Проклятие Синь-камня: книжка о потерянной любви

После Куровского дорогу накрыл беспросветный дождь. Колея размокла, под копытами лошадей хлюпало. Изот велел править к Вохне, потому что хотел заехать в Москву с восточный стороны — видимо именно там находились «каналы». Но вскоре кибитка стала вязнуть буквально на каждом шагу.

В редкие моменты, когда они двигались, повозка обогнала отряд рекрутов. Те плелись, словно толпа арестантов — душ сто, мокрые, грязные, измождённые, в обносках. Несколько конвойных в таких же испачканных кафтанах пытались понукать, но тоже без особого рвения. Сержант орал в пустоту что-то про батюшку-емператора. Обер-офицера при них не было.

Иногда кто-то из рекрутов падал. Товарищи бросались его поднимать, караульные лупили воздух розгами, сержант снова орал. Мартин увидел, как один упавший рекрут не поднялся. Видимо, был совсем плох. Его оттащили на обочину, и бросили, даже не попытавшись похоронить. Отряд продолжил мучительное движение, не останавливаясь ради упокойника. Куда бы они ни шли, было понятно: дойдут очень многие.

Кибитка беглецов, проехав ещё немного, опять застряла. Мартину с Изотом пришлось вылезать под дождь и выталкивать своё транспортное средство. Когда дело было сделано, их нагнал авангард рекрутов. Впереди чавкал башмаками сержант.

— Далеко ль служивые? — спросил ради интереса Изот и вытер капли со лба. — А то вижу — тяжко вам.

— Так батюшке-емператору всё равно-ть, где мы за него помрём. — отвечал военный. — Пред вражьими пушками, али здесь. А идём мы, мил человек, в Залесский в Переславль, а их него — в Питербурх. Может подвезёшь?

Изот покачал головой — дескать хотел бы помочь, но как вы себе это представляете? А Мартин при слове Питербурх встрепенулся.

— Что, паренёк, с нами хочешь? А то давай. Мигом тебе зачислю. Видишь — у нас какие потери, — то ли в шутку, то ли всерьёз, сказал сержант и почавкал дальше.

Юноша посмотрел на плетущуюся колонну. Посмотрел, и неожиданно шагнул в гущу унылых рекрутов.

— Мартин, ты куда? — опешил Изот.

Парень молчал, и только, подобрав ногу, заковылял в «арестантской» толпе.

— Ты чего это такое удумал? — старец рванулся к нестройному строю и попытался схватить Мартина за рукав.

Но дорогу ему преградил капрал:

— Не лезь к нам, дяденька, зашибём. Видишь, парень собрался к нам «охотником». Значит так тому и быть.

— Да какой это «охотник»! Гляньте — он же хромой, — пытался возражать Изот.

— Хромой-косой, батюшке-емператору всё едино, кто за него помирает, — подключился к спору сержант.

— Мартин, я же тебя вылечил и болел всей душой, зачем ты со мной так? — старец пошёл рядом с колонной, что при её скорости было совсем не трудно.

Парень молчал и, насупившись, смотрел в землю. Вскоре его одежда была неотличима от той, что находилась на рекрутах — жалкой и замызганной. Грязь уравнивает всех, и новобранец начинал сливаться с толпой.

— Скажите хоть, что вы за полк? — в отчаянии закричал сержанту Изот.

— Великолуцкий мушкетёрский41 мы, — нехотя отвечали военные.

— Мартин, несносный мальчишка! Сейчас я не могу ждать, пока ты одумаешься. Но я вернусь за тобой. И только посмей кому-то рассказать о нашем разговоре! Лучше тогда тебе сдохнуть на этой грёбанной дороге, — старец ещё раз выругался, и направился к своей кибитке, которая окончательно застряла в непролазной осенней хляби.

Глава пятнадцатая. Игуменья

Ноября 5 дня 1728 года, Московской губернии город Залесской Переславль

Худший враг любого человека — он сам. Если бы Мартин угодил в нормальный пехотный полк на марше, его недолеченные ноги отвалились бы в первый же час. И его бы отправили в обоз к провиантмейстерам. Но сейчас он находился среди замученных дорожными невзгодами рекрутов, которые сами едва ползли по грязи. А обоза не было вовсе. За отрядом «охотник» в общем-то поспевал, хотя и через боль. Гораздо тяжелее оказалась висевшая в воздухе угрюмая обречённость. Шли тяжело дыша, не глядя друг на друга, сжимая вещевые мешки.

К вечеру добрались до какого-то села. Сержант приказал им занять большой сеновал на окраине, и сам куда-то исчез вместе с большей частью конвоиров. Жечь костры было нельзя. Но некоторые из рекрутов, ещё сохраняющие присутствие духа, всё-таки выбрались за частокол и попытались обогреться, разведя огонь на отрытом месте. Это было бесполезно — хлестал ливень, а сарай укрывала хоть и худая, но крыша.

Будущие солдаты достали бурдюки, принялись наполнять их дождевой водой из стоявших повсюду бочек, и жадно пить. Вскоре вернулся капрал и кинул им торбу с плесневелыми сухарями. Рекруты жадно набросились на них, стараясь хоть как-то утолить голод. Сухари размачивали в воде — скудный паёк превращался в противную кашицу. У Мартина кружка, миска и ложка отсутствовали. Есть хотелось, но тяжесть расставания с Изотом ещё давила, и несостоявшийся цареубийца тихо сидел в сторонке.

— Возьми, земляк, — один из рекрутов протянул ему баклажку.

Мартин поднял глаза и всмотрелся в парня, присевшего рядом:

— Васька? Ты здесь? Откуда?

Благодетелем оказался его старый приятель по Преображенскому, участник экспедиции к Синь-камню. Оттаявший юноша потянулся обнять друга, но тот отшатнулся:

— У нас тут мор, Мартин, — признался Васька, и, закатав рубаху, показал усыпанный оспинами живот. — Говорят, это летячка. Хотя кто её знает…

Теперь стало понятно, почему отряд находится в столь плачевном состоянии.

— Но почему вас всё ещё куда-то гонят? — поразился беглец, и поправился. — Нас гонят.

— Я не знаю. Отряд ведёт сержант, у него приказ. А поручик исчез ещё в Ряжске.

— Больных нужно срочно оградить и лечить, иначе вы заразите полстраны. Мы заразим.

— Да кто будет лечить? — сокрушенно покачал головой Мишка. — Видишь, нас даже покормить нормально не в состоянии.

— Может мне попробовать исцеление? Я же знахарствовал в нашем селе. Помнишь?

— Вроде ты благословил каких-то девок от прыщей, а потом залечил до смерти драгуна… Но разницы нет. Мы сейчас — утопающие, а ты — наша соломинка.

— Это правда, и надо пробовать, — решил про себя «знахарь», попавший из одного отчаянного положения в другое. — А сдохнуть на этой грёбанной дороге, оказывается, легче, чем мне казалось.

* * *

Секрет исчезновения поручика был прост. По словам сержанта, тот загулял в Ряжске, и велел унтер-офицерам вести приданых ему рекрутов в Переславль-Залеский. Дескать, там он их нагонит. Почему именно в Залесье, которое было не совсем по пути? А бог его знает! Поручик до объяснений не снизошел. Как и до того, чтобы выдать унтерам подорожных денег и провианта. Сказал: «Сами крутитесь».

Они бы крутились, если бы не мор, неведомо как проникший в отряд, и уже унесший с десяток жизней. И погибшие были не самой большой бедой. Ведь те, кто не умер сразу, превратились в безвольных доходяг — с ними отряд проделывал не больше десяти верст в день. А чем дольше длился поход, тем становилось холоднее. И тем меньше оставалось надежд добраться до полка хотя бы половине из тех, кто вышел из Ряжска.

После долгих переговоров с конвоирами Мартина привели в тёплую избу, где остановились на постой унтер-офицеры.

— Я сразу понял, что ты али кого-то убил, али снасиловал. Значит, хочешь у батюшки-емператора за пазухой спрятаться? — приветствовал Мартина сержант. — Но не бойся, мы тебя в обиду не дадим. Особливо, если ты и вправду знахарь.

— Господин сержант, — начал юноша и закашлялся, потому что предположение про убийство в общем-то было правильным. — Нам бы для начала встать на квартиры, потому как на марше излечение крайне затруднительно. А ещё мне нужно достать настоек и трав. Ведь знахарь без зелий — что солдат без ружья.

Сержант недовольно поморщился. Ружья при нём в этом предприятии не было.

— Про квартиры забудь, братец, — отрезал временный командир отряда. — Поручик прямо приказал — до Залесского Переславля без остановок. А касаемо трав — так зима уже на носу. Разве что могу опустить тебя в лес — накопать корешков да нарвать коры. Боле не в моей власти. А денег на зелья у нас нет.

— Но нельзя ли хотя бы не держать людей впроголодь? — упирался Мартин. — Потому что больные без еды скоро и пяти верст за день не пройдут.

— Это-ть я и без тебя знаю, — опечалился сержант и вытер руки об отросшую бороду. — И на сей счёт у меня есть одна неплохая мыслишка…

Вскоре по всему тракту до самого Архангельска разнеслась страшная весть. Что на север по чернотропу движется чумная команда, и единственный способ для обывателей избежать свидания с лютой заразой — спрятаться по домам, а на улицах перед приходом зачумленных выставить побольше разной снеди.

Проскакивать свозь «вымершие» села и деревни рекрутам было удивительно. Зато они перестали нуждаться в еде. А в первой же попавшейся слободке они обнаружили на площади ещё и несколько припасённых походных шатров. Это позволило разбивать лагеря в чистом поле. Конечно, не все попутные места оказались столь гостеприимны. Перед Александровской слободой большую дорогу перегородили две шеренги солдат с изготовленными для стрельбы фузеями42. Пришлось тропами обходить то место, да и саму слободу.

Для поиска лекарственных растений в лесу сержант выделили знахарю в помощь капрала Сысоя Иванова. Тот оказался бывалым грибником-ягодником, и вместе они набрали на болоте два ранца брусники. Из неё с добавлением корешков был приготовлен целебный навар. Употребив его, рекруты не перешли в галоп, но умирать перестали.

Отряд по-прежнему плелся очень медленно. И чтобы убить время на переходах, Мартин пытался освоить науку Изота — насильно научить себя ощущать неизбывное счастье. Резко свирепеть он не хотел, поскольку понимал, какое умение он от этого получит.

«Я обнимаю её за плечи, глажу щёку, она дремлет у меня на плече, её зелёные глаза», — твердил по себя юноша, но со счастьем у него ничего не получалось. Прочитав этот самопальный тропарь раз сто, Мартин улучил себе настроение, но к цели не продвинулся. Он разочарованно вздохнул и начал думать, какая настоящая молитва лучше подходит в данной ситуации. И в этот момент его нога наскочила на кочку, и подвернулась. Рядом тяжело ковылял совсем разболевшийся Васька. Чтобы не рухнуть в грязь, молодой знахарь ухватился за товарища, и устоял.

И тут в васькино плечо воткнулся мощный магнетический заряд. Земляк от неожиданности подпрыгнул. Что именно произошло, он не понял. Не понял никто из окружавших их понурых парней. Но толчок непонятной природы словно пробудил Ваську. Через несколько шагов он распрямился и расправил плечи. А спустя ещё пару мгновений широко улыбался:

— Вижу, ты и вправду колдун, и не только по прыщам у девчонок. Такое чувство, словно болезнь из меня вышибли. Только, знаешь что, — не делай так больше без предупреждения. А то…

И показал так много непристойных жестов, что Мартин засомневался, нуждался ли его земляк в излечении.

Это был первый раз, когда юный целитель собственным усилием смог сотворить какое-то чудодейство. Часто проделывать этот трюк он пока всё равно не мог. А рекруты не горели желанием становиться его подопытными и тоже показывали разные жесты. Но усилия в приручении собственной радости оказались не бесплодными.

— Благодарни суще недостойнии раби твои, Господи, о твоих великих благодеяниих43, — подвел итог случившему Мартин.

* * *

В провинциальной канцелярии Переславля-Залесского нашлись люди, знавшие, что во времена царя Алексея Михайловича этот город почти опустел из-за нескольких волн моровой язвы. Поэтому к новостям о чумовой команде здесь отнеслись со всей серьёзностью. Впрочем, заграждений из гарнизонных солдат выстаивать не стали, и прятаться по домам — тоже. Рекрутов встретила игуменья Введенского девичьего монастыря с замотанным платком лицом, и предложила отряду поселиться на отшибе Рыбной слободы44 — там как раз стоял с десяток брошенных изб.

В обмен сержанта заставили поклясться на распятии, что ни он сам, ни один из его подчинённых, включая конвоиров, в ближайший месяц не покинет этого самого «отшиба». Монахини обещали приносить им еду, и даже опустить грехи перед смертью. Причина такой доброты прояснилась быстро — загулявший в Ряжске поручик оказался сыном Переславского воеводы. Гибель сотни вверенных и самовольно оставленных рекрутов — не лучшее начало службы молодого офицера. Поэтому воевода настоял, чтобы канцелярия проявила к «чумовой команде» божеское милосердие.

Воевода Переславль-Залесской провинции Василий Иванович Секерин45 был старого дворянского рода. Его предок служил ещё Ивану Грозному. Сам Василий Иванович участвовал в Северной кампании, получил чин капитана и ушёл в отставку. Причиной стала смерть жены и новый брак. Родственники молодой супруги оказались людьми влиятельными, и составили ему протекцию — «стеречь царских селёдок в Залесский Переславль». Несмотря на свой солидный возраст, воевода производил с новой женой аккурат по одному дитю в год. И от этого считал, что виноват перед сыном от первого брака Сергеем. Хотя в жизни обычно получалось наоборот.

Дорога рекрутов из Ряжска до Переславля-Залесского заняла больше пяти недель. Люди были измучены и всё ещё нездоровы. Поэтому сержант с радостью согласился на отдых, пусть и в карантине. Надежд на скорое появление поручика не было. Поэтому временный командир отряда попросил воеводу отправить гонца с докладом полковнику в Питербурх — дескать, «команда новобранцев слегла на марше страшной болезнью, и при этом не имеет ни зимнего обмундирования, ни средств на лечение и пропитание». Сообщение про деньги воевода вымарал, приписав: «Поручик Секерин тоже больной, и без памяти».

То ли от забот монашек, то ли от брусничного варева Мартина, или по какой-то ещё причине… Но после завершения марша хворые рекруты быстро пошли на поправку. Не слёг и сам юный знахарь, хотя очень этого боялся. Тем временем карантин завершался, и всем порядком надоело торчать в брошенных избах рыбных ловцов — хотелось на воздух и посмотреть город. А тут подоспел приказ полковника — зимовать в Переславле. Хотя на какие шиши — не уточнялось.

Меж тем, содержание сотни вскормленников на протяжении нескольких месяцев для городской казны было крайне обременительным. А гарнизону просто не требовалось такое пополнение. Большинство солдат в нём были местными и служили не за деньги, а за уважение земляков.

— Воевода сказал, что отдаст нас на зиму в работы, — объявил волю местного начальства сержант. — Чтобы вы, это-ть, от сытой жизни не пухли, и на монашек от безделья не пялились.

— Отпустите нас, господин унтер-офицер, на промыслы, — предложил один из рекрутов. — Мы тут все что-нибудь, да умеем. А к весне опять соберёмся, чтобы за батюшку-емператора, значит, помереть.

— Э, нет, — протянул сержант. — Кто-нибудь в бега обязательно вдарится, а меня потом — под трибунал? На работы будете ходить только с конвоирами, и только на те промыслы, что предписала нам провинциальная канцелярия с магистратом.

Местные власти решили создать из рекрутов несколько бригад — плотницкую, дровяную, золотарскую и похоронную. Причем, самая сложная задача была не у лесорубов, а как ни странно — у плотников. Им предстояло окончательно устранить последствия большого пожара на торгу. Он случился несколько лет назад. Но у магистрата всё никак не доходили руки привести важнейший для города район в божеский вид.

Самой простой и самой выгодной казалась работа могильщиков. В эту бригаду и определили Мартина — наиболее уважаемого рекрута. Сержант вообще хотел оставить хромого знахаря вечным дневальным при квартирах. Но юноша сам хотел заняться хоть каким-нибудь делом, и не киснуть в избе. Сердце его рвалось к Геле в Питербурх, но он понимал, что в зимней дороге такое предприятие обречено. Ведь у него не было пропуска, а с отрядом рекрутов весной можно проникнуть в город и без документа.

Воспоминания о похоронах матери для молодого целителя были очень болезненными. Но не рассказывать же о них начальству? Худший враг любого человека — он сам. Поэтому в следующие три месяца главными приятелями юноши стали упокойники.

Глава шестнадцатая. Помытчицы

Января 7 дня 1729 года, Рыбная слобода Переславля Залесского

Не в пример затрапезному Зарайску, Переславль-Залесский слыл большим купеческим городом. Он стоял на торговом пути с Белого моря до Москвы и обратно. Через него лежала дорога из столицы на Ярославль и далее — на Вятку и Урал. Кроме того, здесь проходил речной маршрут из Великого Новгорода на Волгу. В общем, в городе и окрест почти всё время толклись обозы, торговые подводы, баржи и сопровождающие их лица. Колёсных и санных дел мастера, фуражиры, барышники, кузнецы (ну и, понятно, торговцы рыбой) — все они справляли свои дела на переславском торгу.

Однако присутствовал здесь и один секрет. Большинство гостей предпочитали останавливаться внутри деревяного кремля46, его порядком изветшавших стен и высоких валов. А торг с лавками, гостиным двором, петейными и кружечными домами располагались за пределами крепости — на другом берегу реки Трубеж. На ночь кремль всегда запирался. Переславль не был в осаде уже больше ста лет. Но ужас, наведённый в смуту поляками, не давал горожанам спокойно спать на протяжении многих поколений. Так что традиция никого не пускать внутрь оборонительных сооружений в тёмное время свято соблюдалась. А иногородние, вогнав себя с дороги в соответствующее состояние, об этом постоянно забывали.

Когда плотно отужинавшие и крепко выпившие купцы, их приказчики и охранники пытались вернуться на постоялые дворы в кремль… В этот неловкий момент перед ними вставали запертые ворота, причём все одновременно. Конечно, в такое интересное положение попадали не богатеи Архангельского тракта (для тех действовала дорогущая петейная внутри кремля), а гости попроще… Вот этим «попроще» ночью договориться с охраной было невозможно — за сим лично следил воевода.

И тогда караванщики, несолоно хлебавши, возвращались в недавно покинутые кружечные или в свои обозы. Но, в силу особенностей своего состояния, доходили далеко не все, особенно зимой. Кто не замерзал сам, тех добивали ночные грабители. Родни у этих несчастных в Переславле обычно не было, так что хоронить их приходилось за счёт городской казны. К жертвам запертого кремля добавлялись погибшие в пьяных драках и не выжившие в крепких объятиях местных гулящих дев.

В общем, по утрам работы Мартину и его похоронной команде хватало. Вот только надежды на то, что за счёт покойников можно хорошо поживиться, не оправдались. Ночные хозяева города полностью обирали убиенных — снимали даже исподнее. Могильщикам доставались только голые трупы — окоченевшие, исколотые и зацелованные до смерти.

Возить усопших полагалось почти за три версты — на кладбище у Троицкого Данилова мужского монастыря47. Именно там хоронили тех, кто умер без покаяния и церковного причастия. Так повелось ещё со времен основателя обители — старца Даниила. Святой прославился, собирая на дорогах тела умерших и убитых странников. Их предавали земле по христианским обычаям в загородных оврагах. Рядом с этим погостом неприкаянных душ и возникла обитель. Однако нынешний её настоятель архимандрит Викентий божедомья не любил, и присылал на похороны только самых непутёвых иеромонахов.

— Упокой, Господи, души усопших раб твоих, — обычно говорил священник, крестился и покидал кладбище.

После этого Мартин и другие рекруты забрасывали трупы в скудельницы. Их выкапывали ещё с осени, пока грунт поддавался лопате. А потом только слегка присыпали покойников камнями с ледышками. Конечно, ни о каких гробах и речи не было. И так до полного заполнения братской могилы. Весной, когда скудельница проседала, в неё накидывали новой земли. Скромный ритуал погребения казался Мартину неуважением к усопшим. Поэтому над каждым телом он всегда добавлял от себя:

— Покой, Спасе наш, с праведными рабы Твоя, и сия всели во дворы Твоя, якоже есть писано, презирая, яко Благ, прегрешения их, вольная и невольная, и вся яже в ведении и не в ведении, Человеколюбче48.

За эту традицию хромого очень уважала вся похоронная команда. А вскоре произошло событие, заставившее заиграть славу «охотника» новыми красками.

* * *

Однажды их попросили забрать труп из кружечной, которая была расположена не на торгу, а на посаде со стороны Рыбной слободы. Там обычно искали отдохновения плещеевские рыбаки. На зиму озеро и Трубеж замерзали. И, немного позанимавшись починкой снастей и просмолив лодки, мужики отправлялись отметить это дело в хорошей компании. Но у всех таких любителей выпить в Переславле водились родственники и знакомые. Именно они и занимались похоронами, если что. Да тут ни с того ни с сего — ничейный покойник в рыбацкой петейной.

— Давайте, где он тут у вас? — спросил Мартин, подогнав сани ко входу в покосившийся дом.

— Вот. Забирайте, добрые люди, — отчего-то залебезил испуганный хозяин заведения, и сунул одному из рекрутов монетку. — Очень вы нас выручаете.

Упокойник против обыкновения не был раздет, и могильщики решили, что неплохо бы пошарить у него по карманам. Но, вглядевшись в лицо умершего, ошалели — перед ними на снегу лежал капрал Сысой Иванов… Все дружно выругались. Унтер-офицер оставался совершенно неподвижен, но у его рта надувался кровавый пузырь.

Мартин уже знал: после того, как отлетела душа, тело ещё может биться в конвульсиях или даже обделаться. Но чтобы усопший дышал — это было что-то новенькое.

— Быстро его на квартиры, — заорал знахарь.

Помогал даже конвойный из городского гарнизона. Они выкинули из саней два трупа, загрузили туда Сысоя, и врезали по бокам своему савраске. Небольшой волосатый мерин недовольно всхрапнул, и впервые за зиму перешёл с шага на трусцу.

— Давайте, братцы, растирайте ему ноги и руки, — умолял Мартин в избе, а сам убирал пену с губ и хлестал карала по щекам.

— Это что ж теперь будет? — ужасались тем временем братцы. — Нашему сержанту — острог, а нам — розг, что не досмотрели?

Мартину на розги были плевать, но Сысоя он уважал ещё со времен чумного похода. Это был основательный и порядочный человек. И по всему выходило, что пора испытать только что обретённые навыки контроля за целительскими способностями. И это оказалось удивительно легко. На ладони просто возникло небольшое свечение. А со следующий оплеухой капрал распахнул глаза, обдав своих спасителей перегаром.

— Вы что творите, паразиты? — пробасил недавний покойник. — Субординацию нарушаете?

— Ты его воскресил, Мартин? — ещё сильнее ужаснулись братцы. — Что ж теперь будет?

* * *