Помоги проекту - поделись книгой:
Впрочем, члены парламента от Консервативной партии разделяли энтузиазм относительно Лиги Наций, правда по куда более прагматичным причинам. Они надеялись, что Лига сумеет поддержать мир на континенте и избавит Британию от необходимости воплощать дорогостоящую программу обновления вооружений, дав ей возможность сосредоточиться на насущных внутренних и имперских делах. Лига вообще очень вдохновляла людей в начале 1930-х. Для поколения, которое считало, что бессмысленную мясорубку недавней войны в большой степени спровоцировал недостаток проницательности и здравомыслия у ведущих держав, привлекательность наднациональной организации была очевидна. Она сможет разрешать все межгосударственные споры, полагали они, с минимальным риском для участников.
Англичане воспринимали Лигу Наций как ответ на потенциальные дипломатические трудности, однако само ее существование вызывало массу вопросов. На чем зиждется авторитет организации, если у нее нет собственной армии и не допускается вооружение наиболее влиятельных ее членов? Защитники Лиги, похоже, верили, что ее моральное превосходство не нуждается в оружии: по их мнению, одна только угроза экономических санкций вынудит агрессора отступить. Как бы убедительно ни звучало это в теории, еще предстояло проверить механизм на практике. Беспокоил и другой вероятный недостаток: сможет ли Лига беспристрастно разрешить конфликт, где столкнутся интересы более и менее сильных ее членов? Принципиально все участники считались равными, но на деле такие страны, как Люксембург или Литва, не обладали такими рычагами влияния, как Франция, Италия, Япония или Британия. Плохим предзнаменованием служило то, что могущественные державы вроде Британии просто игнорировали Лигу, когда им это было удобно; к примеру, внутренние имперские споры никогда не выносились на арбитражное рассмотрение в Лигу Наций.
В 1931 году японские войска вторглись в Маньчжурию, официально китайскую территорию, но на практике автономную провинцию. В течение нескольких месяцев, предшествующих вторжению, Маньчжурия скатилась в состояние социально-экономической анархии, и японцы установили там военный контроль, чтобы защитить свои значительные экономические интересы в регионе. Сочувствуя японской точке зрения, практически консервативное Национальное правительство устроило так, чтобы Лига не провозгласила страну агрессором и не ввела против нее санкции. Вместо этого британская комиссия провела расследование обстоятельств завоевания и заключила, что многие жалобы японцев справедливы, хоть по факту они действовали незаконно. Британцы прибегли к классической дипломатической уловке: предполагалось, что Китай примирится с потерей территории, а Японию слегка пожурят в рамках международного сообщества. В итоге ни одна из сторон не получила сатисфакции. Китай считал, что Лига предала его, а Япония вообще вышла из нее в знак протеста.
Маньчжурский инцидент показал, как несовершенна новая система коллективной безопасности. Лига Наций не смогла удовлетворительно разрешить конфликт, поскольку Франция и Британия не желали вступать в противоречия с Японией, равным им по силе участником, и использовать санкции или угрозу применения силы. При этом английские консерваторы всерьез переполошились насчет слепой преданности Британии системе коллективной безопасности; а вдруг ее членство в Лиге опять вовлечет страну в катастрофическую войну из-за сторонних дел, чуждых интересам британского народа и империи?
Расследование маньчжурского инцидента еще не закончилось, когда члены Лиги Наций собрались в Женеве на Всемирную конференцию по разоружению. Эта встреча породила в Англии оптимизм – отчасти потому, что в ней участвовали США, теперь ведущая мировая держава. Однако скоро выяснилось, что некоторые страны, например Япония и Италия, ничуть не заинтересованы в разоружении, да и Россия с неохотой обсуждает сокращение вооружений, поскольку считает себя окруженной враждебно настроенными соседями. Так или иначе, конференция вскоре уперлась в трудности, преследовавшие континентальную дипломатию со времен Версальского договора: Германия хотела равноправия в уровне вооружений с другими великими державами, а Франция не допускала этого, поскольку Британия и США не выдавали ей гарантий защиты границ. В конце концов Германии предложили паритет в области вооружений после четырехлетнего испытательного срока, но предложение запоздало: как только в начале 1933 года Гитлер стал канцлером, время компромиссов закончилось. Стремясь усилить свою власть и популярность, он отверг предложение как «личное и национальное оскорбление», а затем Германия покинула и конференцию, и Лигу Наций.
Дерзкий поступок Гитлера вызвал одобрение в Германии и смятение во всем остальном мире. Мрачные предчувствия в соседних государствах усилились, когда новый лидер немцев открыто приступил к реализации обширной программы перевооружения. Реакция Национального правительства на эти события говорила о многом. Не посоветовавшись с Лигой Наций и своим старым союзником Францией, британская администрация решила действовать в своих интересах и заключила военно-морской союз с нацистами, противоречивший Версальскому договору. Французы, воспринявшие англо-немецкий пакт как незаконный и предательский, усвоили урок, поняв, что в случае чего Британия поставит свою выгоду выше коллективной безопасности. Гитлер же сделал вывод, что союзники разобщены, а Лига Наций беспомощна, а значит, можно безнаказанно продолжать пересматривать Версальский договор в одностороннем порядке.
Руководство британского штаба очень встревожила неспособность Лиги повлиять на ситуацию в Маньчжурии и Германии, и оно настойчиво убеждало Национальное правительство наращивать вооружения. На армию следовало потратить дополнительные 40 миллионов фунтов стерлингов, на флот – 90, на воздушные силы – 15. Управление госслужбы, возглавляемое сэром Уорреном Фишером, также рекомендовало пересмотреть систему британской обороны и советовало Национальному правительству держать в голове экспансионистский манифест Гитлера. Черчилль, убежденный, что Гитлер «готовится к войне», также умолял кабинет приступить к перевооружению и немедленно сформировать министерство обороны.
А Национальное правительство не желало увеличивать военные расходы – ни Болдуин, ни Чемберлен не рассматривали нацистского лидера как серьезную угрозу. Сама идея, что этот безумный доктринер не остановится ни перед чем для расширения границ Германии, казалась слишком абсурдной и устрашающей, чтобы всерьез раздумывать о ней. Правительство предпочитало верить немецкому канцлеру, когда он говорил, что желает лишь скорректировать некоторые пункты Версальского договора и стремится к «хорошим отношениям между Англией и Германией». В Британии считали претензии Германии обоснованными, а их удовлетворение не входило в противоречие с основными британскими интересами – безопасностью империи и превосходством на морях. И пусть пересмотр Версальского договора предполагал приобретение некоторого «жизненного пространства» для Германии на востоке, это, в принципе, выглядело вполне приемлемо, поскольку угрожало не британским, а русским интересам. «Если кому-то в Европе суждено подраться, – говорил Болдуин, – я бы хотел, чтобы это делали нацисты и большевики».
Так или иначе, наращивание вооружений как политическая стратегия не привлекала ни в экономическом, ни в избирательном смыслах. В 1932–1933 годах Чемберлен довел расходы на оборону до самого низкого уровня за восемь лет. Выделить лишние средства на вооружение означало или повысить налоги, или увеличить государственный долг, а Чемберлен поклялся не делать ни того ни другого. Общество тем временем цеплялось за свою веру в коллективную безопасность и разоружение. Лейбористы продолжали набирать голоса на местных и дополнительных выборах, стоя в основном на пацифистской платформе, и это подкрепляло веру Национального правительства в то, что, как формулировалось в одном официальном документе, «общество еще недостаточно информировано о реальности военной угрозы, чтобы согласиться с финансовыми последствиями исполнения официальных рекомендаций».
Инерция и усталость также сыграли свою роль в том, что администрация так вяло реагировала на нацистскую опасность. Болдуина и Макдональда все больше одолевали трудности со здоровьем и преклонный возраст: почти глухой и страдающий от люмбаго лидер тори был, как злобно выразился Черчилль, «поразительно ленив и бесплоден»; да и Макдональду «стоило бы сидеть дома». Даже в лучшие годы Макдональду и Болдуину не хватило бы решимости противостоять сумасшедшему гангстеру, который теперь правил Германией; а к середине 1930-х им обоим недоставало ясности мышления, энергии и смелости хотя бы на попытку обратиться к этой сложной задаче. И все же главной причиной столь робкой реакции Макдональда и Болдуина оставалась прежде всего сама перспектива еще одной чудовищной войны. Идея перевооружения не вызывала у них энтузиазма, поскольку они оба верили, что, как выразился Болдуин, «много оружия неизбежно ведет к войне», и оба были убеждены, что второй общемировой конфликт разрушит Западную цивилизацию.
Но в конце концов даже такое правительство признало напряженность в международной обстановке. Болдуин, сменивший Макдональда на посту премьер-министра в 1935 году, дал понять, что подход администрации изменился. Он взял на себя обязательства сохранить военно-морскую мощь Британии и достичь равенства с немецкими процветающими военно-воздушными силами, но Департамент госслужбы этими заверениями не удовлетворился. Пришлось предпринять беспрецедентный шаг и опубликовать Белую книгу[58], в которой правительство предупреждали: с учетом решения Гитлера о наращивании вооружений нельзя более полагаться на систему коллективной безопасности для гарантированного мира. Британии следовало срочно заняться военными проблемами. Болдуин наконец признал справедливость приведенных там аргументов и выступил в палате общин в защиту Белой книги, отражая критику лейбористов, выступавших за разоружение. Тем временем Гитлер воспользовался публикацией доклада как предлогом, чтобы вновь ввести в Германии всеобщую воинскую повинность и заявить о планах расширения немецких военно-воздушных сил, которые, по его словам, уже равны Королевским ВВС.
Национальное правительство ответило подписанием договора с Францией и Италией в апреле 1935 года. В «Стрезской» декларации три страны обязались противодействовать «любыми возможными средствами» всяким «нарушениям договоренностей, представляющим угрозу для мира в Европе». Хотя соглашение подтверждало приверженность сторон Лиге Наций, оно также предполагало, что Национальное правительство признало несостоятельность системы коллективной безопасности. По сути декларация означала возвращение к дипломатии довоенной эпохи, к дням до создания Лиги, когда союзы заключались с целью сохранить баланс сил. Британия и Франция взяли Муссолини в союзники из опасений, что тот выступит бок о бок со своим товарищем по идеологии Гитлером и таким образом равновесие сместится в пользу Германии.
Несмотря на обращение Болдуина в защитника дела перевооружения и дипломатии старого стиля, его правительство по-прежнему уклонялось от выполнения рекомендаций Белой книги. Наращивание вооружений как идея не пользовалось популярностью у избирателей, а скоро должны были состояться выборы. С начала 1930-х в Британии расплодились всевозможные пацифистские движения, и такие организации, как Лига Наций и Национальный совет мира, ежегодно распространяли миллионы брошюр, продвигая идею мира. В 1934–1935 годах Лига провела в Британии опрос касательно коллективной безопасности, получивший известность как «Мирный бюллетень», потому что результаты исследования показали: подавляющее большинство населения поддерживает концепцию разоружения.
В октябре 1935 года Италия вторглась в Абиссинию, явно в нарушение Версальского договора, по которому ей отказали в доле союзнических колониальных богатств. Британия рассматривала Абиссинию как вполне законную сферу экономического и колониального влияния Италии; к тому же ей хотелось установить добросердечные отношения с новоприобретенным средиземноморским союзником. Однако Абиссиния входила в Лигу Наций и теперь взывала к ее помощи. Другие участники осудили итальянскую агрессию и потребовали решительных коллективных действий, но Британия отказалась открыто критиковать Италию; вместо этого Национальное правительство попыталось уговорить дуче вывести войска из Абиссинии в обмен на обещание земель в Британском Сомали.
Муссолини же продаваться отказался, и его отряды продолжили захват. Лига Наций решила ввести ограниченные экономические санкции против Италии, и с этим предложением британский кабинет неохотно согласился – к раздражению консервативных заднескамеечников и восторгу части парламентариев-лейбористов. Пацифистская группа лейбористов при этом встала в оппозицию, и партия разделилась на две фракции. Безошибочное политическое чутье Болдуина побудило его объявить выборы именно тогда. Во время избирательной кампании он активно эксплуатировал разногласия лейбористов, без устали похваляясь успехом Национального правительства в борьбе с экономическим упадком. Теперь, уверял он публику, его администрация сделает все, что в ее «силах, чтобы придерживаться Устава Лиги Наций и увеличить эффективность организации… Нас может спасти только коллективная безопасность». Болдуин не присутствовал ни на едином заседании Лиги, однако теперь выставлял себя ее адептом.
Он нашел выигрышную формулу перевооружения, подтвердив свою репутацию гения экивоков: запрашивая у электората мандат на «исправление недостатков, обнаружившихся в нашей обороне» для лучшего достижения целей Лиги Наций, он при этом давал слово, что «никакого материально выраженного увеличения сил… не последует». Избиратели и сами были амбивалентны относительно концепции перевооружения, так что они охотно позволили Болдуину роскошь сомнений. В любом случае после отставки Ллойд Джорджа именно он занимал место самого опытного политика. Лейбористы наращивали доверие и сплоченность под руководством Клемента Эттли, но самому их лидеру, способному скрепить партию, не хватало популярности в народе.
На выборах в ноябре 1935 года консерваторы потеряли часть парламентских мест (обычный результат для действующего правительства), но все равно получили больше 50 % от общего количества голосов. Они также усилили свое присутствие в коалиции, поскольку и национал-либералы, и национал-лейбористы понесли тяжелые потери. Лейбористы Эттли выступили хорошо, получив 38 % голосов, однако их 154 депутата в нижней палате не представляли серьезной угрозы национальной коалиции. Оглядываясь назад, мы видим, что главный итог выборов – это оставшаяся у власти «старая гвардия» (как их насмешливо называли в ту пору). Болдуин собрал кабинет из «второсортных умов», которым всегда благоволил за их склонность осторожно реагировать на события, а не пытаться на ход этих событий влиять. Самым проницательным и динамичным членом правительства оставался канцлер Чемберлен, но его совершенно не привлекали международные отношения, ныне доминирующая тема в парламенте.
Черчилля от руководства партии отстранили. Частично – из-за его критики слишком вялотекущего перевооружения, но в основном из-за индийского вопроса. За несколько месяцев до выборов Болдуин провел через парламент Закон об управлении Индией, который фактически давал стране самоуправление. Черчилль яростно противодействовал его принятию, аргументируя свою позицию тем, что британские производители потеряют основной рынок сбыта, а это увеличит уровень безработицы в Англии. Да и введение демократических выборов, утверждал он, никакой пользы Индии не принесет, поскольку страна к ним совершенно не готова. И вообще, закон лишь усилит влияние Ганди, которого Черчилль описывал как «юриста-бунтовщика из Миддл-Темпл[59], прикидывающегося факиром».
Когда Черчилль в открытую выступил против Болдуина при обсуждении Закона об управлении Индией, его поддержали всего около 50 членов парламента. Большинство консерваторов-заднескамеечников не видели смысла воевать со своим популярным лидером, да еще в заранее проигранном споре, а многие просто недолюбливали Черчилля как бесстыжего карьериста. В то же время более молодое поколение тори в лице, например, Гарольда Макмиллана рассматривало его как некий реакционный анахронизм. Другой подающий надежды молодой консерватор, Энтони Иден, тоже испытывал враждебность к Черчиллю и твердо стоял за Болдуина, за что и был удостоен кресла в кабинете министров. Таким образом, в палате общин Черчилль практически попал в изоляцию; он произносил речи о надвигающейся опасности, но их неизменно игнорировали.
