращение выплат по безработице практически не имело никакого положительного эффекта. Все это время банкиры и казначейство ошибались, но заплатили за их ошибку безработные и лейбористы.
Отказавшись от золотого стандарта, правительство лишилось своего
И все же Макдональд и либералы, не утратившие своей привязанности к свободной торговле, не горели желанием проводить протекционистскую политику. Премьер-министр к тому же не рвался идти против партии, которую он помогал создавать. Однако Чемберлен верно предсказал, что Макдональд не найдет в себе сил устоять перед искушением властью. Не помогла даже поучительная история падения Ллойд Джорджа, потерявшего руководство национальной коалицией в 1922 году, – Макдональд все равно согласился. В любом случае сами лейбористы, исключив бывшего лидера из партии, не оставили ему другого варианта, кроме как войти в Национальное правительство.
На всеобщие выборы отколовшаяся от партии группа Макдональда вышла под наименованием «Народные лейбористы». А либералы и вовсе раскололись на три отдельные части. Просто «либералы» выступали за коалицию и против протекционизма, «народные либералы» поддерживали и то и другое, а «независимые» Ллойда Джорджа не собирались мириться ни с тем ни с другим. Партийно-политическая ситуация оказалась весьма запутанной, но послания тори и лейбористов к электорату отличались предельной ясностью. Используя возможности своих друзей в средствах массовой информации, консерваторы винили в экономическом кризисе лейбористов и утверждали, что новое лейбористское правительство собирается раздать сбережения честных людей бездельникам, живущим на пособия. Лейбористы же вешали вину за кризис на банкиров и поносили Макдональда, чьи портреты в лондонских отделениях партии перевесили лицом к стене. В ответ Макдональд и Сноуден по-настоящему распрощались со своей бывшей партией, назвав их избирательную кампанию «взбесившимся большевизмом».
Национальное правительство победило с 60 % голосов и вернуло 521 человека в парламент; Макдональд получил свой мандат. Однако настоящую победу одержали консерваторы, заняв 473 проправительственных места. Подавляющее большинство среднего класса, более половины рабочих и женщины – все голосовали за тори. Болдуин доказал своей партии, что воплотить его мечту о демократии собственников вполне реально. Он также убедил многих избирателей, что именно расточительное «социалистическое» правительство довело страну до экономического кризиса. Лейбористы потеряли 235 мест, и их присутствие в нижней палате теперь ограничивалось лишь 52 депутатами – отвратительный результат, отчасти, вероятно, прямое следствие разочарования части рабочих пребыванием партии у власти. Впрочем, драматическое сокращение мест также можно списать на перекосы избирательной системы, ведь общая доля полученных лейбористами голосов уменьшилась всего на 6 %. От лейбористов отвернулся по большей части средний класс, а не рабочие. Впрочем, средний класс отвернулся и от либералов, что неудивительно: в массе своей партия теперь поддерживала коалицию, а в ней доминировали консерваторы. Выборы 1931 года знаменовали окончательное угасание великой партии Гладстона и Ллойд Джорджа. Весь остальной век политическая борьба будет сводиться к простому противостоянию консерваторов и лейбористов. Не приходилось сомневаться, кто из них окажется победителем в обозримом будущем. Англия скорее была консервативной страной юга, а не севера; страной классовой, а не массовой.
Теперь в Национальном правительстве либералов можно было заменить, а Сноудена игнорировать. Макдональд перестал восприниматься даже как номинальный глава, став вообще никем. Снова напрашивались параллели с выборами 1918 года, давшими Ллойд Джорджу пост, а консерваторам – власть. Однако и разница все же была очевидна: даже связанный по рукам и задавленный численным превосходством противника, Ллойд Джордж оставался неукротимым и властным руководителем; потенциал Макдональда, напротив, иссяк. Отсутствие динамичной силы в сердцевине правительства, равно как и нехватка толковой оппозиции тори в парламенте будут иметь катастрофические последствия для Англии. Следующие восемь-девять лет консерваторам никто не помешает.
Позиции тори начали преобладать в коалиции очень быстро. Чемберлен, сменивший Сноудена, воплотил несколько протекционистских мер, несмотря на возражения либералов в кабинете. Сначала таможенные пошлины на импорт вводились под предлогом необходимости сбалансировать торговлю; но чем дальше, тем более открыто канцлер отдавал должное своему отцу, первому защитнику дела протекционизма. Для всех стран, кроме имперских территорий, действовали 10-процентные пошлины на ввоз. Великим идеалом тори служила самодостаточная империя, отделенная от остального мира внутриимперскими предпочтениями, в точности как это рисовал отец Чемберлена: колонии и доминионы обеспечат метрополию продуктами питания и сырьем, а заодно и рынками сбыта для английских товаров.
Но за этой политикой тянулся ряд проблем. Земли, составляющие империю, имели собственную промышленность, которую, естественно, хотели защитить. Они не меньше других пострадали во время недавнего кризиса, и английские экспортные товары были им не по карману. Кроме того, после успешных выступлений Ирландии и Индии против прямого английского управления в воздухе витала идея независимости. В конечном итоге колонии и доминионы согласились поднять ввозные пошлины на товары из других стран, но сборы на британский импорт оставили на том же высоком уровне. Схема таможенной реформы, за которую консерваторы агитировали три последних десятилетия, возымела ничтожный эффект на экономику: с такими высокими ценами на товары английский экспорт вырос совсем незначительно. Критики протекционизма полагали, что тори весьма слабо ориентируются в экономических реалиях, пребывая в плену своей идеологии.
Однако провал протекционистской политики имел серьезные политические последствия. Она окончательно оттолкнула входящих в правительство либералов, традиционных сторонников свободной торговли, и Макдональд, сам не поклонник протекционизма, изо всех сил старался удержать их в кабинете. Отчаянно пытаясь сохранить единство, он напомнил тори, что те соглашались на участие именно в коалиции. На его воззвания никто не обратил внимания, и, когда канцлер отказался бросить свою протекционистскую программу, фритредеры, либералы, а с ними и Сноуден вышли из кабинета. Макдональд с болью осознавал, что фактически оказался главой консервативного правительства; он все сильнее нервничал, болел и слабел. Пропротекционистская фракция «национальных либералов» осталась в администрации и со временем влилась в ряды Консервативной партии. Тори поглотили правых либералов, как лейбористы поглотили левых.
Консерваторы наконец приняли протекционизм как аспект современной экономики. Они продолжили национализировать общественный транспорт, а со временем в государственную собственность перешли также и угольные шахты. Чемберлен «рационализировал» сельскохозяйственную отрасль, введя специальные рыночные палаты, гарантировавшие фермерам высокие цены на продукцию и поддерживавшие их щедрыми субсидиями. «Социалистический» подход канцлера к «графствам», традиционно дорогим сердцам тори, не так удивителен, как кажется на первый взгляд. Доставить удовольствие землевладельцам и фермерам для Чемберлена было не менее естественно, чем урезать помощь людям, потерявшим рабочие места, – это он и продолжил делать, эксплуатируя прежние аргументы: дескать, сокращение общественных расходов возродит «доверие» к фунту стерлингов. Для безработных никакого «социалистического» планирования не предусматривалось.
22
Пригородные ритуалы
Ни одна из предпринятых канцлером мер не имела заметного влияния на экономическую ситуацию; наибольший эффект оказала как раз та политика, которой Консервативная партия яростно сопротивлялась, – отход от золотого стандарта. Ослабленный фунт означал, что у английских экспортных товаров более конкурентоспособная цена; международная торговля постепенно наращивала обороты, и английский экспорт начал появляться на рынке. Проблема с девальвацией заключалась в том, что в норме должны были сильно вырасти цены на импортную продукцию, однако времена стояли не слишком нормальные. Обвал цен на товары народного потребления после 1929 года привел к тому, что международные платежи Англии опять уравновесились, а производство сильно выросло. Безработица тоже снизилась – сперва немного, а потом устойчиво, к 1937 году – на 10 %. Естественно, все лавры собрал канцлер-консерватор.
Уход от золотого стандарта также означал, что валюту больше не надо поддерживать высокими процентными ставками. Базовая ставка, державшаяся на уровне 5 % все 1920-е годы, снизилась примерно до 2 %. Кредиты стали выгодными, это стимулировало инвестиции и траты. Пусть консервативное Национальное правительство противилось займам на государственные расходы, частные инвесторы и бизнес взяли эту роль на себя. Последовал строительный бум, и в 1934 году воздвигли на 40 % больше домов, чем в 1929-м; к концу десятилетия появилось свыше 2 миллионов новых жилищ. Впервые в истории в Англии оказалось больше домов, чем семей. Большую часть жилья построили в пригородах на юге Мидлэндс или в «сельских» продолжениях уже существующих пригородов. Некоторые выросли вдоль дорог между разными городками – в рамках так называемой «ленточной застройки». Вокруг Лондона серьезно расширились Слау, Хейс, Кентон, Аксбридж, Хиллингдон, Фелтем и Кингсбери; географы сравнивали столицу с гигантским осьминогом, запускающим щупальца в сельские окрестности. Масштабы строительства породили различные движения в защиту сохранения свободных пространств и сельской местности; бесконтрольный рост пригородов критиковали повсюду. Болдуин, один из архитекторов этого хаоса, сетовал на разрушение деревни, но не предпринимал никаких шагов, чтобы остановить беспорядочное расползание поселений.
Строительный бум происходил за счет частных инвестиций: Национальное правительство прикрыло жилищную программу, которую лейбористы пытались возродить своим Законом об обеспечении жильем 1930 года. При минимальных ограничениях и правилах, а также в условиях дешевизны денег строительные фирмы брали займы на покупку земли и быстро застраивали ее домами. В межвоенный период частные компании построили в Лондоне больше 600 000 домов, притом что местные власти субсидировали постройку только четверти из них.
При сохранении низкой процентной ставки низы среднего и верхи рабочего классов могли позволить себе покупку дома. «Дешевое» жилье стало доступным для людей с постоянным доходом благодаря таким строительным фирмам, как Halifax и Woolwich, расцветшим после краха Уолл-стрит. Стремясь нажиться на своих переполненных резервах, строительные общества снизили первый платеж от потенциальных клиентов аж до 2 %. Новый дом в Лондоне стоимостью 800 фунтов стерлингов можно было приобрести, внеся всего 25 фунтов, а остальное выплачивать затем под 3 %; к тому же правительство предлагало плательщикам ипотеки налоговые льготы. Муниципального жилья не хватало, так что семьи из нижних слоев среднего класса и верхних рабочего подталкивали к займам на покупку своих домов. К концу 1930-х клерки, лавочники, прорабы, почтальоны, транспортные служащие и учителя уже владели собственностью, а с ними и одна пятая рабочих. К 1938 году 4 миллиона людей имели личные дома, пятнадцатью годами ранее эта цифра была в четыре раза меньше. Таким образом тори продолжали создавать обширную избирательную базу должников из пригородов.
Поделиться книгой: