Проклятие Синь-камня: книжка о потерянной любви

Причиной загула Сысоя стало то, что в их отряде начали появляться небольшие деньжата. Как известно, русский человек может приспособиться к любой ситуации. Освоившись с заданиями магистрата, рекруты нашли в себе силы и на небольшие халтурки. Договориться с конвойными за долю дохода оказалось легко — ведь они тоже были русскими людьми.

Кто-то рубил дрова, кто-то таскал воду. Некоторые даже попытались заняться подлёдным ловом. Но это требовало серьёзных навыков — даже не все местные справлялись. Первый заработок рекруты потратили на съестное. Питания в богадельне для их молодых организмов было недостаточно. А следующим пунктом, разумеется, стали гулящие бабы. Сержант не возражал — он и сам оказался не прочь.

Над срамными девками в Переславле верховодили сокольи помытчики — удивительные в своём роде жители посада. Ещё при Рюриковичах им было «велено помыкать соколов, кречетов, челигов и ястребов и приносить в Москву». Приносить надо было по одной обученной охотничьей птице со двора в год (всего в городе было 12 таких дворов). За это помытчики освобождались от всех прочих податей.

Однако никаких пахотных земель с угодьями у них не было, и жалования тоже. «Кормитца меж полевого сидения» приходилось торгом, а также рукоделием своих жён и дочерей. А какое самое выгодное «рукоделие» в городе, наполненном состоятельными путниками? Единственное, на чём настаивали помытчики — женский промысел должен был проходить за пределами их дворов.

Главными местами для «рукоделия» стали петейные дома, но рекрутам они были не по карману. Поэтому на квартирах в каждой избе старыми сетями с ветошью отгородили углы — туда и приводили непотребниц. Но опять же за скудостью средств приходилось заниматься этим вскладчину и по очереди.

— Давай, Мартин, с нами, — предлагали братцы. — По что рукой машешь? Не мужик что ли?

У хромого знахаря не было для этого настроения. Хотя против ремесла женщин, приходивших к ним в гости, он ничего не имел. Обычный труд — не хуже и не лучше остальных. Вот у живодёров, профосов49 или горнорабочих — тоже неприятные занятия с точки зрения обычного человека, и никто их не осуждает. А здесь — больше позора, чем вреда. Конечно, если по обоюдному, без извращений и насилия.

Византийцы сделали нам великое подношение — веру, но при этом навязали чуждое славянам ханжество в любовных вопросах. Из-за него вся жизнь разделилась на тайную и явную. Втайне можно забавляться с чужими жёнами и мужьями, ходить на бесстыжие посиделки, торговать своим телом. Наяву же это называлось блудом, развратом и безнравственностью. Да общем-то вся палитра русского мата (все семь слов и пять тысяч производных от них) — тоже на данную тему.

Но что, если в неосвящённых браком плотских утехах есть хотя бы частичка любви? Почему это хуже исполнения супружеских обязанностей, когда ты венчался в силу долга или расчёта? Если потом, для поддержания естества в нужном состоянии, по ночам ты представляешь себе какую-нибудь другую женщину?.. Бог есть любовь. Искренняя она или продажная, запретная или напоказ. Всё, что с ней связано, не может быть грязным и пошлым.

* * *

После «воскрешения» капрала Сысоя Иванова рекруты решили, что пора отблагодарить Мартина, который так много сделал для благополучия их отряда. Способ напрашивался сам.

Через несколько дней, когда могильщик-целитель вернулся с кладбища, его встретила пустая тёмная изба. Он нащупал огниво и светец с лучиной. Морок рассеялся, и юноша понял, что на его тюфяке кто-то сидит. Или лежит. Мартин присмотрелся, и с величайшим удивлением обнаружил, что это голая баба в соблазнительно-ветвистой позе. Сзади откашлялись и разом заговорили несколько голосов:

— В общем, парень… Это тебе, так сказать, от всех нас. Век не забудем твою доброту. Отдыхай, ни о чём не думай. Знаем, ты шибко стеснительный. Так что мы обождём на дворе. Но ты не спеши, делай всё по совести. Авось за этим не обморозимся.

Мартин не верил, что это происходит с ним наяву. Помытчица зазывающе улыбалась и протягивала к нему руки. Бежать было глупо. Делать по совести — тоже. И причина даже не в Геле. Почему-то он сразу подумал, что не сможет вылечить самого себя от срамной болезни. Нескольких рекрутов смог, и даже одну из девок, а самого себя — вряд ли. В общем, юноша подошёл к тюфяку, лёг рядом со своим «подарком»… Но, отстранившись, перевернулся на другой бок.

Нечестивица всё поняла, и просто обняла юношу, прижавшись к его спине своими теплыми грудями. Было хорошо и спокойно. И Мартин провалился в здоровый безмятежный сон.

Рекруты, разумеется, всё узнали. Но восприняли это на свой лад. После всех исцелений и молитв на погосте, они больше не считали знахаря «скромником» и «немужиком». Теперь он был для них — «настоящим блаженным святым, чуждым мирских страстей».

— Да какой ещё святой, — рассмеялся Мартин, когда узнал о выводах своих товарищей. — Но ладно… Зовите меня «святошей». Один мой старый и подлый знакомый очень любил это слово.

* * *

Перед масленичной неделей в Переславль-Залесский, наконец, явился поручик Секерин. Да не один, а с несколькими подводами, забитыми обмундированием. И рекруты впервые со дня призыва получили возможность выглядеть не как нищие оборванцы, а как будущие армейцы.

— Ждать весны не станем, — объявил офицер. — Вы теперь одеты-обуты, а русский солдат зимой в походном марше должен двигаться ещё быстрее, чем летом. Такова суть нашего войска со времен Александра Невского. Переславль — его родина. Так что, не посрамите памяти великого князя и воина. Возьмём с собой несколько саней — насчёт пайков я тоже договорился. Дождёмся Прощённого воскресенья, простим друг друга, и двинемся с Богом на Питербурх.

Мартин был несказанно рад, но на ликование времени особо не было. На масленичной неделе работы для похоронной команды оказалось неимоверно много. Гости города словно стремились как можно сильнее согрешить, чтобы следующие сорок дней Великого поста провести в благолепии. А в итоге в сопровождении рекрутов попадали на погост Данилова монастыря. Ну, а в пятницу замученные работой могильщики снова стали свидетелями тому, как восстал покойник.

Труп опять оказался одетым — даже в шапке, которая была сдвинута на лицо усопшего. Мартин подобрался к телу, чтобы перенести его в сани, но тут из-под шапки прозвучал голос:

— Нехорошие делишки, племянничек. Мы тебя уже с два месяца ждём на Преображенском острове в Питербурхе. А ты, оказывается, в Залесье застрял.

Головной убор упал, и из-под него показалось лицо Изота. Старец резво вскочил под перепуганными взорами похоронной команды, и попросил Мартина:

— Давай отойдём, надо пошептаться.

Юноша понуро побрёл следом, но упрямо заявил:

— Я ничего вам не должен, Изот. Поскольку сполна расплатился за своё лечение, отдав вам волшебный эманический камень. Но не понимаю, почему вы караулили меня именно на Преображенском острове?

— Парень, ты забываешь, что я побывал у тебя в голове, — отвечал старец. — И поэтому сейчас мы обсудим серьёзный предлог для того, чтобы один строптивый юнец исполнил то, о чём его просят. Такой предлог — с зелёными глазами.

Юноша разозлился и схватил Изота за грудки:

— Негодяи! Что вы с ней сделали?

— Пока — ничего. Остальное в твоих руках. Ну, и в руках Ульян Акимовича, само собой. В воскресенье с рассветом ты должен быть у Никольского монастыря. Прокатимся недалеко — в Москву.

— Это кто? И что ему от тебя нужно, — встрял в разговор конвоир.

— Он мой родственник. Очень дальний. Передал весточку от одной знакомой, которая нагадала мне дорогу на юг, — задумчиво сказал Мартин.

— Вы же через три дня уходите в Питербурх, а это больше на север и запад, — не понял солдат.

— Вот именно, — ответил Святоша, и зашагал к своим похоронным саням.

В воскресенье ни свет, ни заря, он, соблюдая все меры предосторожности, выбрался из «казармы». Колокольни только начинали звонить к заутрене. Миновав все караулы, Мартин направился к устью Трубежа. В сторону, противоположную той, где его ждал Изот.

Глава семнадцатая. Авдотья

Сентября 16 дня 1729 года, окрестности Александровой горы близ Переславля Залесского

В Залесье был свой знаменитый Синь-камень. Когда Мартин узнал о нём у местных, сразу понял: свидания не избежать.

Житие затворника Иринарха, заставшего смуту и воцарение Романовых, рассказывает об этом валуне следующее: «Бысть во граде Переаславле камень за Борисом и Глебом в бояраку, в нем же вселился демон, мечты творя и привлагая к себе ис Переаславля людей: мужей и жен и детей их и разсевая сердца в праздник великих верховных апостолов Петра и Павла. И они слушаху его и к нему стекахуся из году в год и творяху ему почесть»50.

Расстроившись из-за интереса добрых христиан к каменному демону, Иринарх приказал дьякону Ануфрию:

— Изведи сей бесовской ритуал. А не то наложу на тебя епитимью и отправлю миссионером к вогульцам, обретающимся в нечисти на реке Чусовой51.

Дьякон не знал, кто такие вогульцы, перепугался и решил убрать Синь-камень с глаз долой. Трудился он очень усердно, и через некоторое время выкопал рядом с валуном огромную яму. При помощи своих сподвижников Ануфрий столкнул в неё ненавистную глыбу и завалил землёй. Однако вскоре яму размыли дожди, и камень снова вышел наружу — словно живой. И от этого торжество идолопоклонников стало ещё нечестивее52.

* * *

В устье Трубежа Мартин выбрался на лёд. Здесь было его любимое месте в Переславле. Реку, впадавшую в озеро, по обоим берегам (словно стражи) хранили два храма — Сорокосвятский53 и Введенский54. Наверное, летом, в зелени деревьев, здесь очень красиво. Юноша, выросший в краю маленьких речек, ещё никогда не видел большой воды. Сейчас вместо неё сияла белая и практически ровная Плещеева пустошь. Мартин повернулся направо — перекрестился и поклонился, повернулся налево — и сделал тоже самое. Наверняка так поступали все рыбаки, отравлявшиеся на промысел.

Он двинулся на север по льду вдоль берега. Перемещаться по толстому насту было немного скользко, но легко и приятно. Даже с его хромой ногой. Мартин шёл, и не уставал корить себя за то, что из-за него Геле угрожает смертельная опасность. Конечно, девушка находится в доме генерал-майора Сенявина. Но разве это преграда для цареубийц, которые ради своего безумного замысла готовы на всё? Тем более, что Ульян Акимович — их сообщник и вдохновитель.

Каждый, кто любит по-настоящему, рискует оказаться перед ужасным выбором: собственное счастье или счастье близкого человека? В том случае, если совместное благоденствие невозможно. С одно стороны, ответ однозначен. Любовь — это самопожертвование. Любишь — отпусти. Но, с другой, любовь — это ещё и взаимное доверие. Чувство, которое касается сразу двоих. И вправе ли ты принимать решение не только за себя, но и за любимого? Что, если он тоже стремится пожертвовать собой ради тебя? Не предашь ли ты его, проигнорировав это желание? Любишь — останься.

От этих противоречивых мыслей вскипала голова. И Мартин решил упростить вопрос. В конце концов, он был мужчиной. И природа обязывала его принимать тяжесть решений на себя.

— Пусть я ошибаюсь, но это будет моей собственной ошибкой, — думал юноша. — За него я готов нести ответственность и перед собой, и перед Гелей, и перед Богом. А если придётся — то и перед дьяволом.

* * *

Синь-камень располагался совсем недалеко от берега. Добрые люди проложили к нему тропинку через глубокий снег. Видимо, Святоша не единственный, кто добирался сюда по льду. Вообще-то праздник апостолов Петра и Павла — летом. Но желающие узреть волшебный валун находились в любое время года. Сейчас гигант едва торчал из сугробов, но юноше этого было достаточно. Опасения, конечно, терзали. И опасения очень сильные. А вдруг тонбовский Молох, этот переславский идол и жертвенный камень бухарцев никак не связаны? И вдруг поклонение тому, что стоит на берегу Плещеева озера, — не более, чем глупое суеверие?

Но не попробовав — не узнаешь. И Мартин начал пробовать. Сначала он решил вознести молитву Спасителю:

— Милосердный Боже Вседержитель и Творец! Обращаюсь к тебе, недостойный раб твой, с насущной молитвой. Прости меня грешного, что снова прибегаю к силе поганого идола, презрев твою любовь. Я по-прежнему истово верю в тебя, Великий Царь небесный и Утешитель наш. Просто сейчас нет другого выхода. Самый дорогой мне человек — в смертельной опасности. И если у меня не получится задуманное, прошу тебя, Господи, сделай так, чтобы она была счастлива. А сам прими мою жизнь, тело и душу. Хотя они и так всегда принадлежали тебе. Услышь мя, Человеколюбче. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь!

Юноша перекрестился, поцеловал свой крестик и обратился к Синь-камню:

— Древний и могучий дух! Когда-то по незнанию и чистой случайности я принес тебе великую жертву — человеческую жизнь. И взамен ты наделил меня могучим талантом целительства и смертоубийства. Я принял твой дар. Я перестал считать его проклятием. Я даже научился им управлять. Но теперь эти способности угрожают главному, ради чего живу — благополучию дорогого мне человека. Поэтому хочу вернуть тебе свой талант. Возьми его, и сделай меня обратно ничтожным — тем, которым я был до встречи с тобой в осеннем гае у реки Кашмы. Я не нуждаюсь более в твой силе. Ибо моя сила — в вере. Вере в Господа и в свою любовь.

Мартин остановился и прислушался. В деревьях завывал ветер. Наст отливал на солнце. На глубине подо льдом перешептывались щуки. Но Синь-камень молчал. Юноша вздохнул, достал нож и рассёк себе левую ладонь. И раны заструилось алая тягучая водица.

— Прими это, могучий дух, и покинь мою жизнь навсегда. Я сам хозяин себе и служу другому Богу, милостивому и справедливому, — выпалил Мартин.

С ужасом и облегчением юноша увидел, как кровь на камне кипит, пузырится и впитывается в твердь. Он успел подумать, что не мешало бы перетянуть чем-нибудь рану. Ведь по глупости он даже чистого платка с собой не захватил. Но тут голова закружилась, тело попеременно бросило в жар, в холод и снова в жар. А потом наглец, требовавший от Синь-камня повиновения, просто отключился. Впав в состояние, не похожее ни жизнь, ни на смерть.

* * *

Он лежал в жухлых камышах на берегу, и за ним колыхалась вода. Одежда была мокрой, но рука не саднила и совершенно зажила. Синь-камень угрюмо маячил в стороне. Но его почти не было видно, так как вокруг висел сильный туман. Крест вырвался из-под рубахи, и Мартин убрал его обратно. Юноша встал, поднялся по берегу — там туман казался не таким плотным. Огляделся, пошуршал осенними листьями. И подумал:

— Странно, почему земля застелена жёлтым? Сейчас же конец февраля, и повсюду только что лежал белый снег. И почему в камышах плещется озеро, скованное морозом?

Юноша не понимал, что с ним произошло. Допустим он не сошёл с ума, и его жизнь не превратилась в иллюзию. Значит сейчас уже осень? Но как он мог пролежать у валуна целых полгода и при этом не околеть, и не умереть без еды и питья?

Мартин подумал, что Синь-камень вернул его на три года назад, в тонбовскую рощу, где заключался их кровавый договор. Это было бы здорово — многие ошибки можно исправить, зная последствия своих глупых поступков. Но за спиной у него сейчас находилась не река, а большое туманное озеро. А на самом юноше обвисла солдатская форма, причём мокрая. Мартин тряхнул головой, пытаясь воспроизвести события по порядку. Он выбрался из казарм поутру в Прощённое воскресенье, добрёл по льду до валуна, вернул ему дар… Дальше воспоминания обрывались.

Надо было выбираться к людям и выяснять, на каком он сейчас свете. Близ камня, за Александровой горой55 располагалось село Городищи с Рождество-Богородицкой церковью. Мартин явился в неё, разыскал попа и напрямую спросил:

— Батюшка, скажите какой сейчас день и год?

— Здоров ли ты, отрок, и всё ли у тебя хорошо? — насторожился священник.

— Телесно чувствую себя отменно, но вот ничего не помню с Прощённого воскресенья 729 году.

— Это бывает, особенно в белой горячке и в других подобных болезниях. Сходи, сын мой, в один из переславских монастырей, и помолись там как следует. А ежели тебе станет легче от знания, то сегодня, слава Господу, — сентября 16 дня. Не так и долго ты был без памяти. Иные себя полжизни не помнят.

На выходе из церкви Мартин нос к носу столкнулся с самим Василием Ивановичем Секериным. Переславский воевода прибыл в село по каким-то своим делам в сопровождении подьячих и нескольких солдат. Глава провинции отлично помнил этого хромого парня, который исчез перед отправлением отряда рекрутов в Питербурх в конце зимы. Побег тот очень взбесил его сына. Ведь поручик почти уладил неприятности, возникшие из-за загула в Ряжске. И тут на его голову — дезертир.

— Та-а-ак, — протянул воевода. — Вот где, значит, ты прячешься. Солдаты, немедля арестовать подлеца. А заодно — и попа, будем судить его за укрывательство. Батюшку — в Данилов монастырь, а дезертира — в гарнизонный каземат.

* * *

В каземате Мартин просидел до первого снега. Там было в общем-то неплохо. Могли бы поместить с ворами, но выделили отдельную камеру. Немного одиноко, но тюремщики не зверствовали — давали еды, меняли парашу, а иногда даже делились новостями. Говорили, что воевода передумал устраивать суд. Городищенского батюшку он отпустил, а насчёт Мартина написал своему сыну. Из Великолуцкого полка вскоре пришёл ответ — ждите конвойную команду. Дескать, заберём беглого рекрута на расправу в Питербурх. А сами пока его на пытайте. Ибо может владеть сей преступник важной государственной тайной — не для ваших она селёдочных голов.

После исцеления капрала Сысоя Иванова сержант приказывал рекрутам молчать о целительстве и благочестии Мартина. Но, видимо, кто-то всё равно сболтнул. Потому что через несколько недель в камеру к юноше вломилась такая-то тётушка с девочкой лет десяти. Она была не из благородных, но и не из бедных. Заставить надзирателей совершить «случайный недосмотр» наверняка стоило очень дорого. Тётушка поморщилась от запаха испражнений и пота, но тут же взяла себя в руки, выбрала место почище, и бросилась перед узником на колени.

— Милостивый Святоша, Христом Богом молю тебя — поможи, — затараторила незваная гостья. — Прошу не за себя, а за болезную дочку свою, дурёху Авдотью. Обварила глупая девка лицо в кипятке, неведомо как. А теперь — взгляни на неё сам. Кто её такую замуж возьмет? Сгубила по детской шалости жизнь свою, да и нашу тоже. Излечи единственного нашего ребёночка, блаженный юноша, сотвори чудо. А не то ей одна дорога — в монастырь, а нам с отцом — в петлю.

Тетёшка зло подтолкнула девочку к свету, который исходил из небольшого проёма под потолком. Хромой целитель, не успевший вставить ни слова, взглянул на обожжённое лицо. Вся авдотьина щека была красной и словно изжёванной. Знавший в ожогах толк бывший ученик кузнеца подумал, что дело и впрямь худо. Со временем краснота и воспаление могут уйти. Но вот бугры и прожилки станут производить отталкивающее впечатление на любого, кто взглянет на несчастную. Вслух Мартин сказал:

— Уважаемая, не знаю, откуда вы взяли, что я способен творить чудеса? Всё, что я могу сделать сейчас — это лишь попросить Господа благословить ваше чадо, и молиться за её здоровье. Мой вам совет — смиритесь с божьим промыслом, и живите так, словно ничего не случилось. Многие люди довольны судьбой и с худшими язвами. Главное, что девочка жива, а красота в женщине — не самое первостепенное.

— Но мне же говорили о волшебном даре… — возмутилась тётушка и вскочила с колен. — Ладно, благословляйте, раз мы пришли. А потом мы поспешим. Надо разобраться с кое-какими лжецами.

Мартин подошёл к Авдотье, прочёл короткую молитву и осенил её лицо знамением. Когда он совершал это, прямо в троеперстии пробежали искорки.

— Как, дар ещё со мной? — испугался знахарь. — Значит, Синь-камень не принял его назад? Значит Геля опять в опасности? Ведь цареубийцы обязательно найдут меня, и снова будут запугивать её мучениями. И мне ведь не скрыть от них правды о своём таланте. Надо срочно выбираться из каземата и ехать в Питербурх. Я не успокоюсь, пока любимая не окажется в том месте, где её не смогут преследовать. И зачем я позволил Изоту ковыряться в своей голове?

Пока мелькали эти мысли, искорки разгорелись, а на искалеченное лицо девочки упала нежная радуга. Она гладила шрамы и следы от волдырей, и те выпрямлялись сами и себе. Вскоре на щеке осталось только розовое пятно, а все неровности исчезли. Мартин, наконец, обратил внимание на то, что творит, и отдернул руку.

— Великий Боже, — только и сумел он выдавить вслух.

Сказать, что тётушка была поражена, это не сказать ничего. Её глаза переместились даже не на лоб — на макушку. Она снова упала на колени — уже не разбирая куда. Она плакала от счастья. Она целовала край рубахи спасителя своего чада. Мартин с большим трудом вырвался из её объятий, уткнулся лицом в стену и попросил:

— Прошу вас, оставьте меня. Я очень устал.

Глава восемнадцатая. Евдокия

Ноября 22 дня 1729 года, луг близ Знаменской церкви Переславля Залесского

Фундамент любой православной души — вера, надежда и любовь. Именно эти три слова следовало бы водрузить на государственные штандарты, а не то, что там обычно пишут. Но может ли душа оставаться здоровой без любого из этих свойств? Ведь одно из них проистекает из другого, и вместе они неразрывно связаны. И ещё соединены одной великой силой — состраданием.

Милосердие и неравнодушие — это не то, когда ты в каждой бочке затычка. Данная материя значительно проще и сложнее одновременно — когда ты способен сопереживать ближнему. Когда можешь вершить самое нужное, не рассчитывая на почести. Умереть за правду, поцеловать спящего ребенка, почесать за ухом кота. Сострадание — главная доблесть русского человека. А остальное — вздор.

Мартин снова не контролировал свой дар. Точнее, его способности больше не отзывались на радость и гнев. Яркие чувства словно притупились, и юноша не знал, вернутся ли они когда-нибудь к нему вновь. Зато внутри полыхал костёр сострадания. И с ним целитель был способен на многое. Единственное, в чём он нуждался в новом своём положении — так это в тишине. А до неё было очень и очень далеко.

На следующее утро после излечения обварившейся девочки у башни каземата собралась толпа градских людей с полста человек и потребовала «допустить их к святому». А ежели не допустят, то они разнесут здесь всё, а воеводский дом — подпалят. Это был ещё не бунт, но уже прямое неповиновение властям. Поднятая по тревоге команда из гарнизона разогнала толпу. А некоторых самых буйных — высекла без суда и следствия прямо на торгу. Беспорядки были раздавлены на корню. Но в ближайшем будущем это всё равно не сулило ничего хорошего.

Воевода был уверен, что на следующий день к каземату явится тысяча человек или больше, и тогда для их усмирения придётся вызывать подкрепление из Ростова. По-быстрому умертвить опасного пленника Василий Иванович уже не мог — это привело бы к бунту такого масштаба, что пришлось бы докладывать о нём Верховному тайному совету в Москву. Заточить самозванного чудотворца в монастырь — тоже не вариант. Ни один настоятель на это не согласится. Секерин в задумчивости посмотрел на замерзающий Трубеж, и у него появилась одна мысль.

У кремля на левом берегу реки на лугу близ Знаменской церкви56 стояли под навесом три корабля из Потешной флотилии57 Петра Первого. Великий емператор в молодости построил в селе Вескове около Переславля множество «игрушечных» военных судов, и вместе с будущим адмиралом Францем Яковлевичем Лефортом отрабатывал на Плещеевом озере различные их «эволюции». Потом, уже в возрасте пятидесяти лет, Государь, проезжая Залесье, поинтересовался судьбой своих юношеских творений. И, узнав, что они гниют на берегу в Вескове, жутко рассердился.

Тогдашний провинциальный глава Семён Фёдорович Барятинский решил, что его казнят прямо на осударевом приёме. Но Пётр же был европейским правителем. Поэтому просто вырвал из рук местного начальника какие-то бумаги и написал на них: «Указ воеводам Переславским. Надлежит вам беречь остатки кораблей, яхт и галеры. А буде опустите, то взыскано будет на вас и на потомках ваших, яко пренебрегших сей указ»58.

У Барятинского было два взрослых сына, и «взыскания с потомков» он не хотел. Поэтому большую часть оставшихся посудин немедля привели в Переславль, и водрузили у западных Рождественских ворот кремля, которые вели в Рыбную слободу. Рыбаки приглядывали за сохранностью кораблей, а от вороватых посадских осударево наследие оберегал постоянный караульный пост из гарнизона.

Если усилить тот пост, думал Секерин, отсечь толпу от луга будет довольно легко — с одной стороны Трубеж в самом широком его месте (хоть и замерзший, но пока ненадежно), с другой — ров Гробля, с третьей — ограда Знаменской церкви. В общем, самый большой из кораблей — 30-пушечный фрегат «Марс» как место заточения лжесвятого напрашивался идеально. Это точно было лучше, чем ежедневно собирать жаждущих исцеления у каземата внутри кремля. Рождественские ворота вообще можно временно закрыть. И тогда, ежели смутьяны захотят устроить погром, крепость запечатают ещё то того, как они туда ворвутся.

Была правда, одна загвоздка — начиналась зима. И в холодных жилых помещениях корабля можно было застыть насмерть. Однако на камбузе фрегата сохранилась железная печь. Почему-то её не демонтировали вместе с пушками. Это был большой риск — в Переславле что-нибудь горело почти каждую неделю. Но риск того стоил. Тем более, что продержаться надо недолго. Воевода рассчитывал, что до Рождества всё-таки прибудет конвой, и увезёт хромого блаженного с глаз долой. И пусть дальше с ним уже разбираются в Питербурхе.

* * *

Каждое утро у ограды Знаменской церкви собиралась толпа горожан, требовавших нового чуда — не менее значимого, чем спасение княгини Евдокии Московской от Тохтамыша в 6890 году от сотворения мира. Народ встречали солдаты с примкнутыми штыками и несколько верховых с кнутами, не пускавшие людей на луг. Туда, где размещался фрегат. Мартин выходил на палубу к фальшборту и благословлял всех разом.

— Братья и сёстры, матери и отцы, — говорил юноша. — Помните, что это не я помогаю страждущим, а Господь Бог. Если же излечение не удается, то виноват лишь неумелый знахарь. Всевышний в любом случае с вами. И надежда на милость его должна согревать ваши сердца — со мной или без меня.