Вступив в должность, Болдуин тут же отказался от ключевых обещаний предвыборной кампании, и перевооружение началось по полной. В следующие два года штабные генералы стремились во всем сравняться с Германией, теперь окончательно идентифицированной как потенциальный враг. Официально правительство преследовало цель убедить Германию вернуться в Лигу Наций, но на случай провала следовало иметь запасной дипломатический план. Такой стратегический план, в частности, предполагал обхаживание Италии, вероятного союзника немцев. В результате предвыборное обещание Болдуина «усилить эффективность» Лиги Наций подверглось серьезному испытанию, ведь вторжение Италии в Абиссинию не прекратилось.
Представители Лиги требовали уже полных санкций против Италии, включая эмбарго на нефть. Они также настаивали на введении флота в Средиземное море, чтобы перекрыть поток солдат и ресурсов между Италией и Африкой и тем самым признать угрозу войны. Однако британская администрация не испытывала энтузиазма ни по поводу эмбарго, ни по поводу морских маневров, в ходе которых Британия могла понести потери и подставляла свой флот под удар японских кораблей в Тихом океане. Правительство не верило, что Франция придет на помощь британским судам, и его смущала воздушная мощь Италии. За всеми этими предлогами и отговорками историки видят огромное нежелание вступать в прямой конфликт с основным противником и страх спровоцировать новую войну. Такая перспектива вызывала ужас как у Болдуина, так и у короля-пацифиста. «Я скорее лично выйду на Трафальгарскую площадь и буду размахивать красным флагом, – говорил Георг, – чем позволю этой стране ввязаться в… кошмарную и ненужную войну». Вместо того чтобы предпринять какие-то внятные действия против Италии, министр иностранных дел Сэмюэл Хор попытался купить Муссолини, сделав ему «более выгодное» предложение, включавшее отказ Абиссинии от обширных территорий.
Сведения о плане Хора каким-то образом просочились в прессу, публику охватил гнев: Национальное правительство поклялось защищать Лигу, а само в обход ее пыталось умаслить союзника, виновного в неспровоцированном нападении. По всей Англии шли марши протеста и сочинялись бесчисленные петиции, а лейбористы в парламенте горячо обвиняли кабинет в вероломстве. Правительство отказалось от плана, а Хор был вынужден покинуть пост. Его сменил Энтони Иден.
За отсутствием альтернатив Болдуин неохотно раздумывал о введении нефтяных санкций против Италии, но пока премьер-министр прокрастинировал, Муссолини усиливал напор своей армии. Чтобы сломить упрямое сопротивление абиссинцев, итальянцы в нарушение Женевского протокола 1925 года применяли ядовитый газ иприт; к тому же они без всякого разбора нападали на гражданское население, пункты Красного Креста и медицинские учреждения. В конечном итоге в мае 1936 года император Абиссинии сдался и покинул страну.
Находясь в изгнании, он потребовал, чтобы Лига Наций осудила «нарушение международных договоренностей» Италией, и обвинил Британию и Францию в потакании нелегальному захвату его страны. «Сегодня это мы, – предрекал император, – а завтра придет ваш черед». Его усилия оказались тщетны. Под давлением Британии и Франции Лига признала Абиссинию итальянской территорией и прекратила санкции против режима Муссолини. Общество в очередной раз пришло в ярость, а Черчилль обвинил Болдуина в «дискредитации» Лиги. Национальное правительство посчитало, что подрыв доверия к Лиге оправдан, если в итоге удастся сохранить хорошие отношения с Италией, но дело обернулось жалким провалом. Все-таки введя ограниченные санкции, Британия разозлила Муссолини, который тут же отказался от Стрезской декларации. Новости порадовали Германию, и Гитлер немедленно приступил к дипломатическому сообщению с итальянским коллегой, фашистским диктатором. Европейский фашизм объединялся.
В марте 1936 года, когда с Италией наметилась дружба, а Британия и Франция погрязли в абиссинской проблеме, Гитлер решил вопреки Версальскому договору и Локарнскому пакту ремилитаризировать Рейнскую область. Он рассчитывал, что Британия не откликнется на призыв французов к объединенным военным действиям против Германии. Раз Национальное правительство не воспротивилось Муссолини, когда тот вторгся на территорию такого же члена Лиги Наций, то, рассуждал Гитлер, оно не станет возражать и против мирного ввода немецких войск на немецкую же территорию. Его ставка сработала. Кабинет отказался поддержать призыв Франции к военному сопротивлению; Болдуин чуть не со слезами на глазах признался союзнику, что ограниченные ресурсы Британии не позволяют ей вмешаться. Да и общественное мнение против военных действий, добавил он: большинство англичан не возражало против того, чтобы немецкие солдаты вышли на собственный «задний двор».
Лейбористы всем сердцем поддержали решение Болдуина. Единственный недовольный голос принадлежал Черчиллю, который все вещал о надвигающейся катастрофе и призывал правительство немедленно присоединиться к французам и противостоять Гитлеру силовыми методами. Имея все преимущества ретроспективного взгляда, многие историки приняли точку зрения Черчилля, что март 1936-го стал последней временной возможностью, когда еще реально было бросить военный вызов Гитлеру без последующего развязывания разрушительной войны.
Правительство оправдывало свое бездействие, апеллируя к дипломатической «картине в целом». «Вопрос, стоящий теперь перед нами неустанно, – говорил министр иностранных дел парламенту, – это умиротворение Европы целиком». Его попытка перенаправить внимание на «картину в целом» не слишком успокаивала, поскольку «картина» отличалась не только масштабом, но и мрачными красками. Гитлер разорвал Версальский договор и Локарнский пакт и отказывался заключать какие-то другие соглашения, теоретически способные стабилизировать обстановку в Европе. А что до Лиги Наций, то она растеряла весь свой потенциал во время абиссинского конфликта и находилась при смерти.
Ремилитаризацию Рейнской области с воодушевлением принял и немецкий народ, и немецкая элита. Канцлер Германии доказал стране и миру, что способен диктовать свою волю другим европейским державам. Вскоре он закрепил свой успех, вступив в союз с Италией, оформленный как ось Рим – Берлин в октябре 1936 года и подтвержденный в процессе подписания обоими государствами Антикоминтерновского пакта с Японией. Хотя на публику Гитлер заявлял, что больше не имеет территориальных претензий в Европе, втайне он расширил программу перевооружения с целью подготовить Германию к «мировому конфликту». Первая стадия его плана, изложенного десятилетие назад, предполагала войну с Советским Союзом для захвата земель на востоке. Неудивительно, что опытные наблюдатели международных процессов смотрели в будущее с плохими предчувствиями. Остин Чемберлен, бывший министр иностранных дел, признавался, что никогда еще «не видел более темных туч на горизонте».
27
Испанская трагедия
Недавние дипломатические события английский народ наблюдал с замиранием сердца и ужасом. Впервые с Версальской конференции международная обстановка захватила общественное воображение и превалировала в парламентских дебатах. Гитлера и Муссолини изображали в бесчисленных британских карикатурах и на плакатах, а их режим без конца муссировался в газетах и пабах. Ключевым вопросом на выборах 1935 года была поддержка Лиги Наций, и «измена» кабинета министров во время вторжения в Абиссинию вывела тысячи протестующих людей на улицы. «Лигомания» сильнее проявлялась среди левых, но в целом пронизывала все партии и классы. Однако следующий акт разворачивающейся европейской трагедии провел в английском общественном мнении четкую черту по политическим и идеологическим границам.
В июле 1936 года испанская военная верхушка под предводительством ультраконсервативного генерала Франко, восхищавшегося фашистскими режимами Германии и Италии, попыталась захватить политическую власть в стране. Цель Франко заключалась в том, чтобы восстановить «католическую Испанию» и избавить ее от современных «болезней» – демократии, социализма и секуляризма. Для достижения этой цели требовалось упразднить Вторую Испанскую республику и установить военную диктатуру. Испания была глубоко разделена между авторитарными правыми, монархистами и католиками, и секуляризованными левыми социалистами. Левые доминировали в крупных урбанистических центрах Каталонии и Страны Басков, тогда как правые – в большинстве сельских областей, где власть принадлежала крупным землевладельцам и католической церкви. После попытки переворота Франко эта глубокая социальная пропасть между разными частями общества неизбежно привела к длительной и кровавой гражданской войне.
Конфликт быстро вышел за пределы самой Испании. Италия и Германия заявили о поддержке Франко, Советский Союз – республики. То была международная идеологическая битва в микрокосме, а заодно – репетиция грядущей всепоглощающей войны. Правящим кругам Британии и Франции бросили вызов. Их собратья, соседняя демократическая страна взывала о помощи, но какую дипломатическую цену придется заплатить за помощь Испанской республике? А какую – за отказ в помощи, если они выберут остаться в стороне?
Левое правительство Франции сначала предложило военную подмогу испанским республиканским силам, однако страх, что подобное вмешательство способно спровоцировать гражданскую войну непосредственно во Франции, вынудил отозвать предложение. Что до Британии, то, поскольку гражданская и военная власть в ней скорее благоволила Франко, а истеблишмент куда больше трепетал перед коммунизмом, чем перед фашизмом, то Национальное правительство под руководством консерваторов проповедовало лишь осторожность. Болдуин видел своей главной целью не допустить перерастания Гражданской войны в Испании в общеевропейский конфликт, пусть даже рискуя разрушить европейскую демократию в попытках сохранить мир. В обход Лиги Наций британское правительство добилось соглашения главных европейских держав о невмешательстве и организовало комитет для воплощения этой стратегии в жизнь.
Италия и Германия вскоре стали оказывать Франко щедрую военную поддержку; в ответ Советский Союз предложил свою помощь республиканцам. Обе стороны хотели заложить основы союза с будущим испанским руководством; они также рассматривали Испанию как хорошую тренировочную площадку для своих армий и вооружений. Комитет по невмешательству полностью оправдал свое название, отказываясь ввязываться в конфликт, несмотря на многочисленные свидетельства участия в нем коммунистов и фашистов. Доживающая свой век Лига никакой значительной роли не играла. Фиаско системы коллективной безопасности, а также бездействие Британии и Франции дали Франко существенное преимущество. Демократические режимы Британии и Франции безучастно взирали, как демократическое движение Испании терпит поражение, а фашизм все больше распространяется по Европе.
Лейбористы в парламенте критиковали Национальное правительство за невмешательство и в то же время тоже не желали развязывания войны, которая могла последовать в случае иной стратегии поведения. Да и не столь уж однозначно защищали они республику в Испании, ведь ее поддерживал коммунистический режим России. Такая невнятная реакция партии разочаровала левых интеллектуалов в Англии, подхвативших лозунги «оружие Испании» и «фашизму бой». Некоторые из этих радикалов вышли из Лейбористской партии и вступили в коммунистическую, разросшуюся с 1300 членов в 1930 году до 15 000 осенью 1936-го. Многие левые рассматривали ту гражданскую войну как откровенный бой между фашизмом и демократическим социализмом – единственной моральной и политической основой, на которой возможно построить цивилизованное будущее. Левые англичане стремились приблизить и разделить славную победу. Им противостояли профашистские интеллектуалы и яростные антикоммунистические журналисты из правой прессы. Daily Mail назвала франкистов «крестоносцами праведности». Иные консерваторы-парламентарии также встали на профранкистские позиции, однако большая часть прагматичных тори вроде Болдуина с радостью наблюдала, как фашисты и коммунисты истребляют друг друга.
Испанская гражданская война, без сомнения, повлияла на идеологию английской молодежи в 1930-х, но существовали и более глубокие причины, почему то поколение оказалось сильно вовлечено в политику. Как сказал поэт Эдмунд Бланден, оно выросло «в яслях 1914-го», и теперь перед ним вставала все более реальная перспектива, что «в мире взревут еще большие бомбы». Не стоит удивляться, что поколение 1930-х во многом явилось противоположностью золотой молодежи. Процветавший в 1920-х культ богатых гедонистов сменился тем, что Ивлин Во назвал «торжественным культом пролетариата». 1930-е выбрали строгий стиль в одежде – вельветовые брюки, шерстяные джемперы, простые белые рубашки, а еще – усы и бороды. Даже блистательного Брайана Говарда вынудили приглушить яркость нарядов, поскольку в противном случае левые взгляды, которых он ныне придерживался, теряли свою убедительность.
Серьезность и идеология пронизывали и британскую литературу десятилетия. В 1920-х многие писатели и художники стремились избежать истории и современной политической повестки, концентрируясь на стилистических экспериментах. В 1930-х история и политика вновь стали центральным предметом искусства и литературы. Согласно расхожему тогда клише, произведение искусства было «в первую очередь социальным и политическим событием», и его отношение к миру и истории представляло большую значимость, чем его место в художественной традиции. В таком культурном климате многие авторы ударились в злободневность и назидательность; другие, к примеру открыто говорящий обо всем Оруэлл, стремились к стилистической прозрачности. Параллельно наблюдался расцвет всевозможных клубов, возникавших в течение десятилетия с целью «спасти», «побороть», «защитить», «заявить» и «преодолеть» различные политические проблемы.
Одна такая организация – социалистский «Клуб левых книг» (Left Book Club, LBC) Виктора Голланца – рассылала своим 60 000 членов журнал Left News (буквально «левые новости») и «Книгу месяца», а также всевозможные образовательные издания. К концу десятилетия клуб выпустил более полумиллиона публикаций; во многих из них поддерживалась Испанская республика и пропагандировался антифашизм, в других освещалась бедность английского населения (из них самая громкая публикация – «Дорога на Уиган-Пирс» Оруэлла 1937 года). Некоторые издания LBC защищали дело коммунизма – как в России, так и вне ее. В 1937 году Клуб выпустил расширенное издание книги Сидни и Беатрис Уэбб «Советский коммунизм: новая цивилизация?» (1935 год) и в качестве поддержки Сталина вычеркнул знак вопроса в конце заголовка. Тот факт, что Сталин недавно устроил показательные суды над 600 000 служащих и крестьян в рамках своей «большой чистки», нисколько не запятнал его репутацию в глазах авторов или издателей. Подобная наивность вообще была свойственна левым, многие из которых рассматривали Сталина как защитника демократического социализма.
LBC открывал представительства по всей Англии, устраивал лекции и организовывал дискуссионные группы. По словам Оруэлла, который неоднократно выступал для LBC, на встречи обычно приходили «стариканы в пальто, из местных лейбористов», склонная к сварам молодежь из коммунистов и молодые женщины, сидевшие «с приоткрытыми ртами, впивающими все подряд». Многие в аудитории носили оранжевый значок клуба, на котором был начертан его девиз: «ЗНАНИЕ. ЕДИНСТВО. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ».
Некоторые интеллектуалы из среднего класса не ограничивались писательством, решив посвятить свои жизни защите Испанской республики в Интернациональных бригадах. Из 30 000 европейских идеалистов обоего пола, сражавшихся на стороне республики, 2400 прибыли из Британии. Среди них встречались студенты, художники и поэты, например Джулиан Белл и У. Х. Оден, написавший незабываемые строки об этих событиях. Для многих выходцев из среднего класса, служивших теперь солдатами, санитарами-носильщиками, водителями скорой помощи, медсестрами, война обернулась определяющим опытом в жизни. Она словно в зеркале отразила политическую жизнь среднего класса в предыдущее десятилетие, вызвав в памяти всеобщую забастовку, когда волонтеры стояли за сохранение
Выдающаяся военная литература, оставленная интеллектуалами, создала впечатление, что вклад Англии в борьбу республиканцев внес в основном средний класс. Однако большинство английских рекрутов происходили из рабочих. Первый английский мемориал в честь добровольцев воздвигли в память о Перси Уильямсе, 23-летнем младшем инженере-железнодорожнике, погибшем через два месяца после вступления в Интернациональную бригаду.
526 британских волонтеров погибли в Испании, около 1200 получили ранения. Эти потери, а также гибель около четверти миллиона людей с обеих сторон приглушили идеалистический оптимизм левых. Ужасы войны, включая 80 000 казней в том и другом лагерях и бомбежки франкистскими силами не имеющих военного значения целей (таких, как городок Герника) еще больше развеяли иллюзии. Франко и его фашистские силы вели наступление; мало кто из левых сохранял надежду на победу в Испании и еще меньше – оптимизм в отношении полного разгрома фашизма. Социализм более не казался неизбежным. В то же время Гражданская война в Испании усилила общую убежденность левых, что фашистам необходимо противостоять и что война между демократией и диктаторскими режимами возможна. «Выступать против войны с фашизмом, – писал Джулиан Белл, – означает сдаться ему; быть антифашистом означает готовиться к войне. Война случится». Пацифизм постепенно утрачивал популярность среди левых. Теперь социалисты призывали Национальное правительство продолжать программу перевооружения и противостоять Гитлеру и Муссолини.
Гражданская война в Испании впервые по-настоящему столкнула английских левых с фашизмом – политической идеологией, так и не получившей распространения в Англии, несмотря на все усилия сэра Освальда Мосли. После того как Мосли исключили из Лейбористской партии в 1931 году, он основал Новую партию, проповедовавшую идеи корпоративистской экономики. Под влиянием идей Муссолини и все растущего убеждения, что ни либеральный капитализм, ни парламентская демократия не переживут экономической депрессии, Мосли преобразовал свою партию в Британский союз фашистов (British Union of Fascists, BUF).
BUF объединил разрозненные фашистские группы под собственным руководством. Авторитарная, националистическая, антисемитская и рьяно антикоммунистическая партия позиционировала себя как единственную жизнеспособную альтернативу грядущей победе коммунистов. Союз заимствовал у Италии не только политическую повестку, но и стиль: отряды агрессивных и необразованных полувоенных добровольцев-чернорубашечников «защищали» своего «лидера» от антифашистских протестов во время публичных выступлений и маршей. Самый нашумевший марш прошел в октябре 1936 года по району лондонского Ист-Энда, где проживало много евреев. Около 6000 полицейских попытались обеспечить безопасный проход 2500 демонстрантов, но их оттеснили порядка 100 000 антифашистов, включавших немало женщин и детей. После череды столкновений с полицией протестующие антифашисты вынудили BUF свернуть в другую сторону.
Мосли обладал харизмой и аристократическим высокомерием, вызывающим восхищение среди его последователей из рабочего класса. Он зачаровывал толпу и частично прессу страстными и убедительными речами. Его популистские диатрибы против «старой гвардии» впечатляли юных и бедных, ощущавших презрение и пренебрежение со стороны конвенциональных политиков. За первые два года существования BUF привлек 50 000 членов и обрел существенную поддержку со стороны Daily Mail, где красовались заголовки вроде «Ура чернорубашечникам!». При этом популярность союза так и не принесла никаких парламентских плодов, и лишь горстка консерваторов поддержала Мосли. Кроме того, в отличие от коммунистов, у британских фашистов не нашлось защитников среди интеллектуалов среднего класса.
С 1934 года чернорубашечники Мосли стали все чаще прибегать к насилию, и их действия отвратили ту часть сочувствующих, которая желала лишь респектабельного выражения крайне правых взглядов. Национальное правительство попыталось остановить политическую агрессию с помощью Закона об общественном порядке 1936 года, запрещающего все квазивоенные организации и демонстрации. После принятия закона членство в BUF упало до нескольких тысяч, и в конце концов союз добился не больше, чем коммунистическая партия. С 1937 года поливание друг друга грязью стало
Почему же, несмотря на масштабы бедности и неэффективность политической элиты, фашизм и коммунизм так и не захватили Англию? Есть мнение, что движение Мосли было обречено на провал, поскольку его внешние проявления – массовые митинги, униформа и культ лидера – не имели традиции в политической жизни страны, однако это не слишком удовлетворительное объяснение. 1930-е годы видели немало политических уличных столкновений, а пристрастие англичан к военной помпе и организациям вроде бойскаутов говорят о том, что фашистские манеры не совсем уж чужды английской политике.
Видимо, вера в парламентскую демократию и верховенство закона глубоко укоренилась в английских умах, какой бы недемократичной и несовершенной ни была на практике политическая и конституционная система. Несколько последовательных законодательных актов предоставили избирательное право всему населению страны, что в целом легитимизировало существующий порядок вещей в политике. В итоге английский правящий класс получал разрешение управлять народом в обмен на его защиту, реальную или мнимую; народ же, согласно традиционному общественному договору, подчинялся избранному правительству.
28
Это абсолютно ужасно
К началу 1936 года стало очевидно, что здоровье Георга V стремительно ухудшается. BBC транслировала регулярные бюллетени об ухудшении его состояния. 20 января ведущий зачитал в эфире слова королевского врача, лорда Доусона: «Жизнь короля мирно приближается к своему завершению». А вскоре Доусон ввел монарху две смертельные дозы морфия. Быстрая развязка гарантировала Георгу относительно безболезненный уход; к тому же сообщение о его смерти могло теперь появиться в утреннем выпуске Times, а не в вечерних газетах. Король до самого конца соблюдал приличия.
Лорд Доусон ускорил его уход в том числе с целью «сохранить достоинство» пациента. На смертном одре монарший ум затуманился, а речи стали желчны. На уверения приближенных, что скоро он достаточно поправится и сможет снова посетить городок Богнор, Георг выругался: «Чертов Богнор!» По официальной версии, перед кончиной король произнес фразу «Как империя?». То был последний монарх, в чьих устах вопрос о состоянии имперских дел, заданный на смертном одре, прозвучал бы достаточно правдоподобно. Ко времени ухода следующего короля империя изменится до полной неузнаваемости.
Судя по публичным проявлениям скорби, Георг V пользовался относительно широкой популярностью. А может быть, скорбь свидетельствовала лишь о тревоге перед лицом будущего да о ностальгии по якобы стабильному XIX веку, когда формировался характер усопшего монарха. Пока гроб с телом Георга везли по Лондону, процессии пришлось пересекать скопление трамвайных путей; от тряски сапфировый крест и бриллиантовый шар с верхушки имперской короны свалились на проезжую часть. Многие восприняли это как зловещий знак.
Георгу V наследовал его сын Эдуард, снискавший не меньшую любовь народа, чем отец, но по совершенно другим причинам. Эдуард VIII, лихой щеголь образца XX века, прозванный «Прекрасным принцем», имел за спиной выдающуюся военную карьеру и бесчисленные любовные приключения. Будучи наследным принцем Уэльским, легкомысленный Эдуард тем не менее нисколько не интересовался матримониальными вопросами и своей будущей общественной ролью. Тогда он ухаживал за Уоллис Симпсон, эффектной американкой, после развода с первым мужем вышедшей замуж за англо-американского бизнесмена. Георг V осудил и эту интрижку, и поведение своего сына в принципе. «Я умру, – пророчествовал он, – а мальчишка уничтожит себя за год». В первые же недели после воцарения Эдуард VIII задал тон правлению, то и дело нарушая протокол. Он также не стеснялся открыто высказывать свое мнение по политическим вопросам, выражал сочувствие безработным и симпатизировал индийцам, требующим полной автономии для своей страны. Все это очень плохо принимали и двор, и Даунинг-стрит. Невилл Чемберлен порывался было сказать королю, чтоб тот «успокоился», но Болдуин удержал своего министра.
Через несколько месяцев поползли слухи, что монарх собирается жениться на миссис Симпсон, подавшей документы на второй развод. Проблема заключалась в том, что правительство, доминионы, Церковь Англии, королевская семья в широком смысле слова и королевский двор – все категорически возражали против этого брака. Эдуард считался номинальным главой всех этих институтов и по традиции и протоколу был обязан учитывать их мнение. Элита, где по-прежнему доминировала аристократия, в равной степени не одобряла перспективу, а что касается общественного мнения, то его емко суммировал Макдональд: «Они не против разврата, просто не любят супружеской измены».
Эдуард недооценил силу консерватизма в верхушке общества и переоценил свою способность повлиять на нее. Он исходил из того, что женитьба – его личное дело, но большая часть правящей элиты умоляла его передумать. Болдуин в тактичной, но твердой манере уведомил монарха, что в случае заключения брака подаст в отставку, по сути поставив ультиматум, поскольку такой ход событий мог повлечь за собой конституционный кризис «король против правительства». Защитники Эдуарда, включая Ротермира и Бивербрука, а также Черчилля, предлагали прописать в брачном контракте, что миссис Симпсон станет женой короля, но не королевой. Однако Болдуин, за которым стояла империя и королевская родня, наотрез отказался идти на компромисс.
Кризис все тянулся, люди устали от него и винили Уоллис Симпсон в том, что она угрожает существованию старейших государственных институтов в мире. Эдуарда все чаще рассматривали как развязного и неуравновешенного диктатора. В конце концов его вынудили сделать выбор между Уоллис и короной. «Я женюсь на миссис Симпсон, – сказал он Болдуину, – и я готов уйти». Затем он произнес по радио прощальную речь и с титулом герцога Виндзорского и весьма приличным назначенным ему содержанием покинул общественную жизнь. Трон унаследовал его младший брат Георг.
«Это абсолютно ужасно, – жаловался Георг VI своему кузену, – мне никогда не хотелось, чтобы такое произошло. Я совершенно не готов». Застенчивый и не уверенный в себе, Георг иногда сильно заикался и, услышав новости об отречении брата, плакал как ребенок. Его, «доброго малого» с безупречными характеристиками, внезапно выхватили из закрытой семейной жизни и высветили огнями рампы. В юности ему привили идею, что самое важное – порядок, дисциплина и мужественность, что в основе всего – долг и преданность. Он усвоил, что личными интересами следует жертвовать ради общественной роли. Такое воспитание выковало человека «высоких моральных качеств», сильно отличавшегося от Эдуарда. В одной из своих первых речей в качестве короля Георг сказал, что будет уважать «обязанности верховной власти», и заявил о своей «приверженности строгим принципам конституционного правления».
И все же тихая юность монарха едва ли подготовила его к властвованию над страной, переживающей трудный исторический период из-за внутренних разногласий и внешних угроз. Во внешней политике король разделял стремление правительства к умиротворению. Никто не смог бы обвинить Георга в недостатке отваги – он доказал свою смелость в армии у полуострова Ютландия в 1916 году и впоследствии будет не раз обращаться к этому опыту. Невозмутимым характером он напоминал людям своего отца, и многие наблюдатели стали видеть здесь непрерывную линию наследования без всяких промежуточных отречений. Гламурного Эдуарда вскоре совсем позабыли.
Болдуин вышел из династического катаклизма с триумфом. К удивлению многих, «мастер Стэнли» сумел преодолеть целый ряд, казалось бы, непреодолимых препятствий: конституционный кризис, экономическую депрессию, противостояние с Ллойд Джорджем и Черчиллем, величайшими политиками эпохи. Теперь нация возлагала на него надежды по разрешению назревающего континентального конфликта. Однако в начале 1937 года премьер-министр решил, что пора откланиваться. Хотя формально его решение об отставке было вызвано крайним утомлением и прогрессирующей глухотой, наблюдатели встревожились: возможно, переживший всех соперников последний политический герой почуял, что не сможет провести нацию через то, что Черчилль назвал «назревающей бурей» в континентальных международных отношениях.
«Никто другой никогда не уходил в такой теплой атмосфере всеобщей симпатии», – записал в дневнике Гарольд Николсон[60]. Болдуин представлял себя этаким викторианским отцом семейства для нации – серьезным, великодушным и строгим. К сожалению, ему пришлось иметь дело с отнюдь не викторианскими проблемами, включая экономическую депрессию и Гитлера, а их решение выходило за пределы его возможностей. Рассматривая Британию прежде всего как имперскую силу, он пренебрег континентальными вопросами, которые будут определять судьбу страны дальше. Вышедшему на пенсию Болдуину пожаловали титул графа «за службу отечеству» – еще одно свидетельство брака по расчету между английской плутократией и аристократией.
Человек, которому Болдуин передал чашу премьерства, принял ее с жадностью, не заботясь о том, что в напитке, возможно, есть яд. Невилл Чемберлен действовал в тени Болдуина с 1920-х годов, а его семья дожидалась высшей британской должности почти сорок лет. Отец Невилла, Джозеф, некогда был самым могущественным политиком эпохи, но в век господства знати ему так и не удалось взобраться на самую вершину. Единокровный брат Невилла, Остин, руководил Консервативной партией, но опять-таки не страной – аномалия для эры доминирования тори.
У Чемберлена-младшего сложился приличный послужной список во внутренних делах: он прилежно трудился в качестве министра здравоохранения и был добросовестным, хоть и не особо изобретательным канцлером. В качестве премьер-министра он укрепил свою репутацию, проведя Закон о фабриках, Угольный закон, Закон об оплачиваемых отпусках и Жилищный закон; все они улучшали условия жизни рабочих, при этом ничего не стоили казначейству и не слишком задевали чувства консерваторов. Только искусный и компетентный политик, способный кропотливо трудиться и обращать внимание на микроскопические технические детали, смог бы разработать и провести подобное законодательство. Он также был непревзойденным менеджером администрации, подробно вникавшим во все дела своих министров. Контраст с его праздным предшественником бросался в глаза. Если Болдуин выглядел как Джон Буль в домашних тапочках, то Чемберлен, по словам одного современника, «напоминал ворона с пронизывающим взглядом и горбатым носом-клювом».
Однако эффективный, серьезный и целеустремленный Чемберлен обладал и другими свойствами характера, очень ему мешающими. Застенчивый и ранимый интроверт, он привык полагаться главным образом на себя, сделался упертым, высокомерным и бестактным. Этот лишенный обаяния человек гибкостью мог сравниться с черным зонтом, который повсюду носил с собой. Полностью лишенный воображения, эмоций и интуиции, он делал ставку на здравый смысл, рациональную выгоду и игру по правилам. И, придерживаясь этих ценностей и мотивов, приписывал их же всем остальным. Его личность воплощала ограниченную, пуританскую, домовитую сторону английского меркантильного нонконформистского типажа. Она наглядно проявилась во время династического кризиса, когда Чемберлен подгонял Эдуарда принять решение до конца 1936 года, пока королевские колебания не «испортили всем Рождество».
Чемберлен хотел по-быстренькому разобраться с континентальными проблемами, чтобы сосредоточиться на более важных внутренних и имперских материях. Подобно своему отцу, а также наставнику Болдуину, в глобальном контексте он рассматривал Британию скорее как империю «белых доминионов», а не как европейскую великую державу. Однако, в отличие от Болдуина, Чемберлен заносчиво считал, что сможет уладить все трудности путем личных переговоров. Такой его подход, в частности, предопределил более активную позицию в европейской дипломатии, а также – полное игнорирование Министерства иностранных дел и Черчилля, которые пытались предупредить его о гитлеровских территориальных амбициях и о том, что нацистскому лидеру нельзя доверять. Чемберлен предпочел положиться на собственное суждение и советы близкого круга, куда входили исключительно члены так называемой старой гвардии – опытные, но лишенные воображения политики. Черчилля беспокоил «явный дефицит способных людей» в окружении премьера. Пожалуй, только дряхлеющая, замкнутая на себе империя и архаичная политическая система могли произвести такого лидера. «Эти люди, – предрекал Муссолини, – всего лишь утомленные отпрыски длинной череды богатых предков, и они потеряют свою империю».
Ллойд Джордж как-то сказал, что «у Невилла розничный ум в оптовом бизнесе», и именно этот дотошный «розничный ум» теперь пытался разобраться с гангстером и аферистом, управляющим Германией. Стратегия Чемберлена с виду казалась разумной и вроде бы исходила из лучших побуждений – все та же политика умиротворения, которую впервые применил Иден после ремилитаризации Рейнской области. Умиротворение предполагало рассмотрение жалоб Гитлера на «порочный» Версальский договор и дозволение Германии расширить свое влияние в Восточной Европе. Ей могли бы разрешить вобрать в себя немецкое население Чехословакии, Польши и Австрии, «заслуживающее» право на самоопределение. А если эти действия – увы! – повлекут за собой войну, то Британии незачем вмешиваться. Что касается военной политики, то страна продолжит перевооружаться, но дипломаты будут придерживаться стратегии ублажения Муссолини, чтобы ослабить ось Рим – Берлин.
Чемберлен и его близкий круг считали, что восстановление могущества и статуса Германии удовлетворит Гитлера и заставит его «остепениться». Именно концепцию умиротворения они будут продвигать в прямых двусторонних переговорах с немецким диктатором: да, конференции как метод годились в некоторых обстоятельствах, но разрешать трудные вопросы лучше всего в личных обсуждениях лицом к лицу. В ноябре 1937 года Чемберлен отправил доверенного коллегу по кабинету виконта Галифакса проинформировать Гитлера, что Британия благосклонно смотрит на территориальные претензии Германии в отношении Австрии, Данцига и Чехословакии. В то же время премьер-министр вступил в непосредственную дискуссию с дуче. «Часок-другой тет-а-тет с Муссо, – говорил он, – могут иметь необычайную ценность».
Что двигало умиротворителями и какова относительная ценность их политики – обсуждается без конца. Эта стратегия имела в виду прежде всего избежать нового кровопролитного и дорогостоящего конфликта, и британские СМИ многократно усиливали мысль. В конце 1930-х все то и дело пускались в рассуждения о грядущих кошмарных последствиях второй общемировой войны, а газеты и радио в красках живописали предполагаемый апокалипсис. Мол, английские города превратятся в груды щебня, а будущие поколения будут жить среди руин. Подавляющее большинство англичан были настроены против войны, и политика умиротворения красноречиво подчеркивала эту позицию.
В то же время эта стратегия обнажила нежелание Британии приступить к своим европейским обязанностям, а также осудить нацизм по идеологическим или моральным причинам. Британия зачастую смотрела на континентальные дела как на досадную помеху. Колонии и доминионы категорически не желали участвовать в новом конфликте, поэтому метрополия жаждала сохранить мир в Европе любой ценой. О преследованиях Гитлером евреев и убийствах политических оппонентов знали все, но отчеты о жестокости нацистов совершенно не заботили тех людей, которые формировали британскую внешнюю политику. Некоторые консерваторы «восхищались» тем, как быстро Гитлер сумел «восстановить» экономику своей страны, а английский высший свет слетался на экстравагантные приемы в немецком посольстве. Георг VI говорил от имени всего правящего класса, когда описывал нацистскую Германию как более предпочтительный вариант, чем «большевистская» альтернатива.
Некоторые историки видят политику умиротворения частью хитроумного плана Чемберлена, который якобы хотел выиграть время и заняться пробелами в обороне Британии. В 1937–1939 годах программа перевооружения реализовывалась еще более интенсивно, и все департаменты правительства готовились к войне. Однако усилия премьер-министра оказались и слишком ничтожными, и слишком запоздалыми. В 1937 году он выделил на оборонные расходы 1,5 миллиарда фунтов стерлингов, но это все равно было на 1,884 миллиарда меньше, чем различные военные ведомства считали абсолютно необходимым. Да и в любом случае именно Чемберлен руководил экономикой страны с 1931 года, так что найти дополнительные деньги на оборону вполне мог и до 1937-го.
Другие исследователи вслед за Черчиллем полагают политику умиротворения и бессмысленной, и безнадежной. Чемберлен и его коллеги, утверждают они, стали жертвами лицемерия и двурушничества Гитлера и тщетно цеплялись за надежду на мир, поскольку не могли вынести перспективы новой войны. Правительству следовало принять более масштабный план перевооружения, а Чемберлену – конструировать большой антифашистский альянс с Францией и Россией. Будь у него мощные союзники и современное оружие, премьер-министр мог бы и вывести Гитлера на чистую воду. В общем, трудно не рассматривать период с 1937-го по 1939-й год как череду упущенных возможностей или, по меткому выражению Черчилля, как «вереницу верстовых камней, ведущих к катастрофе».
В 1937–1938 годах Британия пыталась убедить Муссолини вывести войска из Испании и принять
Чемберлен не возражал против этого поглощения, хотя поглощенная страна была демократической республикой и членом Лиги Наций. Однако он «испытал шок» от одностороннего самовольства Гитлера и направил в Берлин официальный протест. А когда немецкие дипломаты заявили, что австрийские дела никак не касаются Британии, премьер разозлился. Что же предпринять? Именно этот вопрос поставил в палате общин Черчилль, предупреждая, что «в Европе воплощается хорошо просчитанный план нападения, шаг за шагом, в тщательно выверенный момент».
Сверхточное планирование Гитлера выглядит сомнительным, однако аргументы Черчилля вскоре подтвердились самим ходом событий. После Австрии Гитлер направил свое внимание на Чехословакию, большинство немецкого населения которой проживало в Судетской области на северо-западе. Лидер нацистов объявил, что будет «защищать» «свободы» немцев и обеспечит их право присоединиться к Великой Германии. Очевидно, что он намеревался аннексировать Судеты, возможно, в качестве прелюдии к захвату остальной Чехословакии.
На фоне поглощения Австрии палата общин потребовала у Чемберлена поддержать независимость Чехословакии. Страна, созданная по Версальскому договору, стояла особняком среди других восточноевропейских государств – там с 1919 года сохранялись демократические институты. Франция и Россия уже гарантировали неприкосновенность ее границ, учитывая ее богатые промышленные и военные ресурсы и важное геополитическое положение. Однако Чемберлен отказался последовать их примеру: защита границ Чехословакии представлялась ему невозможной в военном отношении и слишком рискованной в дипломатическом, ведь это могло спровоцировать следующую европейскую войну. Армейское руководство тем временем предостерегало премьер-министра против британского вмешательства, так как это все равно что «пойти на тигра, не зарядив ружья». Чемберлен полагал, что ни общество, ни имперские войска не «последуют за нами… на войну, начатую из-за попытки меньшинства получить автономию; тут должно быть что-то более серьезное».
Русские, готовые на все, лишь бы задержать немецкое территориальное продвижение на восток, предложили провести конференцию с целью прекратить агрессию на континенте. Лейбористы и Черчилль увидели здесь возможность заключить альянс, который обуздает Гитлера и подстегнет внутреннюю оппозицию ему в Германии. Однако Чемберлен отклонил приглашение – он ненавидел коммунизм и считал, что Советы просто хотят втянуть Британию в войну с немцами. В парламенте премьер заявил «чудакам-идеалистам» и «разжигателям войны», критиковавшим его решение, что конференции в любом случае не эффективны, и гораздо лучше следовать по независимому прямому пути.
На протяжении весны и лета 1938 года Чемберлен неоднократно обсуждал различные вопросы с Гитлером и Муссолини. Эти личные встречи происходили в атмосфере общественного страха и паники, порожденных угрозой германского вторжения в Судеты. Во время частных рандеву Чемберлен наконец убедился, что Гитлер готов применить военную силу, чтобы посодействовать «самоопределению» судетских немцев. Несмотря на это, его уверенность в надежности Гитлера и собственной способности привести всех к мирному решению так и не пошатнулась. Со своей стороны Гитлер после этих дискуссий убедился, что в случае аннексии Судетской области Британия не окажет ему никакого сопротивления.
Однако Чемберлен намеревался зайти куда дальше – а точнее, отступить подальше назад, – чем просто сидеть и наблюдать. Теперь премьер-министр пытался в частном порядке убедить Францию отказаться от данных Чехословакии гарантий неприкосновенности границ. Это оказалось нетрудно: Франция не имела ни малейшего желания ввязываться в новую войну, а сохранить эти самые границы без британской поддержки казалось нереальным. Чемберлен подталкивал французов согласиться на поглощение Германией всех чешских территорий с преобладанием немецкого населения, а взамен уверял, что уж неприкосновенность новых-то границ Британия гарантирует. Франция хоть и неохотно, но пошла на это. Затем премьер-министр убедил демократическое чешское правительство принять новые условия, четко дав понять, что в противном случае страну ждет немецкое вторжение, во время которого Британия и Франция останутся в стороне. Имея осторожное согласие чехов и французов, торжествующий Чемберлен поспешил к Гитлеру и 22 сентября 1938 года заверил его, что устроил компромисс, который удовлетворит все стороны.
Но вместо благодарностей канцлер Германии принялся настаивать на немедленной оккупации немецкоговорящих областей немецкими войсками. Чемберлен возражал на обычных основаниях – «силового решения» вопроса следует избегать. Французы и чехи соглашались с ним, и дипломатический тупик так и не разрешился. Франция заявила, что все-таки будет охранять границы Чехословакии, и Британия неохотно обещала помочь. В палате общин Черчилль заклинал правительство сохранять стойкость, поскольку раздел Чехословакии будет означать «безоговорочную капитуляцию западной демократии перед угрозой силы». Выбор, сказал он одному своему другу, «между Войной и Позором. Предполагаю, что мы выберем Позор, а Война начнется чуть позже».
Однако в последнюю неделю того сентября казалось, что война придет первой. Из Лондона эвакуировали школы и больницы, общественные здания обложили мешками с песком, людям раздали миллионы противогазов. Предвидя воздушные налеты, в парках по всей стране спешно копали многочисленные траншеи; флот привели в боевую готовность. Народ пребывал в страхе. «В Лондоне ожидалось до 30 тысяч пострадавших в ночь, – писал историк Арнольд Тойнби, – и мы полагали, что до момента Икс остается не более трех часов. Мы словно переживали конец света».
27 сентября озабоченный Чемберлен обратился к нации по радио. «Это ужасно, непредставимо, невероятно, – произнес он своим чопорным тонким голосом, – что нам приходится рыть окопы и примерять противогазы из-за ссоры, произошедшей в далекой стране и между людьми, о которых мы ничего не знаем». Весьма выдающееся описание Германии и Чехословакии от человека, который превозносил тесные связи внутри размазанной по миру империи. Именно потому, что Британия была мировой державой, ее правящий класс рассуждал о европейских «ссорах» как о чем-то очень отдаленном.
Несмотря на усталый и обреченный тон, Чемберлен по-прежнему надеялся найти какой-то выход. Когда Гитлер обратился к нему с просьбой повлиять на чехов, премьер снова воспрял духом и уверил канцлера Германии, что он добьется выполнения его «основных» требований «без войны и без промедления». При содействии Муссолини в Мюнхене срочно организовали четырехстороннюю конференцию. И там 30 сентября было подписано соглашение, по которому Гитлер получил практически все, в чем ему отказали Британия и Франция несколькими днями ранее. Договор расчленял Чехословакию, передав Германии богатую промышленную Судетскую область и, по сути, разрушив инфраструктуру государства и ее военный потенциал. Британия и Франция под давлением гарантировали новые границы Чешского государства, но поскольку то же сделали и Германия с Италией, гарантии эти ничего не стоили. Не станут же фашистские государства противостоять собственным актам насилия? Представителей Чехословакии заставили ждать решения за закрытыми дверями переговорной комнаты; Чемберлен, информируя их о деталях сделки, зевал.
После конференции премьер-министр еще раз встретился с Гитлером наедине и на этой встрече предложил канцлеру подписать декларацию, где Германия подтверждала свою «приверженность методу консультаций… в случае возникновения любых других вопросов, касающихся двух наших государств», и где Мюнхенское соглашение объявлялось «символом желания двух народов никогда больше не вступать в войну». Гитлер с восторгом подписал документ, и Чемберлен, сходя с трапа самолета в Англии, размахивал договором в воздухе в знак победы. «Урегулирование чехословацкого вопроса, – сказал он, – это всего лишь прелюдия к более широкому урегулированию, благодаря которому Европа сможет обрести мир». Чуть позже вечером этого дня он, еще более открыто торжествуя, сказал: «Из Германии на Даунинг-стрит с честью вернулся мир. Я верю, что на наши годы этого мира хватит».
Многие газеты вторили триумфальным лозунгам главы кабинета, а англичане в большинстве своем с облегчением выдохнули. «Царит общее мнение, – писал один священнослужитель, – что премьер-министр спас цивилизацию… Никого особо не волнует, чья сторона взяла верх. Народ волнует лишь то, что войны не будет… Благодарение Богу». Во всех кондитерских бойко шла торговля сахарными зонтиками: Чемберлен, повсюду носивший с собой зонт, стал национальным героем.
Однако вскоре в парламенте зазвучали голоса несогласных. Эттли сокрушался, что демократическую европейскую страну «предали и сдали на милость безжалостного деспотизма», а Черчилль охарактеризовал сделку как «полное и неоспоримое поражение». Он предрекал, что Гитлер теперь с триумфом проследует «вниз по долине Дуная до Черного моря» без «единого выстрела» и что в ближайшем будущем Британия будет принуждена признать себя «в подчинении у Германии». Вернувшись домой после одной из таких парламентских дискуссий, Гарольд Николсон записал в дневник, что ложится спать, «размышляя о закате и падении Британской империи».
Может статься, Чемберлен не так уж искренне разделял ту риторику, которую использовал после возвращения из Мюнхена. Зимой 1938/39 года он утверждал, что подписал соглашение только ради выигрыша времени на перевооружение. Теперь его администрация работала над созданием армии, способной вести войну на континенте, и вкладывалась в Королевские воздушные силы. В самой Англии разрабатывали подробные планы эвакуации крупных городов и продолжали раздавать противогазы. По краям жилых улиц складировали мешки с песком, в качестве подготовки к воздушным налетам во всей стране проводились испытания «затемнения». Народ наблюдал за всеми этими процессами со смесью тревоги и недоверия. Как можно было дойти до такого всего через два десятилетия после кровавой бойни на Западном фронте?
После Мюнхена мир стремительно скатывался к войне. Через несколько дней после конференции Гитлер, одним глазом посматривая на вольный город Данциг, объявил о своем намерении устроить судьбу всего «остального германского населения», пока еще не включенного в состав Отечества. Затем он продемонстрировал веру в свою полную безнаказанность, устроив еврейский погром, предвещающий будущий геноцид. В Австрии, Судетах и самой Германии головорезы-нацисты убили сотни немецких граждан-евреев, разрушили их дома, лавки, школы и синагоги. Многочисленные репортажи о побоище вызвали бурю возмущения в Британии, но не заставили правительство тут же поменять курс внешней политики.
В январе 1939 года Франко при помощи Германии и Италии окончательно разгромил республику. Фашистские силы одолели очередной демократический режим в Европе, а Британия не хотела или не могла предотвратить такой поворот событий. В попытке улучшить отношения с Италией Чемберлен через несколько недель признал франкистское правительство и пустился в дальнейшие переговоры с Муссолини в Риме. Эти встречи убедили премьер-министра в «добрых намерениях» и «благонадежности» фашистов, тогда как итальянцы увидели лишь слабость Британии. Совершенно не впечатленный, Муссолини отверг все ухаживания Чемберлена и продолжил сближение с Гитлером, превратив итало-германскую политическую ось в милитаристский «Стальной пакт».
Гитлер меж тем подстегивал внутренние раздоры на территории, оставшейся от Чехословакии. В начале 1939-го искалеченное государство распалось, и западная половина отошла Германии, а восточная стала независимой Словакией. Аннексировав Чехию, Гитлер не только нарушил подписанный им в Мюнхене договор, но, включив ненемецкий народ в рейх, также совершил акт, противоречивший всем его предыдущим декларациям относительно внешней политики. Очевидно, его экспансионистские амбиции не имели границ, а у его политики не было никакой рациональной подоплеки.
Поделиться книгой: