Тотальные истории. О том, как живут и говорят по-русски

Вечные соперники соревнуются даже в мелочах. Приморцы назвали свой университет Дальневосточным (читай — главным на всем Дальнем Востоке), хабаровчане — Тихоокеанским! Тихоокеанский государственный университет (ТОГУ) занимает одно из самых больших зданий восточнее Новосибирска. Построенное в пятидесятые годы, оно поражает высокими колоннами, удивительной чистотой и тяжелыми деревянными дверями, которые выглядят так, будто их поставили только вчера. В коридорах — мраморные полы, шестирожковые люстры (на плафонах которых ни единой пылинки) и строгие информационные стенды в темно-зеленых рамах. Особая гордость ТОГУ — инновационный интерактивный зал: полукруглый, полный света, напоминающий рубку инопланетного корабля. Но одновременно по-хабаровски строгий: никаких художественных излишеств, никакого цветового мусора, добрая старая классика в мягких пастельных тонах.

В Хабаровске мы расстаемся с Ириной Борисовной Череповской — она дает мастер-класс для филологов и остается в Приморье. Владивосток уступает место Москве: дальше с нами поедет Елена Вячеславовна Арутюнова, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института русского языка им. В. В. Виноградова, заместитель главного редактора интернет-портала «Грамота. ру», член Орфографической комиссии РАН и член экспертного совета Тотального диктанта. Временно покидают команду Ольга Ребковец и Вячеслав Беляков — они вернутся на маршрут, когда меня уже на нем не будет. Зато к нам присоединяется Юлия Швец, взваливая на свои плечи всю организационную работу Тотального путешествия.

Елена Вячеславовна читает в Хабаровске лекцию под названием «В стране невыученных уроков». Какой из принципов русской орфографии помогает нам писать интуитивно правильно? В каких случаях он не срабатывает? Как заимствованные из чужого языка слова начинают подчиняться правилам русского языка? А по моей аудитории снова гуляют призраки былых времен: я рассказываю о дальневосточных кладах Гражданской войны, о загадочном исчезновении подарка английской королеве и о многотысячном митинге, собравшемся в Комсомольске-на-Амуре встречать прибытие НЛО в 1990 году.

Университет провожает нас вкусным обедом — в дороге начинаешь ценить места, где удается хорошо поесть. А еще дорога меняет отношение к расстояниям: все, до чего меньше десяти часов пути, теперь кажется расположенным по соседству.

* * *

Днем города превращаются из звездных созвездий в гигантские клубки проводов. Люди спускаются с этажей вниз на землю, а над их головами провисают от столба к столбу электрические и троллейбусные нити. Люди шагают по тротуарам, под их ногами ползут от здания к зданию толстые и неповоротливые кабели. Люди спешат на работу, по делам, а за ними тянутся невидимые провода телефонов, связывая десятками нитей с родными, знакомыми и деловыми партнерами.

Мы покидаем Хабаровск в дождь — говорят, это хорошая примета. Мы спешим на запад, в новые места! И подобно остальным, мы похожи на живые коконы, опутанные невидимой сетью проводов.

Глава 5. Хабаровск — Биробиджан (190 км)

Маршрут: Николаевка (1898 г.) — Волочаевка-1 (1908 г.) — Смидович (1910 г.) — Биробиджан (1912 г.). Время в пути: около трех часов.

Из бортового журнала

Прогулка по центру города может быть интересна ценителям городских объектов. Многочисленные фонтаны придают Биробиджану особую атмосферу. «Менора» на привокзальной площади, национальный символ еврейского народа, напоминает путешественникам об истории города. Цветомузыкальный фонтан на Театральной площади символизирует настоящее.

Биробиджан — маленький город: чтобы обойти центр, хватит и пары часов. Но здесь стоит не торопиться и приглядеться к памятникам. Например, арт-объект «Дружба» — это подарок китайцев, символ тесных дружеских связей между Еврейской автономной областью и северными провинциями КНР. А мемориал «Переселенцы» рассказывает о том, как люди проделывали невероятно долгий путь из центральных областей России, чтобы освоить эти земли.

* * *

В старые времена дороги рождались в муках. Иные собирали жертв больше, чем войны: никому точно не известно, сколько рабов погибло на строительстве великолепных дорог Римской империи, кое-где сохранившихся и поныне. В конце XIX века строить Колесуху (Амурскую колесную дорогу от Хабаровска до Сретенска) Николай II отправил каторжан, в том числе политических. Среди болот и лесов, съедаемые гнусом, страдающие от тяжелого труда, охранников и дрянной пищи, они проложили трассу за двенадцать лет. Один из каторжан, Андрей Соболь, после революции стал секретарем правления Союза писателей СССР и выпустил книгу воспоминаний.

«Мы живем в палатках, — описывал он быт строителей, — дырявых и грязных, куда легко и беспрепятственно проникает и дождь, и ветер; когда ветер злится — вся палатка ходуном идет, а мы под серым полотнищем беспомощны, как дети; спим на грубо сколоченных козлах с соломенной подстилкой… В четыре часа утра нас выгоняют на работу; только-только светает, когда мы вылезаем из палаток и двумя длинными шеренгами выстраиваемся вдоль палаток, а перед нами темный лес; за нами — сопки, сбоку — топь и где-то недалеко Амур…

Солдаты вскидывают винтовки, мы — лопаты, и десятками выходим на дорогу, десяток за десятком шлепаем по грязи, десяток за десятком отбиваем версты, а их немало: двенадцать верст надо пройти, чтобы добраться до участка и те же двенадцать верст обратно, когда погонят домой.

Мы роем канавы, режем дерн, возим песок, дробим щебень, прорубаем тайгу, тянем бревна, отбрасываем камни, — словом, прокладываем дорогу, но не по сухим местам, а по болотам, вопреки здравому смыслу, но зато на благо того, кто руководит постройкой и кто на каждой лишней версте богатеет. И богатеет здорово: выписываются фантастические цифры расходов, не выдается наше грошовое жалованье (что-то около 30 коп. в день на душу, а нас 300 душ, — вот в день и набегает 90 рублей), полагающаяся нам одежда, обувь тоже остается в кармане, вместо фунта мяса получаем полфунта, вместо 3 фунтов хлеба — 2, и немудрено, что начальство не торопится и с особенным удовольствием путь направляет по болотам, делая 2–3-верстные крюки, а каждый такой крюк затягивает работу на пять-семь суток, а тут иногда сама природа приходит на помощь: то вода затопит участок, то насыпь от дождя сползет вниз, то мостик привалится — глядишь, заново надо работать, еще на добрую неделю поправки да починки».

Колесуху строили на костях, перенося лагеря с каторжанами по мере строительства дороги с одного места на другое. Именно по ней в 1930 году ехали пять собранных приморскими умельцами фордов-конструкторов. Машины кое-как добрались до окончания дороги в Сретенске, но преодолеть бездорожную дыру в несколько сот километров до Читы уже не смогли. Трансконтинентальный пробег 1908 года пробирался в Читу другим путем — через китайский Харбин, используя рельсы железной дороги. Немецкий экипаж догадался ехать по рельсам еще в Уссурийске, и пока американцы кружили по бездорожью, вынужденные в конце концов вернуться обратно и последовать примеру соперников, фон Кеппен оторвался от них на два дня.

Весь ХХ век Россия пыталась соединить дорогой Читу и Хабаровск. Удалось это совсем недавно, в богатые от нефтяных денег нулевые годы. Сегодня это не просто проезжая дорога, а хорошая современная трасса.

* * *

Из Хабаровска нас выгоняет дождь: он преследует машины, нудно шлепая мокрыми губами по стеклам. В Хабаровском крае тоже нет снега, но природа уже иная. В Приморье растет виноград и веселит людей вином, а здесь, на севере, водят бесконечные хороводы березы и тоскливо рыдают осины. В далекой мистической Европе с осиновыми кольями охотятся на вампиров, а в Сибири из этого дерева ставят бани. Сибирская баня — это отражение русской души. Ее стены собраны из толстых осиновых бревен, переложенных таежным мхом, и со стороны выглядят темными и мрачными. Но внутри — обжигающе-горячий воздух, исхлестанная вениками плоть и веселый треск сгорающих березовых поленьев.

Дождь отстает от нас у села Волочаевка-1. С трассы виден мемориал на вершине сопки — это место последнего большого сражения гражданской войны в Сибири. В феврале 1922 года в течение нескольких дней остатки Белой армии отчаянно сопротивлялись наступавшим красноармейцам. Это было сражение без надежды: потерявшие страну продолжали сражаться на дальнем ее клочке, ни во что уже не веря. В 1928 году победители открыли в селе мемориал, а в 2012-м потомки красных и белых возвели часовню в честь иконы Божьей Матери «Умягчение злых сердец».

Мы едем дальше, а дождь остается плакать над мемориалом о павших в давней братоубийственной войне.

* * *

Еврейская автономная область возникла еще до того, как на Ближнем Востоке появился Израиль. Поначалу разместить евреев предполагалось в Крыму, но в итоге власти решили переселить их на Дальний Восток и создать образцовую национальную республику. Показать всему миру, как государство рабочих и крестьян решило извечный еврейский вопрос.

В журнале «Трибуна еврейской советской общественности» (№ 4 за 1928 г.) я отыскал один из характерных пропагандистских материалов тех лет — «Письмо к сыну-американцу»: «Меня очень удивляет, как это вы там допустили, чтобы казнили Сакко и Ванцетти? Такие два хороших революционера — и все протестовали, даже я сам протестовал, а ваши капиталисты на ваших глазах их убили. Это прямо возмутительно! Но, ничего, мы еще посмотрим! Им это даром не пройдет! Мы еще доживем и увидим, как Кулидж будет стоять возле церкви, и все ему будут давать дули, как полицмейстеру Иванову. Ничего, мы еще доживем!»

Проклятие неизвестного советского еврея американскому президенту оказалось страшным и действенным. Вскоре здоровье Кулиджа пошатнулось, он отказался баллотироваться на второй срок и через пять лет умер.

Стелу на въезде в Биробиджан называют образцом тонкого минимализма: туристы с удовольствием фотографируются у ее стилизованных крыльев с названием города на русском языке и на идише. Сколько таких снимков хранится по альбомам в разных городах и странах — не сосчитать! Ведь турист без фото — как человек без документов: ни имени, ни фамилии, ни места жительства. А для тотальных путешественников фоторепортажи — важная часть работы. Поэтому из командорской машины Юлии Швец приходит распоряжение: останавливаемся на фотосессию. Вот только никто из нас раньше не бывал в Биробиджане, стелы не видел и не представляет, как она выглядит. Немудрено, что мы ошибаемся и тормозим не у того сооружения.

— Ничего не понимаю… — бормочет Олег Смирнов, выходя из машины с камерой: «образец тонкого минимализма» оказывается двумя безликими трубами, вкопанными в землю. Сверху к ним приварена табличка с надписью «Биробиджан». Вокруг сухо, мрачно и уныло. Голые деревья замерли, растопырив ветви, высокая рыжая трава, крепко просоленная дорожной пылью, спит мертвым прошлогодним сном.

— А где надписи на идише? — спрашиваю я у прошлогодней травы.

Трава молчит. Женя Анфимова с задумчивым видом бродит вокруг стелы: на ее лице написано сомнение — на русском, идише и еще полусотне мимических языков. Швец и Арутюнова выносят флаг Тотального диктанта и растягивают полотнище. Юля с голливудской улыбкой разворачивается к фотокамере, Елена Вячеславовна замирает вполоборота, держа флаг двумя руками, словно пытаясь прикрыть им злополучные трубы. Она смотрит то на Юлю, то на стелу, и в улыбке Арутюновой явно читается удивление крайней степенью минимализма сибирских памятников. Сделав несколько фотографий, мы рассаживаемся по машинам и едем дальше.

— Так вот она — стела-то! — восклицает Алюляй через пару километров.

Оказывается, Швец и Арутюнова позировали со знаменем у обычной дорожной таблички, какие ставят при въезде в город! Настоящая стела — это поднятые руки, протягивающие небу герб СССР. Эта стела — стильная, белоснежная, большая. На крыльях, параллельных земле, название города на двух языках. На идише (еврейско-немецком диалекте, возникшем в средние века и ныне почти утратившем свое значение) разговаривали первостроители Биробиджана. Алфавит этого диалекта похож на арабскую вязь, потому ошибки в написании встречаются повсеместно (тем более что евреев в республике — около 1,5 % от числа местных жителей). Несколько лет никто из горожан не замечал, что вывеска на филармонии висит вверх ногами: китайские гастарбайтеры, делавшие ремонт, случайно перевернули ее, когда возвращали на место.

Биробиджан по сравнению с Владивостоком и Хабаровском город тихий и неторопливый. Здесь не слишком следят за тем, что происходит в чужих краях. Житейская мудрость подсказывает горожанам, что жизнь коротка, дается один раз, и надо успеть накормить семью, вырастить детей и посидеть с друзьями за праздничным столом. Но эта мудрость работает ровно до того момента, пока в городе не появляется нечто яркое и манящее.

Мы останавливаемся на улице Шолом-Алейхема перед городским Дворцом культуры, где нас уже ожидают журналисты двух местных телекомпаний и шумная компания молодых людей. Грамотность горожан проверяет Елена Вячеславовна. У каждого из наших филологов своя манера работать с людьми. Милянчук выглядит как экзаменатор, Череповская похожа на преподавателя, Арутюнова больше напоминает лектора.

Задание № 42:

«Выберите правильный ответ: самокле(я/ю)щаяся бумага, завис(я/ю)щий от моего решения, бор(я/ю) щийся за свои права, име(ю/я)щиеся возражения, много знач(а/у)щий».

История Тотального диктанта в ЕАО началась в 2016 году с письма Ольги Ребковец в Приамурский государственный университет им. Шолом-Алейхема. Его сотрудники и составили местный штаб: региональным координатором стала помощник ректора по общим вопросам Марина Афанасьева, руководителем экспертной группы — заведующая кафедрой филологии и журналистики Елена Аминева, руководителем информационного сегмента — сотрудник пресс-службы университета Галина Плетенецкая.

— Во время диктанта у нас в вузе собирается множество людей — от детей до пенсионеров, — сообщает Марина Афанасьева. — Для жителей эти встречи — не только проверка на грамотность, но и возможность приятно пообщаться. На площадках работают волонтеры, диктаторами и экспертами — профессорско-преподавательский состав кафедры филологии и журналистики, а координирует и поддерживает работу штаба Наталья Геннадьевна Баженова, ректор ПГУ. И каждый год число желающих принять участие растет!

* * *

Аккуратный, чистый, малоэтажный Биробиджан провожает путешественников ярким солнцем. У нас не было времени задержаться здесь, и мы с любопытством разглядываем город из машин. С высокого постамента смотрит в светлое будущее Ленин, манит хулиганским названием кафе-бар «Вдрабадан», старый танк застыл напоминанием о давней войне и сложенная из бревен церковь ждет людских покаяний и молитв. Наша Газель тормозит у светофора на перекрестке. На балкон пятиэтажки выходит женщина с пластмассовой лейкой — полить цветы. От проезжей части дом отделен узким тротуаром, и мне хорошо видно усталое лицо немолодого человека из тех полутора процентов еврейского населения, для которых первостроители возводили город в прошлом веке. По возрасту женщина годится им в дочери — может быть, она и есть дочь кого-нибудь из них. Заметив яркие машины старушка застывает с лейкой в руках.

Нам горит красный свет.

Старая еврейка читает надписи. Неожиданно ее морщинистое лицо озаряется радостной улыбкой. Женщина ставит лейку на подоконник и приветственно машет нам рукой.

Глава 6. Полевая филология: чигири и очкуры

«Я тоже на орфографическом фронте, хоть и на других его рубежах».

Н. Б. Кошкарева (из чата автопробега)

Когда бог смешал языки, из-под обломков Вавилонской башни первыми выбрались филологи. Они взяли в руки костяные стилосы, положили на колени глиняные таблички и стали записывать слова новых языков, опрашивая растерянных сограждан. Так появились первые правила: вопреки расхожему заблуждению их изобретают не ученые, а сам народ. Ученые лишь изучают, обобщают и фиксируют устоявшиеся языковые формы. После чего вносят их в словари, возводя в непреложный, но все же временный закон. С течением лет одни слова меняют свое значение, другие — род, третьи — написание, четвертые — ударение.

Из чужих языков приходят неожиданные гости, новые поколения придумывают иные выражения и сочетания букв, а наука конструирует неизвестные прежде термины. Все это требует постоянного изучения и анализа. Одна из лекций Елены Вячеславовны Арутюновой называется «Пора пересмотреть все наши словари».

«Изменений не бывает только в мертвых языках, — говорит в интервью Арутюнова. — В орфографических словарях должны отражаться живые языковые процессы, и с этой точки зрения словари нужно пересматривать. Такая работа велась лексикографами прошлого, ведется она и сейчас в Институте русского языка имени Виноградова. К сожалению, многие не знают, не задумываются об этом и пользуются для проверки написания, например, „Толковым словарем живого великорусского языка“ В. И. Даля или „Толковым словарем“ под редакцией Д. Н. Ушакова. А ведь они создавались, когда еще орфография была очень неустойчивой, написание многих слов колебалось. Например, у Даля мы встречаем варианты ровнина и равнина, а у Ушакова — калач и колач».

В ведении филологов — множество слов, о которых простой человек и не догадывается.

Из чата автопробега:

Арутюнова: «Что такое чигири?»

Милянчук: «Чигири — это очкуры!»

В лингвистике издавна существует понятие территориального диалекта, но изначально к нему относили говоры, распространенные в сельской местности. По мере урбанизации было замечено, что и в разных городах люди часто разговаривают по-разному. Что одни называют мультифорой, в других городах — файлик, а в третьих — слюдяшка. Это слова-регионализмы, они употребляются не по всей стране, а в отдельных ее регионах. Для того чтобы собрать их, филологи покидают свои кабинеты и отправляются в народ ходить чигирями и очкурами (то есть городскими окраинами).

«Возьмем, к примеру, слово корень — оно всем известно, — поясняет в одном из интервью Милянчук. — Но только дальневосточники знают, что корень может означать женьшень и что от него образованы такие слова, как корневать — добывать, искать женьшень; корневщик — тот, кто это делает, корневка — сам процесс или сезон, когда женьшень добывают. Вот это мы и называем регионализмами».

* * *

Когда воды Всемирного потопа схлынули, первыми по еще мокрым падям и урочищам разбрелись филологи — проверять уцелевшие после катастрофы топонимы. Географические названия — древнейшие из слов, которыми пользуемся. Значения многих мы даже не понимаем, так как остались они от других народов, возможно, давным-давно исчезнувших с лица Земли. Сам край, по которому мы едем, называется загадочным и непонятным словом «Сибирь». Филологи формулируют для нас правила употребления географических названий и терминов, но прежде внимательно изучают языковую местность. На улицах и в аудиториях они узнают, как местные жители расставляют ударения и склоняют топонимы: Бурея или Бурея, в Кемерово или в Кемерове. Соответствует ли это правилам или, наоборот, массово им противоречит. Казалось бы, топонимы можно собрать, не выходя из дома — на топографических картах и в топонимических справочниках. Это не совсем так. Для исследователей важны не только сами названия, но и манера их произношения и написания — сокращения, прописные и строчные буквы, знаки препинания.

Из чата автопробега:

— «П-Забайкальский» — точку потеряли.

— На одних указателях пишется «поселок имени…», а на других — «поселок Имени…».

— Сан. Байкал — без кавычек, садоводство «Мастерок» — кавычки на месте!

Благодаря современным мессенджерам с нами в плавании и те, кто остался в порту, сошел на берег или еще только собирается присоединиться. В чате они следят за ходом автопробега, обмениваются мнениями, обсуждают собранное богатство, дискутируют и, конечно, шутят.

Из чата автопробега:

Арутюнова: «Лондоко».

Пахомов: «Это наречие?»

Арутюнова: «Населенный пункт».

Пахомов: «Жаль, такое наречие пропадает. Мне так лондоко!»

Ребковец: «А мне новосибирско».

Милянчук: «Лондоко недреманное — подходит для названия доблестных британских разведслужб».

Иногда обсуждение и шутка сливаются воедино. Перед отъездом из Улан-Удэ наша команда отправляется на прогулку по пешеходной улице бурятской столицы. Мы разглядываем скульптуры и старинные дома, купаемся в солнечных лучах, пьем кофе в сувенирной кофейне и слушаем уличных музыкантов. И лишь Елена Вячеславовна думает о топонимах.

Из чата автопробега:

Арутюнова: «Во многих городах пешеходную зону называют местным Арбатом. Кажется, становится нарицательным. Можно добавить в правило про строчную/прописную».

Пахомов: «Мне кажется, даже в переносном употреблении Арбат должен сохранять прописную. Как в случае „в каждом городе есть свои Черемушки“».

Арутюнова: «Бродвей, — я (улица в Нью-Йорке) и бродвей, — я (центральная улица города). Может, правильнее Черемушки понизить?»

Строгую дискуссию специалистов я нарушаю поэтическим экспромтом:

«Письмо в Институт Виноградова:                                 — Срочно! В провинции пишут Арбат наш со строчной. Ну что за неграмотность, что за манеры! Примите, пожалуйста, строгие меры! Ведь если спустить им подобную низость, отпилят от слов все, что сверху и снизу. В провинции этой ребята лихие: они уничтожат там все прописные!»

Регионализмами и официальными топонимами работа филологов в автопробеге не исчерпывается. Они изучают также фольклорный слой: использование топонимов в пословицах и поговорках, народные названия тех или иных городских районов. Но, пожалуй, самой важной рабочей функцией становится просветительская: интервью для СМИ и лекции в университетах, библиотеках, культурных центрах (Антон Сомин, сменивший на коротком участке Елену Арутюнову, одну из своих лекций прочитал для слушателей в баре!).

Когда наступит конец света, последними, кто покинет Землю, станут филологи. Отправляясь в приготовленные для них райские кущи, они увезут с собой ценный научный материал для составления словаря региональных диалектов Апокалипсиса.

Глава 7. Биробиджан — Благовещенск (510 км)

Маршрут: Лондоко (1909 г.) — Лондоко-завод (1938 г.) — Биракан (1905 г.) — Облучье (1911 г.) — Новобурейский (1900 г.) — Райчихинск (1932 г.) — Тамбовка (1873 г.) — Благовещенск (1856 г.). Время в пути: около семи часов.

Загадочное слово «лондоко» исследователи безуспешно ищут в языках нивхов, нанайцев и эвенков. С нивхского выходит «отрада», с нанайского — «место на ветру для вяления рыбы», а с эвенкийского — «сопка» либо «тигровая падь».

После шуток о наречии будет справедливо немного рассказать о самом поселении с необычным названием. Их два: собственно село и расположенный в сорока пяти километрах от него поселок городского типа Лондоко-завод. В селе проживает менее двухсот человек; школа, построенная на закате советской власти и некогда бывшая гордостью сельчан, закрыта и полуразрушена, работа есть только на железной дороге или вахта на Севере. Завод еще держит людей в своем поселке, но и оттуда за восемь лет, прошедших с последней переписи, уехала пятая часть жителей. Весь этот регион, включая ближайший ПГТ Теплоозерск, является депрессивным, со стабильно уменьшающимся населением. Увы, на экономическом языке «мне лондоко» означает сегодня «мне хреново». Но, как мы говорили выше, со временем значения слов иногда меняются. Дай бог, чтобы так вышло и на этот раз.

* * *

Насколько была оживленной трасса у Хабаровска, настолько же пустынна дорога за Биробиджаном. Машин мало, в подавляющем большинстве своем это фуры. Вдоль трассы лежит белыми пятнами снег, иногда покрывающий огромные пространства, слева течет железная река Транссиба, справа щетинятся хвойными пиками сопки. В низинах к дороге выбегают березки и осинки, дрожа ветками на разгулявшемся холодном ветру. Еще двенадцать лет назад неподалеку от Биробиджана была импровизированная площадка, где перегонщики автомобилей готовили их к жестоким испытаниям предстоящего пути. Из воспоминаний участников автопробега Audi Trans-Сontinental 2007 года: «На небольшой площадке рядом с закусочной „У Коляна“ перегонщики автомобилей готовят своих железных коней к суровой трассе „Амур“ — обклеивают их техническим пластырем и раскрашивают специальным раствором под названием „Жидкий чехол“. А чтобы не угробить кондиционер, прикрепляют к решетке радиатора москитную сетку. Мы жалеем нашего „Форда“, потому органично вливаемся в эту суету и к трем часам дня основательно его обклеиваем. На это уходит 16 рулончиков пластыря по 32 рубля за штуку. До Читы без малого две тысячи километров — и, говорят, где-то там эта страшная дорога заканчивается. Мы едем. Стиральная доска трассы сменяется острым скальником, тот перетекает в глинистые ухабы и насыпи щебня; пылища, многочисленные объезды, строящиеся мосты, тяжелая техника, ямы-ловушки и постоянная тряска».

Сегодня это отличная дорога почти на всем протяжении от Хабаровска до Читы. Единственное, что ее может испортить — погода. Заметно холодает, а затем словно разверзаются ворота из весеннего Приморья в зимнюю Сибирь: начинает валить снег и видимость падает до нескольких десятков метров.

В густом снегопаде мы минуем райцентр Облучье. На исходе прошлого века здесь обнаружили крупное кладбище погибших динозавров, в основном местного вида, известного как амурозавр (Amurosaurus riabinini). Это были очень умные динозавры, объем их мозга достигал 400 г (для сравнения: у тарбозавра мозг — 200 г, у стегозавра — 75 г). Вырастая более десяти метров в длину, они не обладали хорошей скоростью, зато имели развитые вкусовые рецепторы и питались разнообразной пищей, вплоть до мелких позвоночных. В общем, были гедонистами и вели жизнь неторопливую и размеренную, перемещаясь вдоль рек большими семьями.

Ночь все больше сгущается, но работа в машинах не замирает. Олег Смирнов и Женя Анфимова обрабатывают набранные материалы, я составляю очередной репортаж для новостного сайта, Елена Арутюнова продолжает записывать топонимы с придорожных табличек, а Юля Швец — решать по телефону организационные вопросы. Она как никто умеет договариваться с чужими городами и их гостиницами, властями, университетами, библиотеками, полицией и заведениями общепита.

Далеко за полночь мы пролетаем мимо Тамбовки, названной переселенцами в честь известного города. Я только и успеваю подумать, что поговорка «тамбовский волк тебе товарищ» здесь должна звучать как «тамбовский тигр тебе товарищ». Буря наконец стихает. Зея лежит подо льдом, залитая лунным светом, с одинокой прямоугольной полыньей, оставшейся еще с Крещения. Мы въезжаем в Благовещенск и, немного попетляв по ночным улицам, останавливаемся возле гостиницы. Юлия Швец, наш ангел-организатор, спрятав белые крылья под темным пуховиком, объявляет общий сбор в девять утра. Усталые, едва дождавшись заселения в гостиницу, мы расползаемся с чемоданами и сумками по номерам и вымираем до утра, как Amurosaurus riabinini.

Глава 8. Благовещенск

«Знаки препинания — это отражение логики. Если быть внимательным к тексту, то можно услышать подсказки».

Д. Галимова (из интервью)

Россия — щедрая душа! Если ехать с востока на запад, она периодически дарит путешественникам по лишнему часу жизни. Надо только не забывать отматывать стрелки при смене часовых поясов.

Утром я дремлю в кресле на ресепшене, ожидая остальных членов команды. Вскоре ко мне присоединяется Алюляй. Невыспавшийся, он катится по лестнице с закрытыми глазами, держась одной рукой за перила, другой крепко сжимая камеру. Почти на ощупь блогер добирается до свободного кресла, падает в него и спрашивает, не открывая глаз:

— В каком мы городе?

— В Благовещенске, — сквозь сладкую дрему сообщаю я.

В девять часов еще никого нет.

В 9:10 появляются водители — Николай, Сергей и Александр.

— Чего так рано? — завидев нас, удивляется Николай. — Мы только машины мыть едем.

— Мыть? — приоткрывает один глаз Алюляй. — Юля сказала: в девять встречаемся!

— Ну да. А сейчас — восемь.

Николай оборачивается к товарищам и, давясь смехом, говорит:

— Они часы не перевели!

Алюляй отправляется досыпать в номер, а я предпочитаю прогулку по городу. Благовещенск начинается для меня с кварталов старых хрущевок, одинаково скучных и неразговорчивых. Но, приглядевшись к гостю, город дарит настоящее чудо: в обычном дворе Амурской улицы обнаруживается невероятное сооружение под лозунгом «Превратим весь мир в библиотеку!». На деревянном помосте, накрытом листом поликарбоната, стоят высокие стеллажи с сотнями книг, и в начале девятого утра обычного буднего дня между ними ходят горожане! Этой случайно подсмотренной сценкой город покоряет меня окончательно и бесповоротно. А когда я нахожу стильный буккроссинг в виде уличного шкафа со стеклянными дверцами на одной из площадей, то вслед за Владивостоком влюбляюсь и в город у слияния Амура и Зеи.

Благовещенск постучался в Тотальный диктант сам. В 2013 году Дарья Галимова (кандидат филологических наук, доцент кафедры русского языка, коммуникаций и журналистики Амурского государственного университета) обратила внимание на новую акцию, и та ей показалась интересной.

— Написала в Новосибирск, — делится Дарья, — но поздновато: подготовка к диктанту шла полным ходом, и в том году присоединиться мы не успевали. Предложила коллегам по университету участвовать в следующем году и стала — инициатива наказуема! — координатором Благовещенска. Команда у нас маленькая, я и двое моих помощников, но помогают многие. Преподаватели кафедры проверяют работы участников. На диктаторов у нас конкурс среди журналистов: в марте-апреле, на занятиях по подготовке к диктанту, они читают тексты, а слушатели оценивают. Те, кто набрал самые высокие баллы, приходят в аудиторию Тотального диктанта.

Простой российский обыватель любит иногда ввернуть неизвестно где подслушанное выражение «когнитивный диссонанс», интуитивно понимая его как «вынос мозга» — состояние человека, близкое, по сути своей, к зависанию компьютера. Термин «когнитивный» действительно относится к мыслительной деятельности человека — познанию. Дарья Галимова — специалист по когнитивной лингвистике. В своих научных публикациях она исследует метафорическую картину мира, порождаемую амурскими диалектами. Как появляется метафора — яркий, сочный образ, раскрывающий суть явления и подчеркивающий характерную черту? Как живое становится в сознании человека похожим на неживое и наоборот: картофельная ботва на мочалку, щенок на рукавицу, солнце на бродягу? Почему одна из главных характеристик картины мира носителя диалекта — неконтролируемость жизни? Публикации эти — результат той самой полевой филологии. Анализ огромного массива записей, сделанных в селах Амурской области в течение девяти лет, одно-, двухчасовых рассказов пожилых людей о своей жизни — родителях, семье, родственниках, сельских промыслах и повседневной работе, прежних обычаях и сегодняшних переменах. Общаясь с Дарьей и рассматривая позже фотографии автопробега, никогда и не подумаешь, что эта молодая симпатичная черноволосая женщина может легко писать статьи на языке, в котором обыватель не поймет и половины слов. Но таковы, наверное, все филологи.

Из чата автопробега:

«падь строчными — это падь; ПАДЬ соответствует написанию Падь, это что угодно, только не падь. Или тоже падь?»

Одной из площадок Тотального диктанта в Благовещенске стал Центр библиотечного обслуживания для слабовидящих и слепых.

— Как же они пишут? — с удивлением спрашиваю я.

— Есть брайлисты, — поясняет Дарья. — Есть те, кто пишет плоскопечатным шрифтом. После диктанта плоскопечатники переписывают на бланк сами, а тем, кто пользуется машинкой Брайля, помогают наши волонтеры.