Помоги проекту - поделись книгой:
Европейское общество с его достатком уязвимо для проникновения ослабляющей его потребительской идеологии, порожденной тем, что здесь считают «братской цивилизацией». Однако попытки США насадить ту же субкультуру в мусульманском мире (даже в богатых странах) терпят неудачу. Мусульмане отвергают ее как «империалистическую» и аморальную. Но это вовсе не значит, что ислам — непримиримый враг Америки. «В действительности непроницаемость исламских обществ для материалистической западной культуры как раз позволяет — поскольку не существует прямых культурно-идеологических контактов (или их становится все меньше и меньше), а следовательно, культурного гегемонического вмешательства — установить реальное стратегические и экономическое сотрудничество с целью гегемонического раздела планеты между двумя завоевателями… Однако исламо-американское сотрудничество зиждется не только на молчаливом признании совпадения ограниченных объективных интересов. В равной мере оно зиждется на глубоком психологическом, философском и теологическом сходстве, порой неосознанном, способном преодолеть идеологически-культурные разногласия» (с. 305-306); стратегические союзы вообще редко основываются только на материальных факторах.
Еще М. Вебер отметил два аспекта общности между протестантизмом и исламом. Во-первых, он нашел много общего в их отношении к капиталистической этике. Во-вторых, обе цивилизации нацелены на искоренение предшествовавших им культур, история которых насчитывает несколько тысячелетий. Уничтожение других культур ведется во имя Писания, в исполнение божественного приказа завоевать и обратить весь мир в свою веру. Исламисты и протестанты испытывают чувство превосходства по отношению к остальному миру и, видя в этом свое право и свой долг, стремятся любой ценой навязать свою истину и концепцию мироустройства человечеству, включая католиков и православных, которое в глобальном масштабе рассматривается как «языческое» и «неверное». Мусульмане и протестанты слепо следуют букве своего Писания, которое почти заслоняет для них самого Бога, и он в таком случае, как писал франкмасон Ж. де Местр, становится химерой, в тысячу раз более чудовищной, чем Юпитер язычников. В результате они загоняют себя либо в узкий ритуализм, либо в либеральное и гедонистическое нарушение запретов.
Как и ислам, пуританство тяготеет к религиозно-политическому синтезу (эта тенденция отмечена в работе 1950 г. американского политолога Р. Б. Перри), в котором религия определяет политику. Религиозное ви́дение мира и провиденциальной роли Америки определяло, как писал в 1983 г. А. Шлессинджер-младший, внешнюю политику США в ХХ в. от Вудро Вильсона до Рональда Рейгана и особенно антикоммунистический курс.
В отличие от пассивных европейцев, американские лидеры усвоили наставления Сунь-цзы. Последним препятствием к установлению планетарной капиталистической синархии — новой формы тоталитаризма — они верно считают нации. Сознание общей идентичности сплачивает народы, упрочивая их дух сопротивления. «Если гордящийся своей цивилизацией европеец может восстать против "американской тоталитарной демократии" и построить однажды политическую "Великую Европу", "европейскую конфедерацию", о которой говорил Франсуа Миттеран и которой так страшится Вашингтон, европеец, подвергшийся лоботомии децибелами афро-американских труб и сведенный мультикультурализмом к состоянию анонимности, окажется совершенно неспособен на это, будучи целиком поглощен проблемами своей индивидуальной идентичности и своими наркотическими патологиями» (с. 311). Поэтому для европейских адептов религии «Мировой деревни» настало время понять: они обслуживают политико-экономические интересы враждебных Европе сил, являясь «полезными идиотами» для американского капитализма и его союзника исламского империализма (того, что корреспондент газеты «Le Monde» Ж.-П. Перонсель-Югоз обозначил одним словом «Исламерика»). Настало время для ответственных европейских политиков и их советников по вопросам обороны и стратегии осознать наличие угрозы, исходящей от такого сверхмощного современного оружия, как МТУ, M6, Fun Radio, NRJ, McDonald и Голливуд, а также то, что это оружие намного более опасно для государств и народов, чем когда-то Сталин и Гитлер (с. 311).
Цивилизация
Исламизм стремится заполнить моральную, социальную, идеологическую и культурную пустоту американизированной Европы. В то же время он является реакцией-возмездием на ослабление европейской цивилизации, которая была прежде не только врагом, но и моделью. Ведь тот, кто обладает силой (пусть даже завоеватель), всегда внушает уважение. С VII до начала ХХ в. Европа и ислам боролись друг с другом, но и признавали цивилизационные силу и ценность друг друга. С ослаблением Европы очарование уступило место презрению со стороны мусульманского мира.
Если даже цивилизация
Некоторые возразят, что не надо преувеличивать степень упадка. Дель Валь отрицает свою принадлежность к пессимистам. У Европы есть чем ответить на нависшие над ней угрозы, и сделать это еще не поздно. В наличии — целый арсенал политических, культурных и социальных мер, которые можно принять. Однако проблема — не в средствах, а в воле. Прежде чем начать реагировать на внешние опасности, необходимо вырвать корень психологического и морального упадка Европы. «В конечном счете европеец стоит только перед одним выбором: либо исламизация, либо возвращение к духовным ценностям своих предков. Он сделает выбор в зависимости от того, как собирается бороться с упадком и американизацией —
Лабевьер Р.
Доллары террора: Соединенные Штаты и исламисты
Книга главного редактора «Radio France Internationale» посвящена подъему исламизма в мире в 90‑е годы и роли в нем ЦРУ США.
7 августа 1998 г. в Найроби близ посольства США взорвался грузовик, в результате чего погибли 263 человека, из них 12 американцев. В это же время прогремел взрыв в Дар-эс-Саламе, также возле американского посольства. Итог: 10 убитых, но американцев среди них не было. Ответственность за террористические акты взяла на себя «Исламская армия освобождения мусульманских святых мест».
«Независимо от фактов, которые установит расследование ФБР, последовавшая сразу же реакция США и поспешно предложенные ими объяснения подчеркивают их замешательство перед лицом роста угрозы, механизм которой привели в действие они сами с конца Второй мировой войны. Кульминация этой политики имела место во время войны в Афганистане (1979–1986), в которой Советская армия противостояла мириадам партизанских групп, поспешно окрещенных западной прессой "борцами за свободу". С помощью саудовских и пакистанских секретных служб ЦРУ вооружило и обучило участников афганского сопротивления, которые окажутся самыми радикальными исламистами в мире» (с. 1415). (Автор придерживается определения исламизма, данного востоковедом М. Родэнсоном: «Вдохновляемое исламом политическое движение, стремящееся посредством религии решить все социальные и политические проблемы и одновременно восстановить полноту догм» (сноска на с. 15).
Преследуя краткосрочную цель, пентагонские стратеги сделали тогда ставку на ислам, не думая о возможных негативных последствиях. Последние наступили очень скоро: война в Персидском заливе, рассматривавшаяся американцами как полицейская акция, нанесла арабо-мусульманскому миру серьезную травму. Именно с этого времени вооруженный исламизм начал попытки освободиться от своего покровителя и обратить оружие против него. Этот процесс начался с теракта в Нью-Йорке 26 февраля 1993 г. Однако и после войны в Заливе США не потеряли «отцовских рефлексов» и продолжают проводить такую политику, которая способствует взрыву исламизма в различных формах.
США начали поощрять исламизм, имея перед собой три основные цели: обеспечить себе источники энергетических ресурсов Персидского залива; резко ослабить арабский национализм; нанести поражение СССР в Афганистане.
Реализация первой цели берет начало с «пакта "Куинси"», заключенного президентом Ф. Д. Рузвельтом с маликом[2] Саудовской Аравии Абд-уль-Азизом 14 февраля 1945 г. на борту американского крейсера. Малик обещал снабжать США нефтью в больших количествах по умеренным ценам (в Саудовской Аравии сосредоточено 26% ее разведанных мировых запасов). В обмен президент гарантировал Саудам безоговорочную защиту от любой возможной внешней угрозы. В целом было установлено почти исключительное партнерство двух стран в сфере экономики. Обратной стороной американского экономического благоприятствования Саудам стало невмешательство США во внутренние дела страны. Обычно проявляющие громкую активность в вопросах прав человека повсюду в мире, в случае Саудовской Аравии американские администрация и СМИ хранят молчание. По словам одного европейского дипломата, самая могущественная либеральная демократия оказалась союзницей режима абсолютной монархии, к тому же одного из наиболее обскурантистских в мире.
«Пакт "Куинси"» привел к перелому в истории международных отношений. «Вытеснив британское влияние, этот пакт утвердил Соединенные Штаты в качестве доминирующего партнера в ближневосточной игре — в ущерб европейским государствам. Наконец, он узаконил сделку, условия которой сохраняются до сих пор и могут и будут служить образцом для других соглашений того же типа, особенно в Средней Азии» (с. 40). Заключение пакта 1945 г. в конечном счете сделало США и Саудовскую Аравию покровителями исламизма.
Второй целью США было нанесение удара по арабскому национализму. После отказа США помочь Насеру в строительстве Асуанской плотины американо-египетские отношения стали ухудшаться. Президент Л. Джонсон отдал предпочтение в арабском мире режимам нефтяных монархий, отношения с которыми посчитал экономически более выгодными. Насер стал все больше склоняться в сторону Москвы, от которой получил не только техническую, но и военную помощь. Поэтому США стали искать противовес Насеру и арабскому национализму и нашли его в лице исламистов.
Толчок росту в арабских странах исламистских организаций дала молниеносная победа Израиля в июньской войне 1967 г. Крупнейшей из таких организаций были «Братья-мусульмане», основанные еще в 1928 г. Х. аль-Банной и С. Кутбом. Эти лидеры выступали за воссоединение политики и религии. Стратегия братства включала отказ от сотрудничества со светскими «безбожными» властями и использование «законного насилия». С 1956 г. ЦРУ наряду с саудовским маликом Файсалом начало финансировать «Братьев». «Братья-мусульмане» стали «материнской организацией» для большинства современных исламистских движений в мире и постепенно обзавелись связями во многих арабских странах. Исламистская идеология не предлагает альтернативы территориальному национализму (за редкими исключениями вроде алжирского «Исламского фронта спасения» или турецкого «Рефаха»). Выступая за существовавшие на заре ислама порядки, исламисты отвергают «нахда» — реформистское движение возрождения в исламе, находившееся под влиянием европейского Просвещения. Как утверждается в ряде основополагающих исламистских текстов, сама национальная идея «безбожна» и является дьявольским изобретением «неверных» с целью расколоть единство уммы (сообщества мусульман).
Тем не менее вопрос территории жизненно важен, и исламистская идеология решает его, склоняясь в конфликтных ситуациях к территориальному разделу и образованию пусть все новых, но чисто мусульманских, властных организмов. Такой курс устраивает и США, которые при его реализации получают новые рынки, в то время как государства — их потенциальные конкуренты — уменьшаются в размерах. Американцы активно разыгрывали исламскую карту в процессе «сдерживания» коммунизма. В этом они опирались на Пакистан, Саудовскую Аравию и Турцию. Однако и после развала социалистического блока эта стратегия не потеряла для США актуальности: ставкой в их новой игре является центр Евразии — очень богатый сырьем регион. Главным соперником США в борьбе за этот регион остается Россия, и задача США — преградить ей выход к теплым морям и не допустить ее объединения с Европейским Союзом. Это требует не только укрепления сфер влияния трех мусульманских союзников США, но и успешного продвижения исламистской идеологии.
Третья цель, которую преследовали США, начав поощрять исламизм, — нанести поражение СССР, введшему войска в Афганистан. Однако в конце ХХ в. у США появилась еще одна важная цель, достижение которой также предполагало использование исламистов. Речь идет о глобализации. Автор проводит параллель между экономическим и финансовым развитием глобализации и развитием международного/исламистского терроризма. Терроризм является полноценным интегральным элементом процессов экономических и социальных изменений, которые трансформируют сегодня мировой порядок. Геополитические формы, в которые отливается исламистская идеология, обретают полную экономическую рентабельность с помощью статичных и архаичных порядков. Герои этой идеологии, выступающие «по совместительству» охранниками завершающейся неолиберальной глобализации, «стали субподрядчиками американского влияния в Средиземноморье, на Ближнем Востоке, в Центральной Азии и на Дальнем Востоке» (с. 57). Огромную роль в этом играет тот факт, что исламисты лишены каких бы то ни было национальных и государственных корней.
«Приватизацию» исламистского терроризма и взаимопроникновение экономических программ и военных акций в совершенстве воплощает бывший саудиец миллиардер У. бин Ладин. По словам одного дипломата, через транснациональную организацию бин Ладина развивается новый вид терроризма — биржа наемников, управляемая законами рынка, где ислам выступает в качестве лучшего алиби. Ядро этих наемников составляют «афганцы» ЦРУ — наследие «холодной войны» и одновременно один из фундаментов современной организованной преступности.
Вооруженные и обученные американцами боевики-исламисты (около 10 тыс. арабских добровольцев) сыграли важную роль в победе США в Афганистане. Затем они рассеялись по миру, чтобы принять участие в других «священных войнах». В 90‑е годы деятельность «афганцев» ощутили многие страны, например, Египет, Босния, Хорватия, Франция.
Важной фигурой в создании «афганских» сетей в 80‑х годах был палестинец А. Азам, член международной ветви «Братьев-мусульман». В 1980 г. он занялся в Пешаваре вербовкой арабских добровольцев — будущих афганских муджахидов. К концу джихада он стал его почти неоспоримым вождем, но в 1989 г. был убит Моссадом. Азам теологически обосновал участие в священной войне как одну из основных обязанностей всякого правоверного мусульманина. Согласно развитой Азамом теории «кругов близости», если одно мусульманское государство не может в одиночку справиться со своими врагами, ближайшее к нему мусульманское государство обязано помочь ему в джихаде. Если и их объединения сил недостаточно для победы, должны вмешаться следующие мусульманские соседи — и так, пока джихад не охватит, если потребуется, весь мусульманский мир. Поэтому исламисты вовсе не воспринимают операции в Афганистане изолированно, а считают их лишь этапом на пути к полному освобождению «дара-уль-ислам» (территории, где господствуют мусульмане), в том числе и от внутренних врагов — «безбожных» правительств ряда мусульманских стран (с. 79).
После окончания афганского джихада расползанию исламистского насилия способствовали товарищества муджахидов-ветеранов, финансируемые Лигой исламского мира. Эта организация была создана в 1962 г. Саудами с целью противодействия арабскому светскому национализму. Лига является мощным орудием по поддержанию доминирования Саудовской Аравии среди мусульманских сообществ мира. В настоящее время ключевую роль в Лиге играет принц Турки — глава секретных служб Саудовской Аравии.
В годы антисоветского джихада он контролировал организацию Азама, а через нее — вербовку муджахидов и их материальнотехническое обеспечение. Осуществлял это Турки с помощью пакистанских коллег из Межведомственной разведки (МВР), имеющей репутацию самой эффективной спецслужбы «третьего мира». Именно МВР при поддержке Эр-Рияда и Вашингтона сформировала в 90‑е годы новую исламистскую силу в Афганистане — движение «Талибан». Началась новая «Большая Игра» — за нефтяные и газовые запасы Средней Азии. Что касается «афганцев», то часть их примкнула к талибам, а часть вернулась в свои страны, чтобы реализовать на практике учение Азама.
Одним из важнейших убежищ «афганцев» стал Судан. В июне 1989 г. генерал У. аль-Башир произвел в Судане военный переворот, приведя к власти исламистов. Реальным руководителем страны стал Х. ат-Тураби, лидер Национального исламского фронта (НИФ). В 1991 г. по его инициативе в Хартуме был созван съезд исламистских организаций Африки, Азии и Европы, на котором была предпринята попытка их объединения. Однако, по мнению французского исламоведа О. Руа, подобного рода международные террористические структуры нежизнеспособны: каждая группировка руководствуется прежде всего внутренней логикой политических событий своей страны. По-настоящему наднациональными являются сети финансирования и снабжения, а не командования (с. 88).
В самом Судане исламисты (НИФ), придя к власти, самым активным образом использовали открывшиеся финансовые возможности. Как и в других местах, исламизм здесь часто сочетается с различными формами теневой деловой активности (affairisme), и от широкомасштабной программы приватизации, осуществленной новой властью, особенно выиграли связанные с ней дельцы. Их тесные связи с афганскими группировками способствовали превращению Судана в один из перевалочных пунктов отмывания прибылей от сбыта афганского опия. Расцвела и торговля оружием с Восточной Африкой, а также с Йеменом, где входящая в правящую коалицию партия «аль-Ислах» является дочерней организацией «Братьев-мусульман» и приютила несколько сот «афганцев».
Однако скоро «афганцы» стали претендовать в Йемене на господство как в торговой, так и в религиозной жизни страны. Это привело к тому, что в 1995–1997 гг. значительная часть их была изгнана. Часть «афганцев» уехала в Сомали, часть вернулась в Афганистан. Тем не менее часть все-таки осталась в лагерях на севере страны: «аль-Ислах» надеется использовать их в борьбе за исламское государство (с. 95-96). Они пользуются поддержкой и бин Ладина.
Раздираемую гражданской войной Сомали, где государственных структур больше не существует, «афганцы» превратили в одно из своих «охотничьих угодий». Страна поделена на зоны воюющих друг с другом полевых командиров, в ней процветают все виды нелегальной торговли и рабство. Здесь «афганцы» (около 400 человек) обосновались, вступив в союз с исламистами «Сомалийского исламского союза» и кланом Айдид. Сотрудничая с преступными сетями, «афганцы» участвуют в торговле наркотиком кат, автомобилями.
Автор выделяет три постоянные составляющие деятельности «афганцев». Во-первых, теологическо-политические следы рождения движения во время афганской «священной войны», когда произошло соединение идеологии «Братьев-мусульман» с ваххабизмом. Осуществлено оно было под руководством принца Турки, Азама, МВР и ЦРУ (обеспечивавшего движение в материально-техническом и финансовом плане). Во-вторых, военно-идеологический комплекс «афганцев» занимается различными нелегальными видами бизнеса; это тоже поощряется американскими спецслужбами, которые не желают нести все расходы сами. Здесь дело также не обходится без «Братьев» и саудовских финансистов, а нередко — (полу)преступных финансовых структур. В-третьих, на всех уровнях исламистского здания присутствует У. бин Ладин. Выступавший последовательно в качестве финансиста, полевого командира, политического деятеля и проповедника, он является чистым продуктом американских спецслужб.
Бин Ладин родился в 1956 г. в Мекке в семье выходца из Хадрамаута. Его отец стал близким другом семьи Саудов и создал одну из крупнейших на Ближнем Востоке компаний по строительству и общественным работам. Однако Усама не пошел по стопам отца-подрядчика, а принял участие в афганском джихаде. Вступив в контакт с ЦРУ, он стал для него незаменимым посредником в переправке муджахидам оружия.
По окончании «холодной войны» у Госдепартамента наметились глубокие разногласия с ЦРУ по вопросу о новой региональной конфигурации в Центральной Азии и той роли, которую могли сыграть в ней «афганцы». Однако на совещании в Пешаваре представители ЦРУ и принц Турки сошлись во мнении, что о разрыве связей с «афганцами» (ставшими столь полезным орудием) вопрос не стоит. ЦРУ стремилось сохранить свое присутствие в Афганистане, дававшем доступ к Средней Азии, которую американские нефтяные компании собираются превратить в энергетическое Эльдорадо третьего тысячелетия. Поэтому и после 1992 г. бин Ладин продолжал (из Судана) поставки оружия Хикматьяру, а также управлял сбытом опия из провинции Гильменд. Именно в этот период он получил славу «банкира джихада». Однако такая известность стала неудобной саудовским властям, и в 1994 г. они символически лишили бин Ладина подданства. В 1996 г. давление Египта и экономические санкции Совета Безопасности ООН заставили Судан также изменить отношение к бин Ладину. В мае 1996 г. он — под защитой саудовских спецслужб, получивших «зеленый свет» от ЦРУ, — уехал в Афганистан. Оттуда он объявил священную войну «несправедливым, преступным и тираническим» США. Однако это объявление не следует воспринимать серьезно. Показательно, что во время войны в Заливе бин Ладин не осудил действия США. Показательно также, что и после 1994 г. он продолжал регулярно встречаться с Турки и своими братьями, а вовсе не порвал с семьей, как утверждали саудовские власти (с. 112).
О деятельности семейной группы «Bin Ladin Organization» известно очень мало: она не публикует ежегодных отчетов. С 1980 г. у группы есть важный филиал в Женеве — «Saudi Investment Co.», отделения которого существуют в европейских и арабских странах, США и многих офшорных зонах. Две другие ветви империи бин Ладинов развились из двух холдингов — «Falken Ltd» (о-ва Кайман) и «Sico» (Кюрасао). Бин Ладины владеют также авиакомпанией. Если эта организационная схема даже не является криминальной сама по себе, она представляет собой хороший пример комплексного подхода к созданию обществ-ширм. Последние могут служить для маскировки того, что эксперты называют «законным финансированием» терроризма, своего рода «отмыванием наоборот», извлекающим пользу из всех банковских секретов.
В 1996 г. бин Ладин отправился в Афганистан, чтобы вернуться к участию в торговле опием. Для этого ему пришлось порвать с Хикматьяром и наладить сотрудничество с «Талибаном». По-видимому, бин Ладин заключил с талибами сделку: в обмен на предоставление убежища он стал помогать режиму в финансовом отношении. Но свою ценность для ЦРУ бин Ладин не потерял. Он может сыграть ключевую роль в сложной проблеме престолонаследия малика Фахда.
В Саудовской Аравии господствует режим обскурантистской геронтократии, женщины в своих правах сведены к положению несовершеннолетних; каждый год в стране отрубают около 200 голов, а условия труда иностранных рабочих мало чем отличаются от каторжных. Однако в стране ширится недовольство явной проамериканской ориентацией Фахда, затронувшее и правящую семью. В частности, за ослабление американского контроля выступает сам наследный принц Абдулла. Он является главой могущественного союза племен Шаммар и командующим Национальной гвардией (40 тыс. бедуинов). Будучи строгим мусульманином, принц пользуется уважением религиозных кругов. Не ставя под сомнение сохранение проамериканской ориентации страны, он выступает за сближение Саудовской Аравии с Ираном, Сирией и за разрядку напряженности в отношениях с саддамхусейновским Ираком. Поэтому США предпочли бы видеть на троне его брата — принца Султана. Возглавляя клан Судайри и занимая с 1962 г. пост министра обороны, Султан имеет репутацию посредственности и человека Вашингтона. За любовь к деньгам и роскоши он подвергается критике со стороны алимов. Абдулла стал ограничивать его влияние, но Султан пользуется поддержкой своего клана — принцев Найифа (министра внутренних дел), Салмана (градоначальника Эр-Рияда и администратора закята) и Турки.
В условиях этого противостояния бин Ладин и его «афганцы» (около 3 тыс. боевиков на севере Йемена) могут сыграть чрезвычайно важную роль. Передислокация этих сил всегда происходила по инициативе Турки, находившегося в тесном контакте с ЦРУ. Именно с Судайри связаны деловые интересы бин Ладина. По словам одного европейского военного атташе в Персидском заливе, если в случае смерти Фахда между Национальной гвардией и кланом Судайри вспыхнет открытая война, именно йеменские боевики бин Ладина могут стать в этой игре «джокером», который обеспечит американцам господство во всем регионе (с. 123). Вывод Лабевьера: «Даже сегодня Турки, вынужденный дружить с ЦРУ, и его секретные службы широко используют сети Усамы бин Ладина. И это несмотря на то, что федеральный трибунал Нью-Йорка выдал международный ордер на его арест. Учитывая тесные связи Соединенных Штатов с Саудовской Аравией, кажется непостижимым, что Усама бин Ладин остается неуловимым!» (с. 123).
Саудовский миллиардер пользуется материально-технической и финансовой поддержкой и «Братьев-мусульман». Поскольку это самая богатая и хорошо структурированная организация суннитского мира, в соприкосновение с «Братьями» неизбежно входят все исламистские активисты.
Эту организацию серьезно изучает бывший председатель Верховного суда Каира М. С. аль-Ашмави. По его словам, следует различать подлинный ислам и политический ислам. Последний он характеризует как идеологию (сравнимую с фашизмом или нацизмом), угрожающую истинным мусульманским ценностям. Аль-Ашмави подчеркивает, что для исламистских лидеров, претендующих на монополизацию ислама, он является бизнесом. Эти дельцы используют имя религии для достижения любых своекорыстных целей.
Будучи социально-экономическими организмами, религиозные братства играют в Египте важную роль еще с XV в. Прекрасно приспособившись к основанным на родственных связях системам сельских общин и ремесленных цехов, они продолжают занимать командные позиции в обществе, несмотря на секуляризацию государственных институтов с XIX в. Укреплению «Братьев-мусульман» способствовала не только традиция, но и конкретные исторические условия — противостояние сторонников и противников обновления ислама, британская оккупация и подъем фашизма в Италии, в котором «Братьев» привлекали корпорати-стские принципы и методы мобилизации. В 1933 г. «Братья» приняли программу действий на случай прихода к власти, предусматривавшую принятие конституции, прямо вытекающей из Корана. На экономические воззрения «Братьев» сильно повлияла идеология итальянских фашистов и немецких нацистов. Популистское содержание программы организации отвечало устремлениям поддерживавших ее социальных групп — зажиточного крестьянства и городских средних слоев. Мерами по обретению влияния братства в массах стали не только пропаганда, но и организация коранического и технического образования; открытие диспансеров, спортивный клубов и культурных ассоциаций; создание важного сектора мелких промышленных и коммерческих предприятий. Благодаря этому к концу 30‑х годов число членов братства достигло 500 тыс. человек (с. 135).
На политическую сцену «Братья» впервые вышли в 1936 г. В 1942 г. они тайно создали военное отделение организации и приступили к террору (в частности, в 1945 г. ими был убит премьер-министр А. Махир). Поэтому на «Братьев» обрушились репрессии. Это привело к их активному участию в выступлениях против режима, завершившихся антимонархической революцией «Свободных офицеров» 1952 г.
Придя к власти, «Офицеры» сначала сделали «Братьям» ряд уступок. Однако братство раскололось на три фракции: сторонники вооруженной борьбы за власть; сторонники союза с левыми; «реформисты» — сторонники давления на власть с целью постепенной исламизации страны. Насер воспользовался внутренним ослаблением «Братьев», чтобы избавиться от них. В 1954 г. он обрушил на исламистов массовые репрессии. Пришедший в 1970 г. к власти А. Садат разрешил исламистам вернуться в политику. Намереваясь положить конец партнерству с СССР, он рассчитывал на них как на противовес просоветскому крылу режима, но президент заплатил за эту рискованную политическую игру жизнью. После Кемп-Дэвидских переговоров 1978 г. «Братья» резко критиковали Садата за соглашательский курс по отношению к Израилю, и именно их подозревали в организации его убийства в 1981 г.
Тактикой «Братьев» всегда было чередование при необходимости насилия (политических убийств) с легальной деятельностью. За лицемерие их прозвали «иезуитами ислама». «Совершенно очевидно, что слишком интересующиеся экономической и финансовой деятельностью братства наталкиваются на стену молчания и страха. Тем не менее с конца 20‑х годов оно создало настоящую параллельную экономику» (с. 142). С началом экономической либерализации связанные с «Братьями» банки и компании частично вышли из подполья. Пытаясь лишить исламистов повода для критики, Садат и Мубарак сами поощряли возникновение «исламских финансов». Однако «это особое экономическое пространство постепенно превратилось в платформу противостояния экономическому и политическому строю Египта» (с. 143). Центральным экономическим инструментом «Братьев» является исламский банк «А. Т.». Председатель правления банка — бывший боевик «Братьев» Ю. Нада, который, согласно некоторым источникам, когда-то сотрудничал с «Абвером» (с. 148).
«Братья-мусульмане» имели немало контактов с агентами Третьего Райха, стремившимися к установлению связей с национальноосвободительным движением английских и французских колоний. Сам аль-Банна выступал в качестве посредника между ними и будущими «Свободными офицерами». Другой член правления филиала, бывший журналист А. Х., весьма уважает Гитлера и сотрудничает с неонацистской организацией «Туле», призывая к воссоединению ислама и христианского Запада. Эта организация имеет давние связи с исламом, «интеллектуальным посредником» служат теории К. Хаусхофера, Хорбигера и Р. Генона. В неонацистской среде исламистские организации нашли щедрого спонсора — в лице швейцарского банкира Ф. Жену.
Прямое отношение к исламизму имеют и спецслужбы США. Это стало возможным из-за фрагментации центра принятия решений во внешней политике США, что превратило ее в нечто похожее на тысячелистник. «В этой конфигурации центральную роль играют разведывательные службы, включая ЦРУ. Оно неоднократно сознательно преследовало собственные интересы, проводя собственную политику, независимую от всякого влияния президента и конгресса» (с. 173). Такая политика привела к скандалу «Ирангейт», после которого конгресс получил право запрашивать у спецслужб любую информацию об их деятельности.
Однако «Ирангейт» вовсе не положил конец той деятельности спецслужб, которая привела к нему. Извлеченный ими из скандала урок заключался в необходимости большей осторожности в действиях. На практике это проявилось в том, что спецслужбы стали прибегать к услугам посредников — связанных с ними бизнесменов. Тем самым с «Ирангейта» начался процесс «приватизации» внешней политики США. В этих условиях «никто не управляет процессом — до такой степени, что можно вполне задаться вопросом о способности этой страны вести последовательную внешнюю политику» (с. 176). В связи с этим Лабевьер ставит вопрос: «Есть ли пилот в американском самолете?» Господствующая среди американцев уверенность в том, что они — «единственные победители в "холодной войне", ставит американские элиты в положение акционера с контрольным пакетом акций, который хочет присвоить все дивиденды. Они охотно считают мир однополярным, который организуется исключительно вокруг американских стратегических, экономических, финансовых, коммерческих интересов. В неизбежно ограниченных рамках этой концепции, согласно которой "все, что хорошо для Соединенных Штатов, неминуемо хорошо для остального мира", публичные и частные проводники американской внешней политики больше не делают различий между "внутри" и "снаружи"» (с. 182-183).
Эта позиция проявляется в весьма безапелляционных высказываниях. Так, в 1996 г. директор Вашингтонского института Р. Сатлофф заявил: «Как мировая сверхдержава, Соединенные Штаты имеют право (а часто и несут ответственность за это) на непоследовательность в подходе к таким явлениям, как исламизм, поскольку в конечном счете их политика должна быть эффективной» (с. 185-186). В таком случае, возражает Лабевьер, очень трудно оправдать дела, подобные «Ирангейту» или взрыву 1993 г. во Всемирном торговом центре. Ведь как установило ФБР, этот явно антиамериканский теракт организовал глава египетской «Гамаа исламия» шейх У. Абд-ур-Рахман, дорогу которому в США открыла виза, выданная ему сотрудником ЦРУ в Судане в обмен на услуги времен войны в Афганистане.
Экспертами по исламизму для Госдепартамента, Совета национальной безопасности и спецслужб выступают разные «фабрики мысли» типа Вашингтонского института или корпорации «Рэнд» и исследовательские центры американских университетов. В их среде существуют две школы мысли. Видным представителем одной из них является Д. Пайпс, рассматривающий исламизм как опасность для свободного мира. Апогея данный подход достиг в книге С. Хантингтона «Столкновение цивилизаций». Другая школа (Дж. Эспозито, Дж. Энтелис, Г. Фуллер) считает, что исламизм представляет собой нечто вроде «теологии освобождения», с помощью которого ведется законная борьба против автократических и коррумпированных режимов. Представители этого направления ратуют за политический диалог с исламизмом. Однако, по мнению Лабевьера, не существует разрыва между вооруженной борьбой «исламизма у власти» (стремящегося к власти) и социальной деятельностью «исламизма власти», набирающего силу в средних слоях и толкающего власть мирным путем ко все большей исламизации общества. И те и другие исламисты будут строго придерживаться принципа, по которому между мусульманами и неверными не может быть подлинного мира (с. 343-344).
Обе американские школы мысли имеют доступ к властям, спецслужбам и лобби. Несмотря на их разногласия, цель у них одна, призванная обеспечить прагматизм и эффективность американской политики. Они способствуют развитию «конфликтов низкой интенсивности» — театров действий по преимуществу вооруженных исламистских группировок. При этом защита прав человека и религиозных меньшинств служит алиби в преследовании экономических и финансовых интересов США, их корпораций или отдельных ведомств.
«Чтобы избежать повторения дел типа "Ирангейта", американские спецслужбы и Пентагон передали значительную часть внешних операций в ведение частных обществ, деятельность которых не подпадает под контроль конгресса. Располагая важными и разнообразными источниками финансирования, большинство их заявляет о наличии капитала в несколько миллионов долларов. Хотя их руководители и служащие чаще всего являются отставными сотрудниками ЦРУ, спецназа или Пентагона, эти общества строго следят за тем, чтобы не показаться прямыми эманациями ЦРУ и Пентагона» (с. 207). Администрация США поощряет создание частных структур и агентств, выступающих в качестве его неформальных функциональных органов, поскольку, во-первых, в скандальных ситуациях удар на себя примут частные партнеры, а не правительство, а во-вторых, они же несут расходы по операциям. Для контактов с ними у Пентагона есть секретный орган — Командование специальных операций (Socom) — совершенно непроницаемая организация. Именно посредством нее американцы организовали тыловое обеспечение повстанцам Л. Кабилы против Мобуту в Заире, поставили средства связи П. Кагаме в Руанде.
«Мы уже лет десять являемся свидетелями возникновения американской тайной внешней политики. За коммюнике Государственного департамента вырисовываются внешнеполитические действия, которые определенным образом противоречат позициям, официально объявленным правительством первой державы в мире. Налицо тайные "внешние политики" — именно так, во множественном числе, поскольку интересы разных агентств и частных субподрядчиков не всегда подчиняются одной линии поведения» (с. 210-211).
Пособником подъема исламизма США делает не только множественность их внешних политик, но и защита исключительно собственных краткосрочных экономических интересов. Еще один фактор подъема исламизма — поддержка США политики Израиля, направленной на раскол сил в стане его арабских противников. В начале 70‑х годов израильская спецслужба внутренней безопасности и контрразведки «Шин-Бет» разработала план содействия возникновению исламистских организаций, способных если не ослабить и расколоть Организацию освобождения Палестины (ООП), то соперничать с ней. С этой целью «Шин-Бет» начала финансирование палестинского отделения «Братьев». Израиль разрешил исламистам виды деятельности, запрещенные им ООП, что привело к созданию шейхом А. Ясином движения «Хамас». Данная организация вступила в открытое соперничество с ООП и, в отличие от нее, выступает против всех планов мирного урегулирования. Этим исламисты напрямую обслуживают интересы правых израильтян. Вот почему Лабевьер назвал исламистов и сионистов «взаимодополняющими врагами» («ennemis complementaires») (c. 224).
Проводя в жизнь принцип
Когда речь заходит об исламизме, все взгляды обращаются к Ирану. Поэтому возникает вопрос: как США могут поощрять и в иных случаях даже опираться на идеологию, святилищем которой остается страна, являющаяся, по их мнению, главным террористическим государством мира? Если взглянуть на демонизацию Ирана американцами в исторической перспективе, становится очевидным, что у истоков исламской революции стоит сам Вашингтон. Причиной этого было ухудшение американо-иранских отношений с начала 60‑х годов из-за наращивания шахом военной мощи страны и его плана объединить расположенные по берегам Индийского океана государства в оборонительный союз, независимый ни от США, ни от СССР. Вашингтон мог с трудом терпеть такое открытое проявление независимости, особенно со стороны союзника, обладающего пятой по численности армией в мире. Ухудшение внутренней ситуации в Иране и опасность, что страна попадет под влияние Москвы, привели к тому, что президент Дж. Картер предоставил свободу действий сторонникам «исламского решения».
Однако очень скоро исламисты выступили против США. Главной причиной захвата в 1979 г. американского посольства в Тегеране было то, что за предшествовавшие провозглашению республики месяцы оно превратилось в «параллельное правительство», средоточие шпионов и всякого рода консультантов, стремившихся проникнуть в административные органы и национальные предприятия Ирана. До смерти Хомейни в 1989 г. Иран действительно оставался нервным центром международного терроризма.
Однако еще до смерти имама иранские лидеры поняли, что такая политика ведет в тупик, особенно в экономическом отношении. После 1989 г. Тегеран по сути вернулся к политике шаха, у которой были две традиционные цели: сохранение единства полиэтнической страны и сохранение равновесия в регионе (необходимое условие торговли нефтью в Персидском заливе).
Тем не менее возникший в 80‑е годы образ Ирана как государства-террориста не исчезает. Этот образ удобен и «долго будет служить для объяснения — столь же поспешного, сколь и упрощенного — причин всех террористических актов, внезапно произошедших где бы то ни было в мире. Серьезнее то, что иранское пугало будет длительное время заслонять внутренние истоки исламизма и его подлинных спонсоров — гораздо более опасных, чем экономически весьма ослабленный Иран… В самом деле, теракт против Всемирного торгового центра Нью-Йорка, совершенный 26 февраля 1993 г.; взрыв в том же году, повредивший штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли; убийства иностранцев, совершенные алжирскими ВИГ ("Вооруженными исламскими группами". — Реф.); убийства туристов в Египте; нападение на центр военной подготовки в Эр-Рияде 13 ноября 1995 г. и взрыв на базе в Дахране в Саудовской Аравии 26 июня 1996 г. — все это каждый раз неминуемо приводит нас к суннитским террористическим сетям, состоящим из бывших муджахидов Афганистана, по большей части выпестованных ЦРУ и большую часть времени обучавшихся и финансировавшихся саудовскими или пакистанскими секретными службами, которые сами были созданы Соединенными Штатами!» (с. 236-237).
Несмотря на атаки, которым подвергаются американские солдаты в Саудовской Аравии, она остается партнером США. В то же время эта страна продолжает занимать центральное место в финансировании исламистских движений во всем мире. Саудовская Аравия — одна из богатейших стран мира. Именно это делает ее весьма уязвимой. Слишком очевидны диспропорции в экономическом развитии арабских стран: ВНП на душу населения Саудовской Аравии в 30 раз превышает йеменский, в 10 раз — египетский, в 5 раз — сирийский. При этом ее население насчитывает 12 млн. человек (из них 4 млн. — иммигранты), тогда как население Йемена — 15 млн. человек (с. 254).
Неудивительно, что семья Саудов, распоряжающаяся страной как собственностью, стремится канализировать зависть своих соседей в другое русло, предпочитая влиять, а не вступать в конфронтацию. Чтобы силы вроде «Братьев-мусульман» не поставили под сомнение правомерность их власти, Саудам приходится занимать весь религиозный спектр исламского мира. Поэтому они, например, щедро финансируют исламские центры в Европе и пытаются установить свое влияние на ее мусульманские общины. Источником легитимности внутри и вне страны Саудам служит только ислам. Им приходится доказывать, что огромные богатства, в которых на фоне отсталости соседей купается их страна, тратятся и во славу ислама тоже. Между тем эти суммы намного меньше тех, которые от них как от добрых мусульман имеют право ожидать в виде помощи единоверцы. Поэтому Сауды уделяют значительное внимание как «мусульманской дипломатии», так и исламскому образу жизни своих подданных.
Орудиями «мусульманской дипломатии» Саудов служит целая сеть светских, религиозных, экономических, гуманитарных и политических организаций. Важнейшее место среди них принадлежит Организации исламской конференции (ОИК) — своего рода ООН мусульманского мира. Она была создана в 1969 г. в противовес неподконтрольной Саудам и слишком «социализирующей» Лиге арабских государств. После ввода советских войск в Афганистан ОИК призвала к «священной войне» с неверным захватчиком, позднее осудила «хомейнизм и шиитский активизм», а в 90‑е годы поддерживала мусульман Боснии, Чечни и Косово. ОИК располагает рядом «технических агентств», главное из которых — Исламский банк развития (создан в 1973 г.). В частности, после наложения на Пакистан санкций в связи с его ядерными испытаниями этот банк увеличил ему ссуду со $ 150 млн. до $ 400 млн. (с. 259-260). Активна и Лига исламского мира. Другим рычагом влияния Саудовской Аравии является ее прямая финансовая помощь определенным странам (Египту, Сирии, Йемену). В подражание структурам ООН Саудовская Аравия создала Академию мусульманского права и Исламскую организацию по вопросам образования, науки и культуры (ISESCO) (основана в 1981 г.). Задуманная в противовес ЮНЕСКО, она, несмотря на свои призывы к «диалогу культур и цивилизаций», квалифицирует свою деятельность в таких терминах, как «противостояния» и «столкновения»; таким образом, ее создатели прекрасно понимают геополитический смысл своей культурной деятельности (с. 260).
Часть нефтяной ренты Саудовская Аравия направляет на финансирование 875 исламских центров и строительство мечетей по всему миру от Аргентины до Японии и Фиджи. Еще один рычаг влияния Саудов в мире — исламские банки, например «Дар-уль-Маль-уль-Исламий» и «Даллах-уль-Барака».
Исламская политика Саудов — чисто оборонительная. По словам одного дипломата, они руководствуются тремя принципами: 1) «прежде всего действовать без шума»; 2) «все можно купить»; 3) «оставьте нас в покое» (с. 268). В этом ключ к их поддержке исламизма.
В экономику Запада Саудовская Аравия вкладывает немало средств. Парадоксальным образом ваххабитские деньги причастны к процветанию светского западного «антимира», что служит предметом нападок на режим. Чтобы отвести от себя такие обвинения, Саудовская Аравия и финансирует радикальных исламистов. Это происходит с попустительства США, согласно условиям сделки которых с Саудами они не вмешиваются в их арабскую политику. Например, в 1998 г. Сауды перевели шейху Ясину $ 25 млн. (с. 274). Хотя американским спецслужбам это было известно, они не помешали переводу денег. Более того, ЦРУ вместе с окружением Нетаньяху по сути защищает интересы «Хамаса». Совпадение здесь точки зрения Саудов с американской и израильской, естественно, никак не отражается в официальных заявлениях Саудовской Аравии. В то же время неизменными компонентами саудовской дипломатии остаются прагматизм и уважение силы. Это заставляет Саудов молчаливо признавать союз с Вашингтоном как незыблемую гарантию независимости монархии на международной арене.
Еще один пример совпадения интересов США и Саудовской Аравии — Афганистан, где спецслужбы этих стран ранее использовали исламистов в антикоммунистической войне, а теперь — в «новой большой игре», которую за океаном называют «главным интересом Америки». Контроль над Афганистаном — ключ к доступу к огромным богатствам Средней Азии. По разным оценкам, нефтяные запасы этого региона (вместе с Азербайджаном) составляют до 25 млрд. т (18% мировых резервов), а запасы туркменского газа — до 21 млрд. куб. м (10% мировых резервов) (с. 302). К тому же регион богат хромом, серебром, свинцом и другими полезными ископаемыми.
После ухода советских войск ранее союзные муджахидские группировки начали гражданскую войну, а главные из них поддержали в 1990 г. С. Хусайна против Саудовской Аравии и Пакистана. Поэтому МВР прекратила им всякую помощь. Она занялась формированием, вооружением отрядов талибов — студентов, изучавших суннитскую теологию. В октябре 1994 г. талибы без труда захватили Кандагар. Они должны были стать новым афганским орудием Пакистана — но не его одного. Пакистану «Талибан» должен был обеспечить стратегическую глубину перед лицом Индии. Саудовской Аравии — преграду для всякого продвижения проиранского шиизма. ЦРУ и вооруженной милиции нефтяных компаний США талибы должны были гарантировать прямой доступ к новым государствам Средней Азии — потенциальным поставщикам нефти и газа и рынкам сбыта оборудования.
«Как это часто бывало и прежде, ЦРУ и крупные нефтяные компании возобновили свои старые знакомства, поставив Государственный департамент уже перед свершившимся фактом… ЦРУ и службы безопасности "Unocal" предоставили оружие и военных инструкторов нескольким частям талибов, которые, таким образом, сражаются как за Аллаха, так и за бога доллара» (с. 300).
Благодаря таким мощным покровителям в сентябре 1995 г. талибы взяли Герат, а спустя год — Кабул, вытеснив на север коалицию противостоящих им сил во главе с таджикским генералом А. Ш. Масудом. В Афганистане и Пакистане продолжали появляться тренировочные лагеря террористов. США во время наступления «Талибана» по сути оказывали ему дипломатическую поддержку.
Однако, «серьезно недооценив вредоносность пакистаноталибского террористического убежища, его главного спонсора — саудийца Усамы бин Ладина — и его магрибских, египетских, йеменских, сомалийских и суданских сетей, ЦРУ затянуло Соединенные Штаты в афганскую западню, что ознаменовалось терактами 7 августа 1998 г. С "Ирангейта" американские агентства реадаптировали свои методы работы, приватизировав свои службы "операций", чтобы больше не быть пойманными в ловушку комиссиями конгресса. Тем не менее в талибском Афганистане при пособничестве Пакистана и Саудовской Аравии ЦРУ объективно создали условия для будущего "бин Ладингейта"» (с. 300-301). Это — результат начавшейся «новой Большой Игры» за Среднюю Азию и Каспийский регион.
Кроме экономического у «новой Большой Игры» есть и геополитическое измерение. В США прекрасно понимают: тот, кто завладеет ресурсами указанного региона, сможет оспаривать их мировую гегемонию. Сюда может вернуться Россия, может прийти начавший просыпаться Китай. «Даже если Соединенные Штаты сделали упор на использование самых радикальных местных исламистских группировок в качестве своих пешек, общая конфигурация не похожа ни на противостояние цивилизаций, по Хантингтону, ни на новую "холодную войну", в ходе которой новые республики вернулись бы в лоно России. Развивающаяся модель отношений скорее приближается к классической схеме балансирования державы между разными государствами» (с. 304, 306).
В этой сложной ситуации американцы и пытаются использовать исламистов («афганцев», талибов) в качестве «сторожевых псов глобализации» (с. 249). Такая политика чревата трагедиями — подобными луксорской.
17 ноября 1997 г. шесть боевиков «Гамаа исламия» расстреляли в Луксоре 58 туристов, их гида и трех полицейских. Президент Х. Мубарак обвинил ряд европейских стран (Великобританию, Германию) в укрывательстве террористов, а ЦРУ — в их финансировании. Между тем частичная вина лежит на самих египетских властях. Именно А. Садат с помощью американцев открыл «ящик Пандоры» египетского исламизма, начав поощрять исламизацию экономики, систем образования и здравоохранения. Х. Мубарак пошел еще дальше, отдав исламистам целые сегменты общества, в то же время питая иллюзию, что государственный аппарат сохраняет безраздельный контроль над ним.
Наиболее рациональное объяснение луксорского теракта представили американские спецслужбы (уже после взрывов в Кении и Танзании): теракт — исполнение приказа из-за рубежа, данного с целью устроить сенсационную бойню, и причастен к нему бин Ладин. Незадолго перед терактом в Лондоне произошло примирение и объединение египетских «Гамаа» и «Джихада», подготовленное бин Ладином. Чтобы скрепить этот союз, исламисты и выбрали эффектную мишень.
В Египте исламизм будет иметь подпитку, пока продолжается репрессивная политика властей и пока не разрешится палестинская проблема. По мнению Лабевьера, единственным выходом из ближневосточного кризиса может стать прекращение США блокирования там мирного процесса, а Израилем — политики апартеида в отношении палестинцев.
Решение палестинской проблемы лишило бы исламистскую идеологию образа главного врага — монолитного Запада, безоговорочного союзника радикального сионизма. Вообще, следствием подъема исламизма может стать не столько «столкновение цивилизаций», сколько укрепление сетей организованной преступности и — одновременно — крупных деловых сетей глобализированного капитализма. «Совокупность современных исламистских течений часто воспроизводит три этапа одной и той же эволюции: этап вооруженных группировок, превращающихся в мафиозные сети, которые, в свою очередь, стремятся рано или поздно реконвертироваться в респектабельном деловом мире. "Священная война", определенно, разрешима в условиях глобализированного капитализма» (с. 341).
Следуя правилам партизанской войны, «афганцы» гибко меняют тактику, сообразуясь с разными условиями. Например, в крупнейшей мусульманской стране мира — Индонезии — они установили контроль над рядом социальных движений. Тем самым там возник «исламизм власти», с которым правящему политическому слою приходится считаться. С 80‑х годов, пользуясь терпимостью властей, Саудовская Аравия развернула в Индонезии прозелитическую деятельность, давшую немалые плоды. К 90‑м годам набрала силу реисламизация политической жизни. Видя крепнущий исламизм, политический класс все больше стремится к «исламизации сверху», беря пример с соседа — Малайзии.
В этой стране государство проводит официальную дискриминацию немусульман (составляющих 50% населения). Влияние находящегося у власти в Малайзии исламизма на мусульманские общины региона обусловлено тем, что страна добилась исключительных экономических успехов (с 1990 г. она имеет самые высокие темпы роста в развивающемся мире) (с. 350). Уверенность в экономических силах страны позволила ее премьер-министру М. Мухаммаду обвинить Запад в использовании ООН в качестве инструмента укрепления своего господства, а причиной 35%‑ной девальвации ринггита назвать «еврейский заговор». К такой позиции с большим сочувствием относится Саудовская Аравия. Из малайзийского эльдорадо получают средства многие исламистские организации, например филиппинские.
На Филиппинах продолжается гражданская война: мусульмане юга требуют независимости. Среди их организаций — «Исламский фронт освобождения моро» и экстремистская группа «Абу Саяф», ведущая «священную войну» за создание исламского государства (лидер — А. А. Джанджалани; около 1 тыс. боевиков, среди них прошедшие лагеря талибов). По сведениям таиландской разведки, группировку финансирует бин Ладин через своего зятя М. Дж. Халифа. Другой источник средств исламистов — наркоторговля.
Вся филиппинская наркоторговля приносит, по некоторым данным, 70 млрд. франков в год, что составляет половину государственного бюджета страны (с. 356). «Уже на протяжении нескольких лет религиозная компонента ведущейся "Абу Саяфом" борьбы растворяется в деятельности, более близкой к широкомасштабному бандитизму, нежели революционному исламизму. Сформированные "священной войной", "новые афганцы" часто кончают в качестве наемников традиционных кругов организованной преступности. некоторые находят в религиозном алиби хорошее средство легитимации своей основной деятельности, представляющей собой просто-напросто бандитизм» (с. 356).
Филиппины — лишь одна из многих точек, связанных между собой «нарко-исламистскими» потоками. Другая точка — Мадагаскар. Благодаря наркоторговле здесь и на Реюньоне возникла «преступная элита» из шиитской общины ходжа, находящейся в стадии «предкартелизации». Это напоминает Колумбию 70‑х годов и Мексику 80‑х годов. Мадагаскар не только сам производит коноплю, но и играет роль перевалочного пункта для трех маршрутов переправки талибских и филиппинских наркотиков в Европу и Африку.
Еще одной страной, где происходит приватизация исламистской деятельности, растворяющейся в организованной преступности, является ЮАР. Уровень преступности в этой стране в шесть раз выше, чем в США, и в пять раз выше, чем в России. Безработица охватывает 33% населения. На одного полицейского приходится 10 сотрудников частных служб безопасности (с. 361). ЮАР — важная база международной наркоторговли. В годы апартеида полиция не занималась негритянскими бандами, поскольку их деятельность не затрагивала напрямую белое население. В результате в одной только Капской провинции сейчас насчитывается сотня банд на племенной основе, объединяющих до 100 тыс. человек (с. 362). Чтобы противостоять «картелизации» преступности в условиях нерешительного поведения властей, местные шиитские общины создали отряды самообороны. Однако, начав со «священной войны» против наркодельцов, к концу 90‑х годов шииты стали наносить удары и по государственным структурам. Более того, в настоящее время они перешли к налаживанию контактов с «наркоисламистами» — суннитами.
Похожая ситуация сложилась в Нигере. Созданные здесь государством в 1992 г. Комитеты бдительности Тассары задумывались как вспомогательные ополчения для борьбы с повстанческой активностью туарегов. Однако очень скоро эти хорошо вооруженные группировки превратились в мафиозные структуры. Пользуясь тяжелой социальноэкономической ситуацией и неспособностью государства выполнять свои обязанности, многие государственные функции взяли на себя представительства «Братьев-мусульман». Этим они завоевали популярность среди беднейших слоев населения.
Ярким примером сращивания религиозного фанатизма с бандитизмом служит Алжир. Самопровозглашенные эмиры исламистов занимаются там грабежом, рэкетом и захватом земель и в глазах обездоленной части населения воплощают социальный успех. Силы безопасности сосредоточивают усилия на защите нефтяных и газовых предприятий и импорт-экспортного сектора и оставляют сельскую местность на попечение групп самозащиты, которые также начинают преследовать собственные цели. По словам Л. Мартинеса, «эмиры» вооруженных банд стремятся скорее изменить в свою пользу социальные отношения на подконтрольных им территориях, чем вести до победного конца борьбу с режимом, чтобы заменить его исламским государством» (с. 367). В этом их отличие от классических освободительных движений, цель которых — политические изменения в масштабе нации. «Параллелизм между приватизацией насилия и приватизацией экономики — если не вообще их взаимоналожение — становится практическим принципом. Таким образом, и без всякой религиозной конечной цели "джихад" превращается в высшей степени доходную деятельность. Он становится восприимчивым ко всякого рода "мафиозным отклонениям" и в конце концов вырождается в чистый бандитизм. Во многих случаях исламистская идеология работает как превосходная машина по обелению бандитизма во всех его формах» (с. 58).
Недавно у исламизма появилась совершенно новая база в Латинской Америке — «Исламо-латиноамериканский треугольник»; это территория на стыке границ Аргентины, Бразилии и Парагвая. Нелегальной торговле здесь способствуют близость водопада Игуасу, который посещают более 40 тыс. туристов в год (что затрудняет контроль властей за прибывающими), и сильная пересеченность местности водными потоками. Поэтому парагвайский город Сьюдад-дель-Эсте — латиноамериканская столица подделки и контрабанды оружия и взрывчатки. Через исламо-латиноамериканский треугольник, который служит штаб-квартирой не только латиноамериканских, но и китайских и ближневосточных мафий, проходит 80% колумбийского кокаина (с. 370).
Экономическая и финансовая глобализация способствует взаимопроникновению преступных и легальных структур. В качестве примера Лабевьер приводит визит бывшего премьер-министра Ливана Р. Харири в парагвайский город Сьюдад-дель-Эсте в 1997 г. по приглашению арабской общины. Среди сопровождавших его людей спецслужбы заметили близкого сотрудника бин Ладина. Это свидетельствует о том, что даже легальная деловая деятельность (Р. Харири — крупный бизнесмен) соприкасается с функционированием исламистских мафий, поскольку посредники в обеих областях — нередко одни и те же люди.
Центральную роль в утечке и отмывании капиталов по-прежнему играют швейцарские банки. Из $ 500 млрд., покинувших Персидский залив, чтобы осесть в офшорных зонах, половина находится в Швейцарии (с. 373). Несмотря на ряд принятых в 90‑е годы законов для выявления средств сомнительного характера, из-за неповоротливости судебной машины у подозреваемых остается время перевести эти деньги в другое место. Кроме того, генеральный прокурор страны К. дель Понте не скрывает, что ее интересует прежде всего борьба с русской и итальянской мафиями. «Такая иерархия приоритетов в борьбе с организованной преступностью носит в высшей степени политический характер. Незначительное усердие, демонстрируемое Швейцарией в деле международного антитеррористического сотрудничества, совершенно определенным образом обусловлено весом и значением саудовских финансов в швейцарском банковском секторе» (с. 375). Как сообщил автору один крупный швейцарский банкир, поскольку Швейцария конкурирует за капиталы с Лондоном и Люксембургом, она не заинтересована в том, чтобы докучать выгодным клиентам юридическими придирками (с. 376).
Другим удобным убежищем для средств исламистов служат офшорные зоны на периферии промышленно развитых стран. Создание таких зон поощряют США, следуя своей логике экономической дерегуляции. Привлекательность этих зон для преступников очевидна. Поэтому неудивительно, что с финансированием террористических сетей становится все труднее бороться. Исламизм и различные формы его организации извлекают большую выгоду из процесса глобализации экономики.
Как писал М. Родэнсон, ислам сам по себе вовсе не внушил своим адептам склонности к торговле (его лидеры уже занимались торговлей до обращения, и мусульмане завоевали уже развитые в торговом отношении общества). Однако Лабевьер подчеркивает разницу между исламом и исламизмом. «Постулируемые последним мораль и порядок вещей ближе либеральной идеологии. Они легко согласуются с вытекающими из нее экономическими моделями, теми самыми, которые Соединенные Штаты пытаются навязать всей планете» (с. 378).
Исламизм и аферизм всегда хорошо уживались. Большинство современных конфликтов, где играет роль ислам, имеют тенденцию к развитию по алжирскому сценарию. «В раю международной приватизированной "священной войны" "все покупается и все продается". Там ликует саудовский миллиардер Усама бин Ладин, который изобрел терроризм, котирующийся на бирже. Сформированная в американской школе разведки, его основная идентичность — идентичность бизнесмена, и "священная война" — это его бизнес» (с. 378). «Реальный бог» исламистов, прячущийся за их «иллюзорным богом», — это финансы и теневые деловые операции.
Нерв исламизма — не ислам, а деньги. Не случайно в мусульманском мире исламистская идеология проявляет себя в первую очередь в самых современных секторах общества, наиболее открытых внешнему миру. «Эти различные выражения тотального политико-религиозного протеста не призывают к сохранению или восстановлению традиции, которой угрожает исторический прогресс. Наоборот, они основываются на этой эволюции, приспосабливаются к ее ритмам и присоединяются к ее наиболее передовым направлениям. Наследники Просвещения, Алена и Огюста Конта, мы слишком увлеклись идеей прогресса, т. е. развития по восходящей линии. Заперев реальность в различного рода формулировках гегельянского типа «современность рациональна, рациональность современна», мы в нашем понимании Истории слишком пренебрегли ее неизбежными уловками, где каждый шаг вперед сопровождается рецидивом традиционных особенностей, где каждая модернизация воспроизводит архаизмы, считавшиеся забытыми, где каждый прогресс дублируется попятными движениями, которые свидетельствуют об упрочении неассимилируемого самосознания» (с. 379).
Поэтому, отвечая на исламизм ракетами, США не только бьют мимо цели, но и усиливают позиции исламистов. После терактов в Найроби и Дар-эс-Саламе 20 августа 1998 г. американский военно-морской флот обстрелял ракетами пять лагерей боевиков в Афганистане и фармацевтический завод «аш-Шифа» в Хартуме. По словам президента Б. Клинтона, указанные объекты сыграли ключевую роль в африканских терактах и использующие их террористы планируют новые акции. В результате расследования ФБР основным подозреваемым был объявлен бин Ладин. Он быстро получил репутацию «государственного врага № 1», что напоминает легенды, окружавшие Карлоса и Абу Нидаля. Ему вообще стали приписывать всю террористическую деятельность, тогда как имело бы смысл задать вопросы, которые позволили бы выйти на истинных спонсоров этой деятельности.
В бомбардировке афганских лагерей остается много неясного — особенно относительно роли правительства Пакистана в ее подготовке. Согласно некоторым данным, ракетный удар американцев сопровождался авианалетом, а одна ракета упала в пакистанском Белуджистане. Представитель Пакистана в ООН заявил в Совете Безопасности о нарушении американцами воздушного пространства страны. Однако Клинтон и Олбрайт предупредили премьер-министра Н. Шарифа о готовящейся атаке. Вероятно, обращение в ООН было сделано правительством под давлением религиозных партий. В то же время арабские дипломаты задались таким вопросом: не пытались ли США одновременно нанести удар по ядерному полигону Пакистана?
Не все просто и в случае с Суданом. Как заявили представители США, завод «аш-Шифа» производил химическое оружие, причем для бин Ладина. Однако дело не столько в истории с химическим оружием. Собственником «аш-Шифа» является член оппозиции режиму ат-Тураби внутри НИФ, выступающей с еще более радикальных исламистских позиций. Весной 1998 г. отсутствие у правительства средств заставило Тураби пойти на мирные переговоры с анимистами и христианами Юга (богатого нефтью), с оружием в руках добивающимися отделения от Судана (их поддерживают американские спецслужбы). Против мира выступают крайние в НИФ: мир положит конец существованию их деловых сетей. Лидером крайних является Г. С. Атабани, снятый в 1997 г. с должности генерального секретаря НИФ. Именно он организовал теракты в Найроби и Дар-эс-Саламе, чтобы скомпрометировать Тураби и сорвать переговоры. Атабани — человек бин Ладина, который профинансировал его операции, но вовсе не был их «мозгом». Поэтому истинный смысл бомбардировки завода «аш-Шифа» заключался в том, что она была сигналом американцев экстремистам в НИФ, означавшим: США знают, кто в Судане препятствует переговорам и где находятся их экономические интересы.
При расследовании теракта в Найроби ФБР выявило связи бин Ладина с ЦРУ и Пентагоном. В результате этих разоблачений между ФБР и ЦРУ развернулась «война полиций». По мнению автора, скандал «бин-Ладингейт» уже начался. Именно реагируя на резкое ухудшение своей репутации, ЦРУ пытается реанимировать мирный процесс на Ближнем Востоке. Тем самым ведомство стремится выглядеть технически и политически незаменимым в решении этой жизненно важной для США проблемы. Разумеется, это не остановит расследование ФБР, но смягчит политические последствия «бин-Ладингейта» (с. 430).
Лабевьер убежден, что методами ракетных обстрелов бороться с терроризмом бесполезно, — нужны иные средства. Прежде всего следует заключить специальную международную конвенцию по борьбе с финансированием терроризма. Среди предлагаемых механизмов борьбы — доступ следствия к банковским секретам и офшорным зонам. Причастными к терроризму следует признать все — как «нелегальные», так и «легальные» — средства его финансирования.
США до сих пор отвечают на терроризм занесением определенных государств в «черный список», наложением санкций на государства и обстрелами, подобными августовским 1998 г. «Сегодня эти меры — не только анахронизм, поскольку они опираются на устаревшее понятие "государственного терроризма", тогда как современные террористические организации представляют собой международные сети, но и преследуют совсем иные цели, нежели антитеррористическая борьба. Партнеры Вашингтона давно поняли, что истинная цель этого устарелого арсенала — гораздо в большей степени экономическая, чем политическая.
На самом деле, за алиби антитеррористической борьбы, за удобным козлом отпущения "государства-изгоя" скрываются принципиальная священная доктрина защиты американских интересов, необъявленная торговая и финансовая война и тайная борьба за новые рынки» (с. 409-410).
Параллельно с борьбой против финансирования терроризма необходимо дать политический отпор исламистской идеологии. Особенно важно здесь не поступаться принципом разделения религиозной и политической сфер. Актуальность данной темы несомненна: в Европе сейчас немало людей с полным незнанием исламистской идеологии и комплексом бывших колонизаторов — если не полностью безответственной демагогией на тему «прав человека». Таких невежественных «попутчиков» Ленин называл «полезными идиотами». Подобные настроения весьма на руку исламистам, которые занялись в Европе настоящим интеллектуальным терроризмом, присвоив себе агрессивную монополию на «политически корректное» выражение ислама. Некоторые европейцы призывают к общинному партикуляризму, что может расшатать основы и республиканского строя, и самой демократии. Во Франции этот коммунализм нашел пылкого защитника в лице политолога Ф. Бюрга, автора книги «Лицом к лицу с исламизмом» (Р.: La Découverte, 1995). По сути, Ф. Бюрга принимает и оправдывает идеологию движений, которые должен изучать. Лабевьер считает, что на самом деле исходный ислам — сконструированный исламистами миф, а соединения реальности с мифом уже бывали в истории (например, в нацистской идеологии). С оправданием исламизма Ф. Бюрга сочетает рассуждения о «непреодолимом упадке» Запада, выступает за отмену прав женщин во имя их «подлинного освобождения» и обвиняет левый лаицизм в партикуляризме. Лабевьер подчеркивает: «Лаицизм — великое завоевание человеческой свободы. Отделив политику от религии, он не только гарантировал сосуществование нескольких вероисповеданий, но и дал доступ к политическому гражданству независимо от них» (с. 421).
Вопрос не столько в том, разрешим ли исламизм при демократии и лаицизме, — здесь ответ отрицательный. Вопрос скорее в том, разрешим ли исламизм в исламе. Мусульмане должны сами истолковать исходное послание (message) своей веры и решить, что сохранить, а что реформировать в четырнадцативековом наследии их истории и культуры. По мнению муфтия Марселя С. бин Шейха, распространенная ныне идея неотделимости государства от общества в исламе ложна, поскольку вытекает из интерпретации ислама патриархальным обществом. М. С. аль-Ашмави заявил автору, что Просвещение — достояние не одних европейцев, а всех свободных людей, поэтому многие мусульмане проводят все-таки грань между религией и политикой. Только так можно уберечь ислам от использования в целях наживы и жажды власти. Лабевьер настаивает, что, проведя разделение двух названных сфер, ислам не подчинится диктату западной культуры, а осуществит благотворное примирение с собственной историей (с. 422). Для эффективной борьбы с исламизмом автор призывает внимательно прочитать «Богословско-политический трактат» Б. Спинозы. В нем голландский философ отстаивал свободу мысли, указывая, что соединение церкви с государством недопустимо и что свобода сама гарантирует и права и обязанности.
Поделиться книгой: