Помоги проекту - поделись книгой:
Новые дома обставлялись мебелью и оснащались всевозможными приспособлениями. Товары, приобретенные в рассрочку, доставляли в фургонах без надписей, чтобы избавить клиентов от неловкости перед соседями (вдруг они узнают про покупки в кредит). Однако многие семьи могли позволить себе тратить деньги без всяких кредитов вопреки – или даже благодаря – экономической депрессии. Невероятный парадокс кризиса и главная причина, по которой Англия смогла выйти из него, заключались в том, что в распоряжении многих людей денег оказалось больше, а не меньше. Зарплаты сокращались с 1929 года, но их покупательная способность увеличивалась из-за падения цен. В разгар депрессии реальные заработки были на 10 % выше, чем до нее, а следовательно, оставалось больше свободных денег после покрытия основных нужд семьи. В 1938 году доход британской семьи в реальном выражении удвоился по сравнению с 1914-м, а поскольку размер средней семьи уменьшался, то подушевой доход вырос на 70 %. Увеличившийся семейный бюджет, да еще в период дешевых кредитов, – спонсор потребительского разгула в отношении домов, хозяйственных товаров и сервисов.
Внезапное формирование внутреннего потребительского рынка в Англии подстегнуло рост и процветание производства товаров и сферы услуг, а новые технологии в массовом производстве позволили промышленникам легко удовлетворять спрос. Сырье стало дешевле, как и неквалифицированная рабочая сила, необходимая для наблюдения за станками, а это гарантировало низкие цены. Особенно преуспела в этот период химическая отрасль. Она выдавала фармацевтические товары, удобрения, искусственные волокна для синтетических тканей и пластмассу типа бакелита, применяемую во множествах хозяйственных устройств. Быстро развивалась и автомобильная промышленность, где к 1937 году конвейерным методом выпускалось более 500 000 машин в год. По ходу десятилетия цены на автомобили падали, и к 1939 году более 2 миллиона британцев владели личным автотранспортом. Так, компания Austin-Morris motors предоставляла рабочие места на заводах в Лонгбридже и Оксфорде тысячам человек, которые могли тратить свое жалованье на другие товары, тем самым стимулируя экономику.
Но самый мощный бум 1930-х произошел в электрической отрасли в самом широком смысле; он коснулся и электроприборов, и электротехники, и собственно производства и распределения электричества. Промышленность требовала много электроэнергии, так как большинство станков работало именно на этом новом «топливе». Частный спрос тоже был велик, три четверти жилых домов уже подключились к электросетям к концу 1930-х (сравним с 6 % в 1920 году). Да и стоимость электроэнергии снизилась благодаря технологическому прогрессу и удешевлению угля.
Опытный промышленник Болдуин понял, что происходит новая промышленная революция, в ходе которой ключевые отрасли прошлой промышленной революции уступят место новым, обслуживающим внутренний рынок (например, 80 % английских машин продавалось в Англии). Глава консерваторов надеялся, что бурный рост новых секторов как-нибудь поглотит и рабочих, выкинутых из просевшей тяжелой промышленности, то есть безработные шахтеры и судостроители станут радио- или электротехниками. Болдуин, однако, не указал, как именно правительство собирается поспособствовать этому переходу, явно требующему переподготовки и переселения бесчисленных общин Северной Англии.
Впрочем, другие наблюдатели испытывали скепсис насчет очередной индустриальной утопии. Так, «Новые времена» Чарли Чаплина (1936 год) задумывались явной сатирой «на то, как жизнь подгоняют под общие стандарты, а люди превращаются в машины»[47]. В фильме Чаплин в образе Бродяги приставлен следить за все ускоряющимся сборным конвейером на фабрике; пытаясь совладать с громадной и ненасытной махиной, он получает физическую травму и нервный срыв. Современные технологии словно специально придумали, чтобы делать из людей сбрендивших роботов.
Пригородные дома, построенные в 1920–1930-х на продажу или на сдачу, в основном представляли собой одинакового вида полуособняки. Их легко можно было отличить от эдвардианских собратьев по некоторым внешним деталям. Вместо шифера крыши покрывали черепицей, стены – простой или «каменной» штукатуркой, использовали фахверковые балки. Вся эта архитектурная стилизация под старину – фахверковые фронтоны, свинцовые оконные переплеты и камины – придавали постройкам «пасторальный» вид.
Для усиления иллюзии, что это не пригород, а деревня, каждому дому полагался садик перед домом и задний двор. «Поразительно, – писал один журналист, – как быстро семьи, никогда не имевшие своей земли, превращают голую почву вокруг своих домов в прекрасные сады. Летом это просто взрыв цвета». Палисадники часто ограждались живой изгородью, скрывающей от любопытных взглядов и приглушающей шум. На заднем дворе, отгороженном от соседских двориков забором, иногда располагался сарай или теплица. Английская семья обрела свой священный кусок земли в городе, рядящемся в сельские одежды. Названия домов и улиц тоже были частью маскарада: «Мирты» располагались на Луговом проезде, вилла «Акация» – в Еловом переулке. Идиллически-деревенская ностальгическая архитектура пригородов задавала тон Англии Болдуина.
Что до тех, кто переехал в пригородный дом из трущоб, то их воображение больше всего поражал туалет внутри дома, часто на втором этаже. Там же наверху, как правило, располагались три спальни, а на первом этаже – две общие комнаты и кухня. Дома, оснащенные водопроводом с горячей водой и подключенные к электросетям, прекрасно освещались стандартными лампами. Все помещения оборудовались розетками для электроприборов: радио, граммофонов, электрических фенов, пылесосов и электрических швейных машинок. На кухне розеток делали много – в расчете на тостер, духовку, электрический утюг, чайник, стиральную машинку и холодильник. Эти кухонные приборы считались трудосберегающими и предназначались для семей без наемной прислуги, где хозяйка дома одна занималась всеми домашними работами.
Новые «полудома» служили контейнерами для новых товаров массового потребления. В кухонных ящиках хранились столовые приборы из нержавейки, а в гостиной на каминной полке красовались пластмассовые украшения. В такой гостиной зачастую громоздилась типовая мебель: наборы из двух кресел и дивана в «джазовом» полосатом дизайне, пуфики, деревянные книжные стеллажи, обеденный стол и стулья из выбеленного дуба. Для нижних комнат выбирали пастельные тона, а в маленьких спальнях наверху встречались и более смелые, темные цвета. Все было практично, стандартно, времясберегающе и эффективно.
Если семья владела машиной, ее ставили в гараж или на улице рядом с домом. Однако автолюбители в пригородах составляли меньшинство, большая часть жителей пользовалась общественным транспортом. Электрические троллейбусы выгодно отличались удобством и бесшумностью от пролетарских трамваев, с лязгом несущихся по улицам. Автобусы «Генеральной омнибусной компании» были незаменимы для жителей тех мест, куда еще не дотянулась паутина железных дорог, опутавшая английские города и их предместья.
Ежедневные разъезды обычно проходили в полном молчании. Мужчины в черных шляпах и костюмах ровными аккуратными рядами выстраивались на наземных и подземных железнодорожных платформах или в очередях на автобусных остановках. Большинство прятались за газетами и удостаивали знакомых лишь легким кивком головы. Те, кто все же разговаривал, вели беседу на пониженных тонах и предпочитали нейтральные темы – погоду, спорт и садоводство. Вагоны часто бывали переполнены, но стоящие пассажиры прилагали все усилия, чтобы избежать физического контакта. Поездки проходили без происшествий, но и без интереса.
Пригородные железнодорожные станции и автобусные остановки располагались по соседству с торговым променадом, где вам предлагались неизменные шесть основных магазинов: бакалея, овощи-фрукты, мясной, булочная, молочный, а также табачно-кондитерская лавка рядом с почтой. Этим торговым улицам в псевдотюдоровском стиле, где над лавками располагались квартиры владельцев, предназначалась роль центра жизни местной «общины», хотя им сильно недоставало живой атмосферы старых городских рынков. Магазины сбивались в кучу, чтобы не портить соседние жилые улицы: торговцев не особо привечали в местах, претендующих на респектабельность. Однако местным магазинам и коммивояжерам не всегда удавалось удовлетворить изрядные потребительские аппетиты обитателей пригородов. Когда обывателям хотелось большего, они отправлялись на Хай-стрит[48] в ближайший город.
Центральные улицы быстро колонизировали «торговые сети», поставляющие продукты массового потребления. Sainsbury’s, C&A, Littlewoods, Home & Colonial и аптеки Boots постепенно выживали местные частные лавки. В 1929 году оборот Marks & Spencer составлял 2 миллиона фунтов стерлингов, а спустя десятилетие сеть из 250 магазинов по всей стране давала уже 23 миллиона. Сети брали огромные кредиты и закупали дешевые массовые товары, производимые как новыми английскими отраслями, так и за рубежом. Чистая прибыль оставалась невелика, но выручали они много благодаря своим исключительно громадным оборотам, что свидетельствовало об очень высоком внутреннем спросе. Сети казались чудом эффективного бизнес-менеджмента, а изумленные клиенты привыкали к новому потребительскому опыту. Никакие продавцы больше не уговаривали их купить что-то конкретное; им предлагалось свободно прогуливаться по хорошо укомплектованным товарами проходам, сравнивать качество и цены столько, сколько им хочется, а затем уже принимать решение. Клиенты теперь могли закрыть список покупок в одном магазине – потрясающий бытовой пример эффективности, столь милой сердцам политиков этой эпохи.
Но не все разделяли энтузиазм относительно нашествия торговых сетей. Все больше местных магазинчиков закрывались под напором очередного Woolwarths, и английские города начали сильно смахивать один на другой. К тому же, когда локальные продукты вытеснялись заграничными массовыми товарами, местные производители жаловались на убыль клиентов, а сами клиенты – на значительное падение качества.
Продукты питания в сетевых магазинах тоже представляли собой вариант массового производства. Яркая и насыщенная вкуснятина стала доступна почти всем; заварной крем, желе, мороженое, бланманже, бисквитные пирожные и шоколадные яйца – вот излюбленные лакомства эпохи. Поколение, изведавшее военные пайки, наконец получило возможность порадовать себя сладким; любителям пряных вкусов предлагались намазка на хлеб Marmite, бульон Bovril и чипсы Smith’s. На полках продуктовых сетевых магазинов выстроились рядами сухие завтраки: среди самых популярных – Grape-Nuts из муки, соли и сухих дрожжей, овсяные хлопья, кукурузные хлопья Kellogg’s и пшеничные Shredded Wheat. Однако большая часть сетевой еды продавалась в жестяных банках – сардины, лосось, персики, груши, пильчард и консервированный колбасный фарш Spam. Консервы, конечно, претили представителям высшего общества, но люди внизу социальной лестницы неустанно благословляли это изобретение, и консервный нож вскоре стал незаменим на большинстве пригородных кухонь. Многие виды консервов импортировались из-за границы, как, впрочем, и свежие продукты вроде яиц и помидоров. Пищевая революция сильно ударила по местным производителям и в целом повлекла за собой значительное ухудшения качества и свежести, но отрицать предпочтения покупателей не представлялось возможным. Старшее поколение, выросшее на однообразной и скудной диете, не уставало поражаться, что теперь можно покупать замороженное мясо и экзотические фрукты в банках – причем по разумной цене.
Вечера в пригородах 1930-х годов начинались рано. Количество рабочих часов сократилось с шестидесяти до примерно пятидесяти, главным образом благодаря давлению профсоюзов, и по субботам служба обычно заканчивалась в полдень. Следовательно, свободного времени по вечерам становилось больше, но, учитывая отдаленность многих пригородов от городских центров и скудость публичных пространств и площадок, многие жители предпочитали оставаться дома. Среди самых популярных занятий оказались садоводство и «полистать газетку».
Каждое утро на коврики возле входных дверей ложились национальные ежедневные издания и местные «листки». Работающий глава семьи пробегал прессу утром за завтраком и тщательно изучал вечером (и тогда же решал кроссворд, ныне неотъемлемую часть каждого выпуска). В 1930-х циркуляция общенациональных ежедневных изданий превысила 10 миллионов. К концу десятилетия Daily Express продавала 2,5 миллиона копий в день, а Daily Mail и Daily Mirror – по полтора миллиона каждая. Эти газеты предлагали развлекательные заметки и рассказы о жизни спортивных и кинозвезд, тогда как более почтенная старая пресса – The Times, Manchester Guardian и Morning Post – серьезно освещали новости, давали комментарии и занимались просветительской деятельностью. Широкое хождение Express, Mail и Mirror дало огромное культурное и политическое влияние (не говоря уже о баснословных прибылях) медиамагнатам вроде лорда Бивербрука и лорда Ротермира. Несмотря на их изначальные сомнения в Болдуине, газетные короли помогли ему, во-первых, обеспечив консерваторам поддержку низов среднего класса, а во-вторых, приравняв взгляды этого нового класса к общественному мнению и национальным интересам.
Газеты также обрушивали на пригородный дом лавину рекламы, в конечном итоге сыгравшую ключевую роль в стимуляции потребительского бума тех лет. Производители и торговцы теперь тратили на объявления в газетах 60 миллионов фунтов ежегодно, и большая доля этих инвестиций приходилась на универмаги, а также производителей косметики, сигарет, лекарств и бакалеи. Процветающие рекламные фирмы выдавали броские слоганы вроде «“Плейерс”, пожалуйста»[49] или «Пятничный вечер – это вечер с “Амами”».
Второй слоган предлагал шампунь и предназначался для молодых женщин, новой и набирающей силу целевой аудитории рекламщиков. Теперь в массы продвигалась концепция женственности, возможно, чтобы уравновесить эффект от выросшей женской занятости в новых отраслях легкой промышленности. В 1930-х женщины в целом одевались более консервативно, чем их предшественницы-флэпперы, – в более длинные и обтягивающие платья, подчеркивающие женскую фигуру. Тяжеловесные эдвардианские одеяния навсегда были изгнаны из женского гардероба, но в моде снова появились более широкие плечи и тонкие талии. За десять лет волосы удлинились, смягчились и завились, а вот макияж стал более интенсивным и привычным. К 1939 году 90 % женщин младше тридцати регулярно пользовались помадой, пудрой, тушью и румянами.
Вместе с более традиционной модой вернулось и традиционное половое разделение. Окончив школу, девушка могла пойти работать, но в конечном итоге ее предназначение виделось в том, чтобы выйти замуж, родить детей и обзавестись хозяйством. Многие рассматривали роль домохозяйки как наилучшую «карьеру»; для многих и выбора не существовало, поскольку брак по-прежнему останавливал профессиональный рост. Домохозяйка воспитывала детей и управлялась с бытом при помощи современных электрических приборов. Новые «женские журналы» вроде Woman или Woman’s Own давали советы по ведению хозяйства и призывали жен быть «младшими партнерами» в брачных союзах. В результате пропаганды и экономического давления в 1930-х годах англичанок загнали обратно «на кухню». Вот говорящий факт: в новых пригородных домах комнаты часто делились по половому признаку – мужчина, глава семьи, имел личный кабинет, а женщина обреталась в маленькой столовой, смежной с кухней. Неудивительно, что многие жаловались на скуку и усталость и жаждали вернуться на работу. Иные испытывали разочарование, что, получив право голоса, не имеют реального политического влияния, чтобы изменить свою участь.
Страдающие от одиночества пригородные дамы много времени проводили за книгами, так же как и мужчины по вечерам. На книжных полках новых «полудомов» красовались новенькие издания. В конце 1930-х издательство Penguin запустило серию художественных книг, а Pelican – образовательных, всего по полшиллинга за том; в Woolworths продавались недорогие издания классики в твердой обложке из серии «Читательская библиотека». К концу десятилетия продажи книг выросли до 7 миллионов экземпляров в год. К услугам читателей были и библиотеки: в 1939 году число взятых в библиотеках томов достигло 247 миллионов. Работники «передвижных библиотек» объезжали пригороды на велосипедах. «Романтика или детектив?» – спрашивали они молодых матерей, предлагая два самых популярных жанра среди этого слоя населения. Романтический жанр взяло на себя издательство Mills & Boon, в жанре детективов лидировали Агата Кристи и Дороти Л. Сэйерс, поставляя читателям интригующие загадки в экзотических или аристократических декорациях. Гангстерские романы тем временем переносили читателей-мужчин в Нью-Йорк, а триллеры будоражили и поднимали неосознанные страхи иностранного вторжения и войны.
Альтернативным домашним развлечением служило радио. После ужина семья часто собиралась вокруг радиоприемника – послушать выпуск новостей или легкую развлекательную программу. К концу 1930-х компактный приемник стоил всего пять фунтов стерлингов, то есть любые пригородные, а также и некоторые рабочие семьи могли себе его позволить. В рабочих семьях радио предпочитали держать включенным все время ради белого шума, люди из среднего класса включали приемники на избранные передачи и внимательно их слушали. В 1930-х стали доступны некоторые континентальные станции, например «Радио Люксембург», существующее за счет рекламы и передающее популярную музыку и комедийные программы. Эта коммерческая пища «в американском стиле» была менее сдержанной, чем типичные блюда ВВС, где преобладали серьезные, продолжительные и «высоколобые» передачи и акцент элитных школ. Тем самым ВВС отталкивала многих из рабочего класса, но честолюбивый пригородный класс преданно поглощал предложенное. Эти же семьи слушали и граммофонные записи; по сравнению с 1920-ми годами граммофоны потеряли и в размерах, и в цене, а 6-дюймовые пластинки теперь продавали в Woolworths по полшиллинга. Из популярных песен периода можно назвать
В более респектабельных пригородах «развлечения» происходили преимущественно вечерами, при этом социальная жизнь вне дома разделялась по половому признаку. Женщины собирались маленькими компаниями поболтать «за чашечкой чая» в послеобеденное время, мужчины – после работы, поиграть в карты или послушать музыку. У мужского населения английских пригородов с разговорами не ладилось, многие признавались в «трудностях с языком» и «страхе социального взаимодействия».
Контакты между соседями по пригороду и даже по улице были весьма ограниченными. Соседей скорее слышали, чем видели, так как звуки радио и граммофона легко проникали через плохо изолированные брандмауэрные стены. Такой асоциальный образ жизни разочаровывал недавних переселенцев из деревни или центров городов; им не нравилось, что соседи едва кивают при встрече. Некоторые жаловались, что старая социальная близость большого города разрушена личными садиками и расстояниями между домами. Пригородная жизнь сделала англичан убежденными индивидуалистами, которые четко отделяли свое домашнее существование от политической и рабочей сфер. Неизбежным следствием этого стало ослабление классового и политического самосознания.
Писатели едко высмеивали «стерильные» пригороды с их «пустыми» и «чопорными» жителями. Роль самого завзятого критика досталась, пожалуй, Джорджу Оруэллу. «Корпеть, “гореть на работе”, грезить о повышении, продать душу за домик с фикусом! Стать “достойным маленьким человеком”, мелким подлипалой при галстуке и шляпе…»[50] Именно такая незавидная судьба ждала обитателей пригородов – таких, как герой его романа «Да здравствует фикус!» (1936 год). Другие английские интеллектуалы рассматривали расползающиеся пригороды как символ национального упадка – обращенная к внешнему миру страна, все еще владеющая самой громадной империей, которую когда-либо видел мир, скатилась в частную жизнь, провинциальность и ограниченность. Нация садовников и домохозяек плохо приспособлена для глобальной роли, некогда взятой на себя Британией; пламя общественного активизма, разожженное некогда суфражистками и профсоюзами, тоже угасает. Однако для многих англичан жизнь в пригороде, несмотря на недостаток социального взаимодействия, все-таки была существенным шагом вперед по сравнению с сельской местностью или городскими трущобами, где они влачили существование раньше. Кроме того, у многих и выбора-то не было; приходилось устраивать свою судьбу в пригородах. Как выразилась одна домохозяйка, «теперь это их жизнь, и они не собираются от нее отказываться».
23
Будет время веселиться
В традиционных городских и сельских сообществах привычным местом встреч служили пабы[51], но в новых пригородах их строилось мало. В Биконтри на 110 000 человек населения приходилось всего пять питейных заведений; а в некоторых округах их вовсе запретили. Те, что все-таки появлялись, отвращали посетителей своим убожеством. Напитки порой приходилось заказывать у официантов в галстуках-бабочках и употреблять их сидя – не похоже на гостеприимное заведение, куда можно спокойно заглянуть после работы, пропустить пинту-другую и потрепаться у барной стойки. Неудивительно, что продажи пива в 1930-х сократились вполовину, а остального алкоголя – на треть по сравнению с довоенным уровнем.
Кинематограф привлекал обитателей пригородов куда больше, отчасти благодаря интимности кинозалов. Когда в Англии во время войны появилось кино, его прежде всего полюбил рабочий класс, и первые дешевые кинотеатры и кинозалы рассчитывались преимущественно на пролетарскую публику. Однако уже в 1920-х кино приобретало все большую респектабельность как вид развлечения: впервые в истории сугубо рабочая забава покорила средний класс. Под конец 1920-х годов, ко времени появления синхронизированных саундтреков, цвета и звуковых фильмов, как раз полностью растворился снобизм в отношении киноискусства.
Новое кино со звуком рекламировалось на афишах как фильмы, где «все говорят, все поют, все танцуют», и некоторые из этих ранних образцов получились очень зрелищными мюзиклами – например, те, где блистали Джинджер Роджерс и Фред Астер. Среди других звезд эпохи можно назвать Клару Боу, Грету Гарбо, Эррола Флинна, а диснеевские Микки-Маус и Дональд Дак использовались в качестве детских прозвищ в английских семьях. Лидировали два жанра: романтические истории в экзотических декорациях и вестерны, живописующие жизнь приграничных городков американского запада. Эти недавно основанные американские поселения не то как в зеркале отражали английские пригороды, не то упрекали в потере свободы духа.
Практически все фильмы прибывали из США, несмотря на протекционистское законодательство тори, пытавшихся стимулировать развитие местной киноиндустрии. По контрасту с американскими английские фильмы казались слишком статичными, картонными и перенаселенными персонажами из среднего и высшего классов. Однако два величайших гения кинематографа – Чарли Чаплин и режиссер Альфред Хичкок – были по происхождению англичанами. Оба родились в Лондоне, но к концу 1930-х работали в Америке, создавая шедевры, в полную силу проявляющие энергию, оригинальность, размах и жизненную силу нового вида искусства.
«39 ступеней» Альфреда Хичкока (1935 год) начинается и заканчивается в захудалом лондонском мюзик-холле. Режиссер рисует мир, которому вот-вот грозит крах и уничтожение, – именно это смутно ощущали люди в то время. Хотя в основу сценария лег роман Джона Бакена, опубликованный двадцать лет назад, фильм Хичкока разворачивается в современной обстановке и как бы проявляет скрытую тревожность Англии середины 1930-х. Беспокойство о будущем бросает тень на все. Все в фильме кажется нереальным, призрачным; каждая сцена – словно декорации для неизбежной катастрофы. Места сменяют друг друга, напряжение нарастает. Главный герой, Ричард Хэнни, оказывается случайно вовлеченным в убийство и заговор сети иностранных шпионов, цель которого – выкрасть британские военные секреты. Камера Хичкока преследует Хэнни, пока он бежит из Лондона в Шотландию и обратно, а затем на берег Ла-Манша, в попытке очистить свое имя и перехитрить шпионов. Часть сцен Хичкок снял в злачных переулках Лондона, знакомых ему с детства. Он говорил, что английские кинематографисты часто «игнорируют людей, заскакивающих на ходу в автобусы… толпящихся в очередях в кинотеатры, всяких девушек из варьете и патрульных… [но] именно в них и живет английский дух».
Билет на «39 ступеней» стоил всего шесть пенсов. На излете 1930-х таких полшиллинговых билетов продавалось в Англии 15 миллионов еженедельно. В одном только Ливерпуле насчитывалось более 100 кинотеатров. Почти половина взрослого населения крупнейших городов и пригородов каждую неделю смотрела какой-нибудь фильм; четверть ходила в кино дважды в неделю, особенно в холодное время года. В 1930-х начали строить «суперкинотеатры», вмещавшие по 4000 человек и носившие подходящие величественные названия – The Ritz, The Majestic, The Rialto. В таком кинотеатре публика проходила по выложенному красными коврами фойе и поднималась по широкой лестнице в зал. Нередко кинотеатры украшались в стиле барокко или рококо, изобилуя всевозможными ангелочками и херувимами; другие декорировались в египетском, эллинском, римском или индийском стиле. Весьма подходящая обстановка для просмотра романтической истории, воплощенной гламурными кинозвездами и произошедшей в далекие времена, в далеких странах. До начала сеанса музыкант развлекал публику, играя популярные мелодии на органе Mighty Wurlitzer, медленно поднимавшемся из-под пола до уровня сцены. Во время фильма публика всегда всерьез вовлекалась в происходящее и зачастую начинала обсуждать сюжет; особенно склонными к громкой критике считались зрители из рабочего класса.
Не приходится сомневаться, что кино глубоко изменило культурную и социальную жизнь. Фильмы стали первым видом развлечений, которым мужчина и женщина из низшего класса могли насладиться вместе, так как пабы оставались преимущественно мужской территорией. Молодые люди могли встретиться в кино без родителей и под покровом темноты. «В “Одеон” пора явиться, – пелось в гимне «Клуба для подростков “Одеон”», – будет время веселиться». «Веселье» могло подразумевать курение, выпивку, а также «обнимашки-целовашки».
Фраза «обнимашки-целовашки» (necking and petting) – свидетельство еще одной культурной перемены, произведенной кинематографом, а именно – приходом американского сленга на английские улицы. Словечки типа
С приходом кино другие развлечения отошли на второй план. Дети охладели к уличным кукольным спектаклям и шарманкам, а взрослые – к мюзик-холлам; провинциальные драматические театры едва-едва держались на плаву. Однако некоторые традиционные виды отдыха не утратили своей привлекательности. В 1930-х люди танцевали не меньше, чем в джазовые 1920-е. В здания городских советов по субботам стекались клиенты в костюмах и нарядных платьях, и бесчисленные толпы «забегали» потанцевать после работы будними вечерами. Представители рабочего класса часто предпочитали снять служебное или муниципальное помещение, тогда билеты на танцы продавались всего по два шиллинга. Один современник описывал, как в танцзал толпой стекаются мужчины и становятся «в линию вдоль одной стены, тогда как женщины занимают другой край. Мужчина совершал выбор, пересекал зал, с минимальными церемониями приглашал девушку, и они вливались в ритм». К началу 1930-х джаз уже уступил дорогу биг-бенд-музыке, а ее, в свою очередь, вытеснит свинг. Все новые танцы на короткое время очаровывали нацию, среди них – патриотический ламбет-уок, конга, хоки-коки. На севере Англии в моду вошли танцевальные «паттерны», или «построения», теперь известные как «бальные».
Спорт, ставший таким привлекательным в конце XIX века, обрел еще большую популярность, несмотря на то что женщины фактически исключались из спортивных мероприятий. В государственных школах девочки не могли пользоваться физкультурными помещениями и инвентарем, и никто особенно не звал женщин в качестве зрительниц на спортивные события, ориентированные на рабочий класс. 1920-е стали первой эпохой огромных спортивных скопищ: был построен стадион Уэмбли, реконструирован Твикенем и расширен Уимблдон. В 1930-х толпы болельщиков-мужчин только увеличивались.
Впрочем, предсказуемо спортивные предпочтения зависели от места в обществе. Никто из рабочих никогда не произнес бы фразу «Кто-нибудь на партию в теннис?»; равно как крикетный истеблишмент изо всех сил боролся за сохранение ауры элитарности. На счетных карточках печатались инициалы исключительно «джентльменов-любителей», а профессионалы вроде Джека Хоббса (пусть он даже был величайшим игроком эпохи) обозначались лишь фамилиями. Игроки обращались к джентльменам, используя слово «мистер» или титул, а сами джентльмены звали всех просто по именам. Капитаны национальной команды и команд графств все до единого оставались любителями – идея «профессионального» капитанства в Англии была немыслима. Зрители порой сетовали, что аристократическая порода, увы, не гарантирует калитки и раны[52], однако для снижения уровня снобизма никто ничего не предпринимал.
Рабочий класс на севере страны более всего уважал регби, а во всех остальных местах – футбол. Оба вида спорта предназначались исключительно для мужчин – Футбольная ассоциация в 1920-х годах запретила женский футбол. Страсть к игре повсеместно захватила мальчишек и мужчин рабочих слоев населения. К концу 1930-х в Англии появилось более 35 000 юношеских футбольных клубов; команды стихийно создавались на многих предприятиях. Лучшей профессиональной командой десятилетия оказался Arsenal, выигравший пять чемпионских титулов лиги и взявший два кубка ФА. В межвоенный период игры за кубок ФА или финал национального чемпионата подавались как события государственной важности. О них рассказывала ВВС, и их нередко посещали члены королевской семьи, вручая в конце награду победителям. Это была волшебная сказка, в которой английская знать возносила хвалу заслугам простых англичан.
Бессчетное количество «инвесторов» делали ставки на футбольные матчи. Наибольшей популярностью пользовались «пулы»: люди предсказывали исход матча, а денежный выигрыш высчитывался из общего количества сделанных ставок. «Чтобы понять и поверить, до какой степени жизни многих ливерпульцев крутятся вокруг пулов, – писал один социолог, – нужно увидеть это своими глазами». Ставки делались также на лошадиные скачки, а кроме того – на бокс, регби, голубиные или собачьи бега. А то, что всеми этими видами спорта интересовались почти исключительно рабочие, – отнюдь не совпадение, ибо считалось, что ставки сменили выпивку в качестве главного порока трудового люда. Их предпочтения – спускать деньги в тотализаторах, а не копить – интерпретировались как знак расточительности, хотя речь шла скорее о недостатке веры в будущее.
Столь же охотно в этот период люди ходили в пешие или велосипедные походы. Хайкеры, преимущественно из среднего класса, выглядели и действовали как большие дети-скауты: зеленые шорты, гольфы, рюкзаки и готовность к любым неожиданностям. В своих одиноких прогулках по сельской местности писатель Дж. Б. Пристли встречал «группы из двадцати-тридцати соответственно одетых людей. Вид у них едва ли не немецкий: организованные, полувоенные, полуатлетические». Он же, регулярно встречая велосипедистов, никак не мог понять, «какое именно удовольствие доставляют им окрестные виды, ведь, кажется, они вовсе не поднимают головы от руля». Согласно социологу Ричарду Хоггарту, для отпрыска рабочей семьи «знаком настоящего вхождения в период юности служит согласие родителей купить ему велосипед в кредит. Затем такой молодой человек на новеньком велосипеде каждое воскресенье выезжает кататься с одной из тех разношерстных компаний, которые проносятся через весь город и из него, минуя безлюдный вокзал».
Пешие туристы и велосипедисты стали эмблемой противоречивых отношений с природой, характерных для этого десятилетия. Жители пригородов, чьи дома захватили сельские угодья, жаждали как следует познакомиться с окрестностями, испытать все прелести пребывания на природе. Однако на природу выезжали в автобусах, а это вредило и пейзажу, и всему живому в нем. Бесконечная процессия из машин, мотоциклов и автобусов в начале выходных вытягивалась по дорогам, ведущим из Лондона, отравляя деревенский воздух выхлопными газами. Прибыв на место где-нибудь в сельской местности, пригородные захватчики продолжали вести себя как городские жители, по факту привозя свои пригороды с собой. До самого рассвета туристы пели и плясали в полях и тихих деревеньках.
Мания к пешим и велосипедным походам отчасти объясняется тягой к хорошей физической форме и свежему воздуху, а эта тяга, в свою очередь, была связана с общим беспокойством о здоровье нации и ее военном потенциале. Лига здоровья и силы, куда входило больше 100 000 человек, пропагандировала физическую подготовку среди английской молодежи с целью подготовить ее к следующей войне. Она успешно пролоббировала у скаредного по сути консервативного правительства выделение 2 миллионов фунтов стерлингов в виде грантов местным властям на строительство спортивных центров, игровых полей, закрытых и открытых бассейнов и молодежных хостелов.
Но самым характерным досугом этого периода, вероятно, стоит считать отпуск. В течение 1930-х количество людей, которым полагался оплачиваемый отпуск, выросло с 1 миллиона до 11 миллионов (примерно половина всего работающего населения) – Закон об оплачиваемых отпусках (1938 год) предусматривал неделю отдыха для большинства фабричных рабочих, служащих магазинов и офисов. Профсоюзы агитировали за эту меру в течение 20 лет и наконец добились своего. Самым популярным местом отдыха стали приморские курорты: около 70 % жителей северных промышленных городов летом ездили к морю. Лондонцы тоже любили морское побережье, предпочитая Саутенд. Те же, кто располагал более существенными временными и денежными ресурсами, могли посетить английскую Ривьеру на юго-западе.
На пляжах ребятишки строили песочные замки или катались на осликах, пока взрослые загорали, читали или играли в футбол. Желающие могли искупаться, в аренду сдавались парусные яхты. Вдоль променада располагались кафе, пабы и рестораны. Зоопарки, ярмарки, мюзик-холлы и танцплощадки наперебой зазывали клиентов. В такой карнавальной атмосфере люди были склонны больше выпивать и меньше надевать. Вот как описывал веселье один турист в Маргейте: «Песни, флирт, выпивка, банджо и смех; явные солнечные ожоги; наши легкие наполнены морским воздухом, а мы сами наполнены лобстером и лососем».
Повальная любовь рабочего класса к побережью побудила Билли Батлина основать в 1936 году самую первую коммерческую базу отдыха в Скегнессе. Ее ждал такой успех, что он тут же открыл и другие. К концу десятилетия в Англии было свыше 100 коммерческих турбаз, привлекавших около полумиллиона отдыхающих ежегодно. База отдыха предлагала трехразовое питание и развлечения всего за 35 шиллингов в неделю в низкий сезон. Развлечения, как правило, включали круглосуточную живую музыку, танцы, спорт, однодневные экскурсии, конкурсы талантов и красоты, включая избрание «самой гламурной бабушки». В 23:45, после бурного дня ведущий местного «Радио Батлин» объявлял: «Спокойной ночи, туристы». Однако многие игнорировали отбой и продолжали танцевать далеко за полночь. У Батлина, как и вообще на побережье, отдыхающие из рабочего класса твердо намеревались доказать, что их манера веселиться ничем не хуже развлечений так называемых вышестоящих.
24
Земля пособий по безработице
В числе миллионов других туристов, посетивших прибрежный городок Блэкпул в 1930-х годах, был писатель Дж. Б. Пристли, собиравший материал для своего отчета о состоянии нации – «Английского путешествия» (English Journey; 1934 год). Пристли понравилась демократическая атмосфера ланкаширского курорта: казалось, городок говорит отдыхающим из рабочего класса – «ты не хуже других, если в кармане найдутся необходимые полшиллинга». Раньше люди жили в паутине взаимоотношений «между ниже- и вышестоящими на социальной лестнице, презирая или жалея тех, кто внизу, преклоняясь или ненавидя тех, кто сверху»; но в «американской» обстановке Блэкпула снобизм ослабил хватку на горле англичанина.
Однако другие аспекты курортной жизни проявляли менее приятные стороны «американизации». Согласно Пристли, предлагаемые там развлечения были «стандартизированы», «механизированы», «мелки» и «дешевы». В этом отношении городок служил символом новоявленной Англии массового производства и потребления: вся страна, писал Пристли, «стремительно блэкпулизируется». «Все и вся, – делал он вывод, – низвергается… на одну магистраль дешевых массовых товаров и единообразной жизни».
Пристли угнетала «монотонность» такой механизированной страны, но он все же предпочитал ее другому образу Англии, знакомому ему не понаслышке, – старой «промышленной Англии угля, железа, стали, хлопка, шерсти, железных дорог… квадратных часовен, соединенных задними стенками домов… груд шлака… ночлежек… закопченных унылых городишек [и] угрюмых, похожих на крепости больших городов». Городские центры Англии будто застыли в XIX веке, словно часть экспозиции гигантского индустриального музея. При взгляде на преимущественно безработных жителей таких мест Пристли казалось, что война все еще продолжается; все это выглядело вдвойне безотрадным, поскольку многие из встреченных им безработных двадцать лет назад воевали во Франции.
«Земля пособий по безработице» не получала никаких выгод от экономического бума десятилетия. Жители Северной Англии и многие в Мидлендс вовсе не рассматривали тот период как изобильный, описывая его скорее как «голодные 1930-е» или «чертова декада». После короткого послевоенного взлета ключевые отрасли английской промышленности вступили в стадию полного упадка и зависели от все уменьшающегося международного спроса. Уже в конце 1920-х четверть британских шахтеров и металлургов, половина работников хлопковой отрасли и треть судостроителей сидели без работы. Шахтерские городки Дарема, хлопковые – Ланкашира, металлургические и судостроительные центры Камберленда и Тайн-Тиз были официально объявлены «зонами экономического упадка».
А затем грянул кризис. После 1929 года международный спрос обрушился, экспорт хлопка и сталелитейное производство сократились вполовину, добыча угля – на одну пятую, а судостроение – на 85 %. Для рабочих последствия оказались предсказуемы и разорительны. К 1932 году работу потеряли 40 % шахтеров, 50 % металлургов и 60 % кораблестроителей. Во многих городах уровень безработицы достигал 50 %, а кое-где и выше, поскольку молодежь уезжала в другие места в поисках места. Проблема таких призрачных городков заключалась не только в большом количестве безработных, но и в том, что они оставались без работы очень долго – годы и даже десятилетия. После поражения всеобщей забастовки протестовать не имело смысла; всего 8 % лейбористов в палате общин не делали никакой погоды в парламенте. При этом многие англичане считали, что именно государство обязано помочь безработным. Есть ли у Национального правительства какое-то видение, как защитить граждан, потерявших работу, – и отнюдь не по своей вине?
Канцлер Невилл Чемберлен настаивал, что массовая безработица – неизбежное следствие действия рыночных сил. И все, что остается администрации, – это ждать, пока улучшится экономическая обстановка, хотя это вряд ли случится «раньше чем через десять лет». Контраст в его подходах по сравнению с финансовым кризисом 1931 года не прошел незамеченным. Сейчас кабинет собирался сохранить валюту и банки «сбалансированным бюджетом», что на практике означало серьезно урезанные выплаты по безработице. Выходило, что шахтеров, литейщиков и корабельщиков можно бросить в водоворот рыночных сил без всякой помощи, а банки – нет. Администрация практиковала капитализм для производственного сектора и социализм – для финансово-валютного. Левые критики напоминали коалиции, что Англия – одна из самых богатых стран мира и центр одной из крупнейших в истории империй.
Ничего не делая для безработных, Национальное правительство усугубило обнищание большой части населения. Они лишь пытались снизить действующие пособия из соображений «экономии»; когда человек долго не мог устроиться на работу, и «страховые выплаты», взятые из его же отчислений, заканчивались, или завершался полугодовой срок, получаемое им пособие уменьшалось, по словам одного социолога, «до мизерной суммы, которой едва хватало, чтобы не умереть, а также не стать источником чрезмерных проблем для власти». Да и это скудное пособие назначалось безработному лишь после прохождения «теста на бедность», призванного подтвердить, что тот достаточно «неимущий» и «заслуживающий». Если у безработного обнаруживались альтернативные источники дохода – скажем, были сбережения, или кто-то из членов семьи работал, – то пособие или уменьшалось, или вовсе отменялось.
Тест на бедность горячо приветствовали люди из пригородного среднего класса. Деньги из государственной казны не следовало «транжирить» на тех, кто в них не нуждался; к тому же «чрезмерные» пособия удерживали безработных от того, чтобы совершить «усилие» и поискать место. Считалось абсолютно разумным, что безработного человека, отказавшегося от места в 400 км от места проживания его семьи, нужно лишить выплат. Естественно, сами безработные придерживались иного мнения: почему нужно наказывать человека, не по своей вине потерявшего работу, за то, что у него есть сбережения? Почему перед его семьей должен стоять выбор между голодом и переездом за сотни километров?
Безработные ненавидели этот тест на бедность. Чиновники из местного Комитета общественной помощи (КОП) являлись к ним домой без предупреждения – проверить, не работают ли дети, не покупали ли в семье недавно одежду или мебель. Если обнаруживалось то или другое, выплаты немедленно урезались или прекращались. Служащие КОПа могли потребовать заложить в ломбард какие-то хозяйственные вещи или одежду, и только тогда семья могла претендовать на пособие. Одна женщина попыталась доказать свою бедность представителю комитета, показав выдвижной ящик, в котором спала ее маленькая дочь. Совершенно не впечатленный, чиновник «спросил, кормлю ли я ее грудью, и [когда] я ответила утвердительно, он уменьшил пособие на ребенка» на том основании, что ей не требуется другое питание. Тест на бедность наносил удар по экономическому и психологическому состоянию человека. Трудовой люд, до сих пор независимый, принуждали открывать двери перед преемниками ненавистных блюстителей Законов о бедных, которые унижали их бестактными вопросами. В том, как функционировала государственная бюрократическая социальная система, наблюдалась некая горькая ирония: имея полномочия влезать во все аспекты жизни людей, она не давала им ни помощи, ни безопасности.
За 1932–1933 годы около 180 000 получателей пособия полностью лишились казенных выплат, а остальным их урезали вдвое, «сэкономив» правительству 24 миллиона фунтов. Чемберлен неохотно признавал, что система нуждается в «рационализации», однако попытка увеличить ее «действенность» через Закон о безработице 1934 года мало повлияла на участь тех, кто по-прежнему не имел трудового дохода. Обеспечение грантами «особых» территорий также не привело к каким-то серьезным сдвигам.
В сфере безработицы проводились широкомасштабные социологические исследования. «Ежегодно из Лондонской школы экономики и других мест, – писал журналист Малкольм Маггеридж, – множество серьезных людей, мужчин и женщин, отправлялись в зоны экономического упадка и ставили там свои палатки». Так проявлялось политическое сознание эпохи и его «научный» дух. В 1936 году исследователи основали Организацию массовых наблюдений, ставившую целью сбор данных о британском народе; ее ежемесячный журнал предлагал жадным до фактов читателям социально-экономическую статистику и анализ тенденций.
В итоге благодаря этим публикациям мы очень много знаем о жизни в «голодные 1930-е». Если ориентироваться на стандарты «человеческих нужд» Сибома Раунтри, 30 % пролетарских семей в северных городах типа Ливерпуля или Йорка жили за чертой бедности, при этом рабочие составляли 70 % населения таких урбанизированных областей. Чтобы дать читателям представление об этой «черте», Раунтри описал повседневную жизнь семьи, в которой зарабатывающий человек «трудился вообще без выходных». Такая семья «никогда не должна тратить ни пенни на поезда… никогда не покупает газет… никогда не откладывает денег… никогда не вступает в профсоюзы… в ней никто никогда не курит табак… и не пьет пива… нет денег на безделушки и сладости… не покупается ничего, кроме самого необходимого для поддержания физического существования». Это означало ежедневные ужины из вареной картошки и белого хлеба с «чутком маргарина», да еще добавку в виде «глотка чайку» со «щепоткой сахара».
Тем же, кто жил за чертой бедности, не хватало доходов даже на базовые нужды – жилье и минимум еды. Родители в таких хозяйствах «в буквальном смысле морили себя голодом, чтобы накормить и одеть своих детей». Семья безработного мужчины в Ливерпуле питалась только «хлебом, маргарином и чаем с концентрированным молоком на завтрак и ужин»; все ложились «спать рано, чтобы не чувствовать голода». Четверо-пятеро человек жили в одной грязной комнате в убогих викторианских трущобах, оставшихся после того, как Национальное правительство заморозило лейбористскую программу реконструкции. По некоторым оценкам, около 70 000 таких жилищ сохранялось в Манчестере, 60 000 – в Шеффилде. Ни в одной другой европейской стране не нашлось бы таких многочисленных и нездоровых трущоб. В этих соединенных задними стенками террасных домишках с текущими крышами и осыпающейся штукатуркой обычно царили сырость и засилье насекомых. В таком жилье никогда не было горячей воды, а во многих – и чистой холодной; сразу несколько человек умещались на односпальной кровати.
Жизнь в таких условиях брала неизбежный взнос здоровьем. Обитатели трущоб плохо питались, и у 70 % детей рабочего класса в этот период диагностировался рахит; многие болели туберкулезом и анемией. Чаще всего самые тяжелые страдания выпадали на долю матерей. Мать жертвовала своей долей жалкого рациона ради детей и, как следствие, сама сильно ослабевала. Здоровье трети женщин, живущих за чертой бедности, классифицировалось как очень плохое, а высокая смертность в родах рассматривалась как одно из самых серьезных последствий безработицы. Однако все эти выводы начисто отвергались Национальным правительством, которое списывало плохое здоровье на безответственное ведение домашнего хозяйства. Когда врачи, практикующие в бедных районах, публично оспаривали такую точку зрения, правительство угрожало им лишением средств к существованию.
Наряду с социологами в «нижний мир» также стаями слетались литераторы и журналисты. «Литература о пособиях» как документальный и художественный поджанр приобрела особую популярность в 1930-х. Обеспеченные жители юга с удовольствием читали подробные описания тяжелой доли тех, кто обитал «там, на севере». «Нищета, – заметил один романист, – хорошо продается», так же как и натурализм. «Вопрос о состоянии Англии»[53], поставленный в 1840-х авторами типа Диккенса, теперь стоял снова, более горячо, чем когда-либо. Очень популярны стали автобиографии людей рабочего труда, потерявших источники заработка, так же как и книги писателей вроде Оруэлла, который по следам Пристли записал свои впечатления о стране в сочинении «Дорога на Уиган-Пирс» (1937 год). Среди известных «романов о пособиях» того периода – «Человек-испытание» Уолтера Брайерли и «Любовь на пособие» Уолтера Гринвуда. В последнем представлен архетипичный образ жанра: «недвижно словно статуя», безработный человек стоит на углу улицы, «взгляд прикован к тротуару, руки в карманах, плечи сгорблены, дует резкий ветер».
Многие из этих книг живо описывали психологическое влияние безработицы. Оруэлл с ужасом обнаружил, что многие люди в Северной Англии стыдятся того, что остались без работы. Он писал в «Дороге на Уиган-Пирс», что «средний класс рассуждал о “ленивых и праздных бездельниках на пособии”, и естественно, подобные суждения просочились в саму рабочую среду». Их ощущение личной деградации сопровождалось чувством бессилия, депрессией, цинизмом, психической нестабильностью, пораженчеством и фатализмом. Именно через работу старшее рабочее поколение определяло свое место в мире; без нее они тонули в безнадежности. Молодежь пострадала меньше: Пристли описывал их как «разболтанных, легкомысленных, потрепанных бабочек задних дворов».
Среди безработных всех возрастов наблюдалась тенденция к насилию. Иногда эта агрессия направлялась на чиновников биржи труда, иногда – на самих себя. Статистика Министерства внутренних дел показывает, что в начале 1930-х ежедневно кончали с собой двое безработных. Однако в целом спорадические вспышки насилия терялись на фоне довлеющей апатии и скуки. Апатия, скука и полное изнеможение гасили злость безработных на систему, которая так их подвела. Некоторые парламентарии-консерваторы переживали, не назревает ли революционная обстановка, но сами безработные проявляли мало интереса к революционным свершениям. «Мы снова и снова утверждаем, – говорил один социолог, – что безработица не предполагает активной жизненной позиции… Подавляющее большинство не имеет вообще никаких политических убеждений». Оруэлл испытал шок, столкнувшись с вопиющей скудостью политического сознания в Вигане. Сам он приписал это длительности человеческих страданий – после многих лет без работы многие просто смирились с жизнью на пособие. Он также полагал, что «революцию предотвратила» дешевая роскошь вроде «рыбы и картошки[54]… шоколада… радио и кино».
Впрочем, безработные, не отличавшиеся революционным настроем, все же не страдали в молчании. Тысячи потерявших место людей принимали участие в выступлениях против тестов на бедность и урезаний выплат, организованных Национальным движением безработных трудящихся (НДБТ), где заправляли коммунисты. Пресса живописала демонстрантов как агрессивных большевистских забияк, использующих камни и кирпичи в столкновениях с полицией. Официальной тактикой властей был «разгон» любых «буйных или готовых проявить буйство» протестующих конными полицейскими с применением дубинок. Иногда полицейские обращали против них даже огнестрельное оружие; многие получили ранения, несколько человек погибло. В 1934 году Национальное правительство наделило полицию расширенными полномочиями: Закон о подстрекательстве к мятежу позволял стражам порядка останавливать и обыскивать любого человека, «заподозренного» в этом самом «подстрекательстве». За протестами следовали бесчисленные аресты, но НДБТ не опускало руки. Они организовали несколько «голодных маршей» из северных городов Англии в лондонский Гайд-парк. В дороге участники ночевали в работных домах и хостелах. Эти марши привлекли внимание прессы и часто упоминались в речах лейбористских членов парламента.
Но официальная позиция лейбористов по отношению к протестам и маршам была амбивалентной. Новое руководство партии в лице Клемента Эттли наотрез отказалось организовывать демонстрации вместе с коммунистическим НДБТ и осудило эпизоды насилия, произошедшие во время некоторых акций. Перед нами классический лейбористский компромисс: члены партии выражают солидарность с народным левым движением, но дистанцируются от его революционной программы. Коммунисты обвиняли лейбористов в недостатке смелости, мешающем воспользоваться преимуществами революционного момента, но правда заключалась в том, что верхушка партии просто желала отложить этот момент – и желательно навсегда. Хотя Эттли и другие видные фигуры стремились отмежеваться от консервативной эпохи Макдональда с помощью радикальных экономических предложений, они так же, как и их бывший лидер, стояли за поступательный социализм, вводимый путем одобренных парламентом реформ.
Марш, который вызвал у лейбористов-парламентариев наибольшее сочувствие, – «крестовый поход из Джарроу» 1936 года. В конце XIX века судостроительная верфь в Джарроу процветала, и в период с 1850-го до 1920-й население местечка выросло в десять раз. Однако к 1932 году для 80 % взрослого населения там не было работы. Люди страдали от плохого состояния здоровья, а смертность от туберкулеза превышала показатели XIX века. В следующем году кандидат в депутаты от Джарроу, «Красная» Эллен Уилкинсон, заклинала Макдональда помочь городу. Бывший лидер лейбористов, а ныне премьер коалиционного кабинета, пообещал взять Джарроу на заметку, но сам он в политическом отношении имел ничтожно мало влияния; а министр торговли Уолтер Рансимен посоветовал жителям городка «самим найти путь спасения».
В начале 1936 года Уилкинсон, уже избранная в парламент, взялась за организацию крестового похода из Джарроу. Целью марша, средства на который собрали по подписке, значился протест против безразличия Рансимена и огласка бедственного положения «насильственно уничтоженного города». Устроители похода никак не были связаны с НДБТ и коммунистами; инициатива принадлежала лейбористам. Осенью 200 безработных мужчин из Джарроу прошли 400 километров до Лондона, что заняло у них чуть больше месяца. Когда наконец они добрались до столицы, то наотрез отказались участвовать в коммунистической демонстрации, а вместо этого собрали собственный митинг, где присутствовало до 15 000 сочувствующих граждан; звучали речи и песни, развевались знамена. Участники похода хотели передать правительству петицию с просьбой о помощи, но представители коалиции отказались принять делегацию. Лейбористы в парламенте осудили это решение, назвав «преступное пренебрежение» правительства «оскорблением национальной совести»; Рансимен, однако, защищал действия администрации, ссылаясь на то, что уровень занятости в Джарроу в последние месяцы немного вырос. Городку так и не предоставят никакой государственной поддержки. А что до муниципальной власти в Джарроу, то Совет помощи безработным отменит пособия участникам марша еще до их возвращения – на тех основаниях, что эти люди не смогли бы выйти на работу, если бы она вдруг появилась.
Многие «крестоносцы» считали, что только зря потратили время, но некоторые видели в марше и определенные положительные последствия. Они утверждали, что их акция высветила «положение, в котором пребывает народ» и «показала властям, что мы не готовы безропотно мириться с этим». Кроме того, хотя кампания не принесла никаких сиюминутных результатов, память о протестах жила среди тех, кто взрослел в «чертову декаду» и кто достигнет избирательного возраста в 1940-х. «Поколение депрессии» будет использовать свое право голоса, чтобы требовать национализации проблемных отраслей Британии и создания социального государства, в котором больше не понадобятся голодные марши.
25
Фашисты
На мирной конференции 1919 года Ллойд Джордж задал курс британской континентальной политики. Ее главной целью считалась реинтеграция мирной Германии в международное сообщество. Умиротворенная и экономически процветающая Германия – необходимое условие стабильности в Европе, полагали в Британии; к тому же она жизненно необходима для баланса сил на континенте, особенно когда от России исходит коммунистическая угроза. Недоверие Британии и Франции к Советской России лишало их бывшего союзника на восточных границах Германии. В Британии никто не верил, что большую войну против Германии можно выиграть без помощи России; значит, Германию следовало задабривать.
Британия держалась на расстоянии от европейских дел на протяжении всех 1920-х. Некоторые наблюдатели отмечали возрождение стародавнего изоляционистского инстинкта, типичного для островного народа. После пережитого кошмара Великой войны не приходилось далеко ходить в поисках причин английской отстраненности: страна испытывала ужас перед перспективой быть втянутой в очередной европейский конфликт. Другой резон безучастности Англии к соседским вопросам – это осознание себя не европейской, а скорее имперской силой. Выдающиеся политики эпохи, включая Болдуина и Чемберлена, рассматривали европейские дела как побочное явление на фоне проблем империи и хромающей внутренней экономики. Фокус внешней политики был не в Центральной Европе, а в Средиземноморье и на Дальнем Востоке, где нарастала японская угроза. В 1920-х годах правительство даже американские амбиции рассматривало как более насущную проблему, чем перспектива возрождения Германии. Тревога несколько улеглась, когда Британия, США и Япония подписали в 1922 году военно-морское соглашение, но полностью не исчезла.
В любом случае в Британии полагали ненужным сильно вмешиваться в континентальные дела, поскольку европейский конфликт если и назревал, то в каком-то отдаленном будущем. По мнению британских политиков, предыдущие войны происходили по вине слишком амбициозных и агрессивных континентальных держав, таких как наполеоновская Франция или Германия кайзера Вильгельма. А в 1920-х ни одна страна не смогла бы затеять войну за пределами своих границ. По Версальскому договору Германия лишилась и армии, и вооружений, а Россию в экономическом и военном отношении обескровила революция; у Франции же не было ни желания, ни военных ресурсов пускаться в завоевательную кампанию. Все британские кабинеты на протяжении 1920-х последовательно убеждали своих главнокомандующих, что «по меньшей мере лет десять» большой войны в Европе не предвидится.
С 1918 до 1931 года правительство страны преследовало две ключевые внешнеполитические цели – вновь интегрировать Германию в международный порядок и продвигать Лигу Наций и дело разоружения. В 1923 году Франция вступила в опасную конфронтацию с Германией, нарушившей обязательства по выплате репараций. Французские войска заняли немецкую Рурскую область. Макдональд, занимавший в лейбористском кабинете пост не только премьера, но и министра иностранных дел, помог разрешить ситуацию, выступив посредником на переговорах, в результате которых стороны подписали план Дауэса – первое послевоенное соглашение. В договоре предусматривался конец французской оккупации и новый порядок выплаты репараций, справедливый, но вполне подъемный для Германии, переживавшей тогда беспрецедентный экономический кризис. Макдональд энергично ратовал за Лигу Наций, стараясь втянуть в ее орбиту «эгоистичных и недобросовестных» французов и умерить их враждебность по отношению к Германии.
В отличие от Макдональда Болдуин, по словам его личного секретаря, «не желал изучать Европу». Тем не менее его министр иностранных дел Остин Чемберлен продолжил работу Макдональда и помог сконструировать и заключить Локарнский договор 1925 года. По ряду соглашений в Локарно Германия и Франция гарантировали друг другу незыблемость границ и разрешение конфликтов при помощи международного арбитража, а Британия и Италия обязывались вступиться за ту страну, чьей территориальной целостности угрожали. Что же касается разоружения, то идею поддерживали как лейбористы, так и консерваторы, однако по разным причинам. Макдональд, завзятый интернационалист и бывший пацифист, стоял за разоружение по идейным соображениям; а тори видели здесь отличный способ сэкономить казенные деньги. На протяжении 1920-х каждый новый канцлер, включая Черчилля, сокращал расходы на оборону, пока в 1933 году они не дошли до 2,5 % от валового внутреннего продукта. Недавно сформированные военно-воздушные силы финансировались скудно, и количество эскадрилий сократилось со 187 в 1919 году до всего 18 в 1923-м; в сухопутной армии недоставало необходимой амуниции для ведения большой войны. Обсуждались планы постройки новой британской военной базы в Сингапуре в противовес японской опасности, однако они так и не реализовались. Сокращение оборонных трат нормально для мирного времени, но некоторые рассматривали его как симптом экономического упадка, а другие сомневались в способности британских войск защитить границы империи.
Несколько лет после Локарно обстановка в Европе оставалась спокойной, к вящей радости британских политиков, желавших заняться другими вещами. Германия постепенно выплачивала репарации, сумма которых с годами уменьшалась, и участвовала в заседаниях Лиги Наций. Немецкий министр иностранных дел Густав Штреземан твердо намеревался расположить «мирную Германию в центре мирной Европы»; цель представлялась вполне реалистичной, поскольку страна постепенно поправлялась после экономического спада начала 1920-х. Улучшение качества жизни людей после вопиющей бедности в условиях гиперинфляции послевоенных лет укрепляло и политическую стабильность в демократической Веймарской республике.
В 1928 году Германия вместе с Британией, Францией, США, Японией, Италией и еще несколькими странами подписала пакт Келлога—Бриана. Стороны отвергали войну как способ разрешения конфликтов; многосторонний договор о сокращении вооружений или даже соглашение о полном разоружении наконец казались вероятными. В конце 1920-х и начале 1930-х Макдональд страстно и искусно защищал дело разоружения.
Да и вообще в эти годы многие английские интеллектуалы поддерживали идею. Историки придерживались взглядов, согласно которым Великую войну спровоцировала скорее гонка вооружений, чем немецкая агрессия. И потому непременно стоило добиваться всестороннего сокращения количества оружия, а международные споры пусть разрешает Лига Наций. В конце 1920-х был издан целый ряд живых воспоминаний о Первой мировой, напомнивших читателям об ужасах военного времени. Отчасти благодаря этим публикациям пацифизм получил большое хождение среди населения в целом; Оксфордский союз[55] принял резолюцию, что «в следующей войне это заведение не будет сражаться за короля и страну», но вообще-то мало кто из англичан верил, что война грядет в обозримом будущем. В обобщающей статье о 1929 годе The Times писала, что «за исключением нескольких волнений, ограниченных отдельными местами в империи… год всюду прошел в спокойствии».
И все же более пристальный взгляд на Европу обнаруживал тревожные тенденции. Большая часть независимых демократических государств, созданных по Версальскому договору на руинах Австро-Венгерской империи, – таких, как Венгрия, Польша, Болгария, – отказались от демократии и обратились к авторитарному правлению. Национальные меньшинства в этих странах плохо интегрировались в общество; к примеру, большая часть немецкого населения, оказавшегося на территории Чехословакии, продолжала рассматривать как свою истинную родину именно Германию. Тем временем милитаристские правительства Испании и Португалии также выбросили демократию за борт. Сдвиг в сторону авторитаризма по всей Европе рассматривался как потенциально опасный для мира: новые правительства критиковали Лигу Наций и проповедовали агрессивный национализм. Движение, к которому все они принадлежали, пока не имело ни названия, ни четких очертаний. Вскоре ему дадут собственное имя.
Вредные миазмы затем достигли Италии. Делегация итальянцев некогда прибыла в Версаль с твердым намерением вернуться домой с военными трофеями. Во время Первой мировой Британия и Франция посулили ей обширные территориальные приобретения в обмен на военную помощь, в частности – почти все побережье Далмации[56] и некоторые колонии. Однако британцы и французы изменили «джентльменскому договору» и итальянские притязания отвергли. Итальянская делегация в гневе покинула конференцию, и итоговый мирный договор подвергся в этой стране резкой критике. В такой-то обстановке в начале 1920-х по всей Италии и возникли ультранационалистические полувоенные организации –
Одну из таких
Новый премьер-министр недолго думая расправился с политическими оппонентами: изменил избирательный закон, чтобы обеспечить преимущество своей партии, и организовал убийство главного соперника, лидера социалистов Джакомо Маттеотти[57]. Продолжая в том же духе, он давил все остальные политические партии и нефашистские газеты, а также рассаживал по тюрьмам политических противников. Этими средствами при попустительстве итальянской элиты Муссолини в итоге установил тоталитарный фашистский строй, где государство полностью взяло под контроль экономику и судебную систему, а среди населения через молодежные организации насаждалась милитаризация и дисциплина. Режим ограничил и личную свободу, угрожая арестом любым интеллектуалам, критикующим слова и дела Муссолини. В конце концов правительство создало культ нового богоподобного лидера Италии – дуче.
Макдональд вскоре установил сердечные отношения с убийцей Маттеотти. Черчилль в прессе восхвалял «кроткого» дуче как спасителя «цивилизованного общества» в Италии и «необходимый антидот русскому яду». Страх перед коммунизмом повсюду затмевал опасность, которую для демократии представлял фашизм. Мало кого из британских политиков беспокоили экспансионистские амбиции Муссолини, вряд ли способные всерьез расшатать баланс европейских сил.
Другими словами, ультранационалистический, откровенно агрессивный тоталитарный режим терпели в Италии просто потому, что это не Германия. Германия не только представляла собой мощную экономическую силу, но и располагалась в самом сердце континента. Любые ее попытки расширить границы на западе грозили новой войной, а что до восточных, то они мало беспокоили Британию, больше не рассматривающую Россию как союзника. Даже если бы Германия прирастила территорию на востоке, это могло грозить опасностью для европейского мира и британских интересов.
Тем временем на фоне послевоенной экономической депрессии в Баварии возникла еще одна ультранационалистическая правая партия. Национал-социалистическая рабочая партия Германии предлагала противоядие от расцветающего немецкого коммунизма. Согласно лидерам партии, именно «марксистские» политики, «воткнувшие нож в спину» стране и сдавшиеся в 1918 году, а также «мстительные» союзники в Версале лишили Германию «предназначенного» ей положения величайшей из европейских держав. Национал-социалистов возглавлял Адольф Гитлер, ветеран войны, прозванный «немецким Муссолини» за свои гипнотизирующие речи и готовность применять насилие против политических оппонентов. И все же, хотя партию Гитлера горячо поддержали многие баварцы из среднего класса и владеющего землей крестьянства, ей не удалось заручиться благословением баварской армии. При попытке государственного переворота в 1923 году заговорщиков легко разогнали, а лидеров отправили в тюрьму. Там Гитлер сочинил бессвязную полулитературную автобиографию, в которой нападал на евреев и обозначал Россию как территорию, куда Германии следует расширяться. После освобождения из заключения Гитлер переименовал свою партию в Нацистскую, но на выборах 1928 года она большого успеха не добилась, получив лишь 12 мест и 2,6 % голосов.
Однако, когда в 1929 году разразился финансовый кризис, все изменилось. В условиях катастрофической экономической депрессии привлекательность нацистских лозунгов неуклонно росла. Широкая поддержка населением коммунистической партии, которая организовывала стачки и акции протеста по всей стране, тоже стимулировала рост популярности нацистов среди собственников. Немецкая экономика находилась на грани краха: производство сократилось на 40 %, безработица выросла до 30 %. Гитлер привычно сваливал вину за кризис на евреев, «контролирующих мировые финансы», и политиков, подписавших «карательный» Версальский договор. На выборах 1930 года нацисты и коммунисты вместе получили треть всех голосов; два года спустя – больше половины, при этом нацисты стали самой крупной из партий.
Теперь никак нельзя было управлять страной без участия или нацистов, или коммунистов, и все видели, кому благоволят власти Германии. Президент Гинденбург назначил Гитлера канцлером рейха, рассчитывая сдерживать своим президентским авторитетом неопытного и «вульгарного» баварского демагога. Однако Гитлер, получив полномочия, оказался таким же безжалостным, как Муссолини: последовали аресты и убийства политических противников, запрет профсоюзов и свободной прессы и установление однопартийного тоталитарного режима. Его корпоративистский подход к экономике походил на методы дуче; оба делали ставку на «порядок» и «дисциплину». Одержимость Гитлера чистотой германской расы и преследованиями евреев превзошли итальянский антисемитизм. Немецкий лидер с куда большей страстью, чем Муссолини, критиковал Версальский договор, требуя отмены всех его статей и немедленного разрешения Германии перевооружиться.
Приход Гитлера к власти не сильно обеспокоил Консервативную партию и правую прессу Англии. Большинство тори предпочитали нацистов коммунистам, и многие сочувственно выслушивали жалобы канцлера рейха. Газеты типа Daily Mail превозносили нового немецкого лидера как «спасителя» своей нации и даже приветствовали его антисемитизм. Черты Гитлера вскоре стали такими же знакомыми британскому обществу, как портреты собственных политиков. Через несколько месяцев после событий января 1933 года из всех членов правительства буквально один только Черчилль твердил, что нацисты – угроза Британской империи.
26
Картина в целом
Расцвет нацизма вызвал серьезные разногласия по вопросам внешней политики между лейбористами и тори – впервые с войны. В отличие от консерваторов лейбористы-парламентарии с самого зарождения нацистского движения демонстративно выступали против них по идеологическим соображениям. При этом партия не хотела перевооружать страну для будущей борьбы с фашизмом и продолжала выступать за многостороннее разоружение. Лейбористы утратили веру в провальные довоенные дипломатические и военные стратегии; теперь они делали ставку на коллективное разрешение конфликтов через Лигу Наций параллельно с сокращением вооружений, считая, что только так можно противостоять фашистским диктаторам и гарантировать длительный мир.
Поделиться книгой: