Мусульманские страны на пороге XXI в. Власть и насилие

Мусульманские страны на пороге XXI в. Власть и насилие (сборник)

Реферативный сборник

Москва, 2004

Серия «Проблемы общественного развития стран Азии и Африки»

Центр научно-информационных исследований глобальных и региональных проблем

Отдел Азии и Африки

Редактор-составитель и ответственный редактор сборника — канд. ист. наук А. И. Фурсов

ISBN 5-248-00199-4

© ИНИОН РАН, 2004

Предисловие

Настоящий реферативный сборник посвящен проблематике власти и насилия в мусульманском мире. Он находится на стыке трех важных направлений работы Отдела Азии и Африки ИНИОН РАН. Первое — анализ научной литературы, посвященной историческому развитию афро-азиатского мира в XX в. вообще и на рубеже XX–XXI вв. в частности (выпущенные в последние годы сборники по Японии, Юго-Восточной Азии, арабо-мусульманскому миру, Африке). Второе — научно-информационное исследование власти и насилия в афро-азиатском мире в XX в. (РС «Афро-азиатский мир в XX в.: Власть и насилие». — Вып. 1. М.: ИНИОН РАН, 2000. — 136 с.; Вып. 2. — М.: ИНИОН РАН, 2000. — 192 с.). Третье — научно-информационный анализ того, что происходит в конце XX в. в мусульманском мире (РС «Арабо-мусульманский мир на пороге XXI в.» — М.: ИНИОН РАН, 1998. — 195 с.).

Значение арабо-мусульманского историко-культурного региона постоянно возрастало во второй половине XX в.: нефть, арабо-израильский конфликт, с 70‑х годов — исламский фундаментализм, террор исламистов. События 11 сентября 2001 г. в Нью-Йорке изменили ситуацию как в мире в целом, так и в арабо-мусульманском мире, обострив и еще более запутав в нем клубок властных отношений в «пятиугольнике»: «Запад как центр мировой власти — его спецслужбы как активные проводники этой власти — деванийя как арабское квазимировое "правительство" — государственная власть в арабо-мусульманском мире — экстремистские (террористические) организации исламистов».

С учетом сказанного выше мы и определили содержание и композицию сборника. Будучи посвящен проблеме власти и насилия в мусульманском мире, сборник делится на две части. В первой представлена научная литература, отражающая развитие ситуации в мусульманском мире (главным образом, на Ближнем Востоке, в арабских странах) и проникновение исламистских экстремистских организаций в Западную Европу и другие части мира, политические и оперативные «игры» различных спецслужб (главным образом, американских) по этому поводу в конце XX в. Вторая часть посвящена ситуации, возникшей в мусульманском мире после 11 сентября, анализу перспектив и возможных вариантов развития событий.

А. И. Фурсов

До 11 сентября 2001 г.

Дель Валь А.

Исламизм и Соединенные Штаты: Союз против Европы

Книга французского исследователя А. дель Валя посвящена совместному наступлению на интересы Европы двух весьма разных сил — мирового исламизма и США.

В настоящее время мусульманские пропагандисты и западные исламоведы противопоставляют исламизм исламу. Первый они представляют как движение фанатиков, составляющих в исламе ничтожное меньшинство, — нетерпимых «ложных мусульман», политизирующих религию. Второй же, по их словам, — «умеренный», или «подлинный», ислам. Такое противопоставление, считает дель Валь, не выдерживает критики. По его мнению, исламизм на самом деле и есть чистый, классический ислам, поскольку эта религия — в принципе религия власти, которая повсеместно утверждается путем насилия.

Рассматривать религию Мухаммада как простую набожность, замыкающуюся в сфере частной жизни и семьи, — значит проявлять интеллектуальную близорукость и острый западоцентризм. Исламисты — вовсе не «еретики» или экстремисты, искажающие послание Корана. Жизнь их Пророка служит для них ярким образцом истинно исламского поведения. В частности, Мухаммад подал своим приверженцам пример игры на противоречиях своих врагов. Сначала Пророк заключил союз со всеми религиозными общинами Ясриба (ставшего Мединой) — евреями, христианами, политеистами — против общего врага, т. е. Мекки. Представителям всех общин были даны равные права. Однако после того, как Мекка была завоевана, Пророк перестал считаться с бывшими союзниками и объявил им войну. Так и в наше время исламисты (иранский аятолла Хомейни, тунисский шейх Ганнуши и др.) сначала пользовались гостеприимством Европы и ее свободой слова, в которой им отказывали их собственные страны, а затем резко выступили против «безбожного» колонизатора-Запада. Коран вообще учит мусульманина никогда не чувствовать себя быть чем-либо обязанным неверному.

Первые четыре века ислама были периодом интенсивной интеллектуальной жизни его адептов, периодом, когда были «открыты ворота иджтихада» — права компетентного факиха (знатока права) выносить собственное решение по вопросам общественной жизни. Однако, к несчастью для мусульманского мира, с V в. хиджры «ворота иджтихада были закрыты»: в своих решениях богословы были обязаны руководствоваться решениями по тем или иным вопросам одной из сложившихся к тому времени четырех суннитских правовых школ. С того времени широкомасштабные нововведения в суннитском исламе прекратились.

Попытку реформировать ислам предприняли в конце XIX в. представители салафитского течения Дж. аль-Афгани и М. Абдо. Последний именно в «закрытии ворот иджтихада» видел причину упадка мусульманской цивилизации. Салафиты стремились приспособить ислам к идеям материализма и лаицизма. Мусульманский мир, считает дель Валь, стоял на грани философского и интеллектуального сдвига, сравнимого с тем, который позволил Европе стать наиболее технологически развитой цивилизацией в мире. Обретение мусульманским миром психологических и интеллектуальных средств, с помощью которых он мог бы устранить отставание от Запада, не входило в планы доминировавших тогда держав. Речь идет о Великобритании, которая (в отличие от Франции) не передавала свои научные знания колониальным народам, и ее наследнике США. Обе торговые державы-талассократии имели целью экономическое завоевание мира, а их важным орудием был коммунализм. Поэтому с конца XIX в. они стали поощрять самые обскурантистские и антисветские исламистские движения, чтобы нанести поражение салафитам (с. 44).

Мусульманам-реформаторам существенно помешали два обстоятельства. Во-первых, для мусульманской традиции характерен консерватизм. Их противники панисламисты умело использовали ту же риторику, к которой прибегали реформаторы. Во-вторых, фундаменталисты не упускали случая обвинить салафитов в непоследовательности: те стремились бороться с господством Запада путем придания обществу более светского характера (en se laїcisant), что оборачивалось оксидентализацией ислама. В результате реформаторские движения были дискредитированы в моральном, религиозном и политическом отношениях.

Дель Валь подчеркивает коренное отличие ислама от христианства в вопросе о власти. В христианстве существует четкая грань между землей и небесами. Иисус сказал: «Кесарю — кесарево, Богу — Богово», и в этой идее — исток развитой протестантами светской мысли, породившей политическую философию либерализма и понятие прав человека. Иными словами, идеология лаицизма была изначально заложена в христианской религии. Прямо противоположна ситуация в исламе: повиновение политической власти священно, поскольку оно равносильно повиновению Аллаху. Поэтому политика в исламе причастна трансцендентному. Пользуясь выражением Р. Хартманна, можно сказать, что ислам — «политическая религия».

«В свете этих наблюдений можно довольно легко констатировать, до какой степени несостоятельно так широко распространенное утверждение, согласно которому исламизм есть "плохой" ислам, поскольку он имеет по существу политический характер. Становится понятным, что обосновавшиеся в Европе мусульманские прозелиты, стремящиеся избежать гнева республиканских законов, прибегают к "святой лжи", заявляя, что традиционный ислам — светский и умеренный… Однако когда эти противоречащие истине утверждения звучат из уст интеллектуалов и западных университетских преподавателей-исламоведов (за исключением Максима Родэнсона во Франции и Бернарда Льюиса в Соединенных Штатах), в лучшем случае это выглядит как близорукость, а в худшем — с геостратегической точки зрения — как подрывная деятельность, выгодная исламским державам и движениям, планирующим исламизацию планеты. Великий стратег Сунь-цзы. 14 столетий назад написал: "Война — это искусство обманывать. Уловок недостаточно, следует передавать ложную информацию"» (с. 49-50).

Новый Завет призывает человека возлюбить своего врага, и в нем с трудом можно найти строфы, оправдывающие вооруженную защиту христианской общины от внешней агрессии. Мусульманин же находит в Коране и сунне целый доктринальный корпус, посвященный отношениям с немусульманами, которых он обязан не только не любить, но и отказывать им в праве на существование — кроме специально оговоренных случаев.

Многие западные исламоведы и историки приписывают мусульманской цивилизации светские ценности религиозной свободы. На самом деле ни религиозные, ни политические свободы ислам немусульманам, живущим в мусульманской стране, вовсе не предоставляет. Описываемый этими авторами ислам — мнимый, оксидентализированный, лаицизированный.

Кораническая геополитика делит мир на три области. Одной из них является дар-уль-ислам («земля ислама») — совокупность стран, признающих ислам государственной религией. То есть главный критерий отнесения той или иной территории к дар-уль-ислам — политикорелигиозный, а не культурный. Здесь немусульманам запрещено занимать административные должности, и вообще их терпят только в том случае, если они адепты одной из авраамических религий (т. е. иудаисты и христиане — ахль-уль-китаб, «люди-книги»), другие монотеисты (т. е. сабии), а также зороастрийцы. Этих немусульман называют зиммиями (ахль-уз-зимма, «покровительствуемые»). За предоставляемую им мусульманами «защиту» они платят специальный налог (джизья). Однако эта «защита» часто номинальна и походит на рэкет.

Чтобы избежать поборов и унизительных ограничений, представители покоренных мусульманами религиозных общин постепенно переходили в ислам. Таким образом, статус зиммия был орудием цивилизационного геноцида: конечной целью его введения было полное искоренение автохтонных культур (с. 60).

Второй разряд территорий — дар-уль-харб («земля войны»), где ислам не господствует. Отношения между дар-уль-ислам и дар-уль-харб могут быть лишь враждебными. Немусульманин — политический враг в силу того, что он религиозный противник. Однако может быть заключено перемирие, если это выгодно для мусульман и если они получают право проповедовать свою религию в дар-уль-харб без обязательства разрешить немусульманам делать то же на территории ислама. Перемирие позволяет на время превратить часть дар-уль-харб в дар-ус-сульх («землю мира»). Согласно исламу, это — третья, промежуточная, категория геополитических зон.

В настоящее время дар-ус-сульх является Европа, где 12-15 млн. мусульман распространяют ислам мирным путем. Но, как требует шариат, и речи не идет о том, чтобы предоставить такие же права немусульманским меньшинствам дар-уль-ислам. «Во имя прав человека и свободы религиозных меньшинств секуляризованный Запад поощряет на своей территории экспансию завоевательной теократической религии, доктринальные основы и социальная практика которой полностью противоположны демократическим и светским принципам, управляющим нашими философскими и политическими системами» (с. 58).

Мусульмане редко отвечают взаимной терпимостью. Следует помнить: даже диалог с исламом не может не быть «соглашением со львом»[1] — ведь мусульмане убеждены в неполноценности немусульман и считают долгом любыми средствами осуществлять исламизацию мира. Этот процесс понимается не только как духовное, но — прежде всего — как политико-идеологическое и территориальное завоевание.

Понятие исламского джихада уходит корнями в доисламский бедуинский принцип газавата — войны с целью грабежа. В первые годы хиджры джихад и представлял собой узаконенный религией газават, ставший средством экспансии арабских племен. Успеху муджахидов серьезно поспособствовали религиозные, этнические и политические противоречия, раздиравшие обоих их врагов — Византийскую и Сасанидскую империи.

Некоторые исламоведы проводят различие между «малым джихадом» (вооруженной борьбой с неверными) и «великим джихадом» (внутренним совершенствованием мусульман). Однако здесь они следуют всего лишь суфийским мистикам; война с неверными — фундамент исламского прозелитизма (дель Валь считает аналогичным фундаментом в христианстве миссионерство). Пример правоверным подал сам пророк, принявший участие в 80 сражениях. В Коране войне посвящено более 100 аятов. Поэтому совершаемые исламистами террористические акты против европейцев или «плохих мусульман» вполне согласуются с традиционным кораническим принципом джихада. Немногие подобно С. бин Шейху отваживаются осудить этих исламистов как «преступников, руководствующихся архаическими юридическими принципами и догматическим экстремизмом» (с. 94).

«Плохими мусульманами» исламисты считают, в частности, националистов. По словам основателя «Братьев-мусульман» X. аль-Банны, ислам — не только вера и культ, но и родина и гражданство. Он не знает ни географических границ, ни расовых или правовых различий. Религия Мухаммада — универсалистская и не признает иной идентичности, кроме принадлежности к ней. (Кстати, 220 млн. арабов составляют лишь 24,4% от 900 млн. мусульман мира; население крупнейшей мусульманской страны Индонезии — 187 млн. человек; персов и тюрков насчитывается 270 млн. (сноска 108 на с. 95). Поэтому исламизм враждебен всем движениям мусульман в защиту лаицизма и автохтонной (особенно доисламской) идентичности (движения берберов, коптов; иранский, сирийский, ливанский национализм).

«Таким образом, исламский фанатизм выгоден американцам, так как позволяет им косвенно наносить поражение всем националистическим светским движениям, стремящимся к модернизации и развитию мусульманского мира, — перспективе, которой опасаются многие на Западе.» (с. 95-96). Например, пришедшие к власти в результате хомейнистской революции муллы начали процесс «деиранизации» общества (разрушение исторических памятников и т. п.). Сами термины, обозначающие родину (ватан) и нацию (каум), появились в арабском языке только в XIX в., под интеллектуальным воздействием православных христиан и маронитов. Эти христиане не были прозападными и боролись с колониализмом и американским империализмом. Однако это не спасло их от враждебного отношения исламистов, которые обвиняли их в заимствовании у Запада (путь и для борьбы с ним) его ценностей, чуждых исламской традиции.

Неприятие исламом национализма позволяет, например, понять причину войны в Ливане и войны мусульман с православными в бывшей Югославии. Когда часть Ливана захватили Сирия, палестинцы и Израиль, единственными, кто встал на защиту страны, были христиане. Ливанские мусульмане выказали солидарность с захватчиками-единоверцами. Однако в этом не следует видеть измену: от мусульман нельзя ожидать, что они будут упорно сражаться с другими мусульманами в защиту нации, да еще управляемой маронитами.

Похожая ситуация сложилась в Косово. Эту область с VI в. населяли сербы, но с османским завоеванием они начали эмигрировать на север и к XX в. стали здесь численно уступать албанцам-мусульманам. Сегодня албанцы составляют 75-80% населения Косово (с. 102). При Тито область имела статус почти республики в составе СФРЮ. Однако албанцы требовали независимости, и в 1989 г. президент Сербии С. Милошевич отменил автономию. В ответ лидер албанцев И. Ругова провозгласил в 1992 г. образование Республики Косово. Сначала сопротивление албанцев-косоваров носило ненасильственный характер, но уже в следующем году они создали Армию освобождения Косово (АОК). Важнейшим зарубежным источником финансирования АОК стали доходы албанско-косоварской мафии в Италии, Германии и Франции от проституции и наркоторговли. С 1997 г. сепаратистское албанское движение наладило связи с исламистами, близкими к сетям У. бин Ладина и египетской «Гамаа исламия» (с. 238).

Похожая на косовскую ситуация складывается в Македонии. В этой стране самая высокая на Балканах доля мусульманского населения (30%). Вообще на полуострове трудно различить турок, албанцев и исламизированных или отуреченных славян, поскольку ислам не признает национальность в принципе. Подобно мусульманам Индии, балканские мусульмане так и не смирились с ликвидацией мусульманской власти и затаили ненависть к «безбожной власти» православных. Поэтому к ситуации в Косово и Македонии вполне применима «индо-пакистанская парадигма» (исламский ирредентизм). Балканские мусульмане стремятся создать своего рода неоосманскую конфедерацию. Этот панисламистский проект называют «зеленой диагональю». За Косово может настать черед Македонии, Санджака, Черногории (где также есть значительное албанское меньшинство), Болгарии (12% мусульман) и греческой Фракии (с. 105).

Исламизм часто путают с интегризмом. На самом деле эти два понятия (и явления) не имеют ничего общего. Интегризм — католическое движение, выступающее за возвращение к традиции и осуждающее развитие современных идей внутри церкви. Исламизм же — прежде всего политическое движение, он возник в конце XIX в. как реакция на политику секуляризации последних Османов, попадавших во все большую зависимость от европейских держав. Панисламизм того времени был проникнут «прогрессистским» духом, характерным для периода нахда — интеллектуального движения XIX в., называемого арабским возрождением. Современные панисламисты не унаследовали этого духа, взяв за единственный образец исламское общество времени Мухаммада. Вторая волна панисламизма берет начало с падения Османов и ликвидации халифата в 1924 г. и почти полностью основана на фанатичной демонизации всего, что хоть отдаленно напоминает западную цивилизацию. Первой мишенью для этой антизападной обскурантистской реакции стали мусульманские нации.

Самая известная из организаций подобной направленности — египетские «Братья-мусульмане», основанная в 1928 г. Подавляющее большинство радикальных движений в арабо-суннитском мире выросло из «Братьев». Своей цели — создания исламского государства — «Братья» пытались добиться посредством участия в выборах и — еще чаще — убийств и терактов. Свои исламистские организации появились в первой половине XX в. и в Индии — «Джамаат-ут-Таблиг» и «Джамаат-и-Ислами». Тем не менее до прихода в 1979 г. к власти в Иране Хомейни политических успехов исламизм не имел. Суровые репрессии светских режимов арабских стран против исламистов укрепили последних в их непримиримой вражде к национализму и социализму. Самого выдающегося современного исламистского мыслителя С. Кутба репрессии заставили написать книгу «Теория исламского разрыва с установленным порядком» — исламистский аналог «Что делать?» Ленина. Кутб признал суверенитет только за Аллахом и по сути обосновал идею насильственного свержения «безбожной» власти. Однако эта революционная идеология не пугает США, стремящихся извлечь выгоду из обскурантизма исламистских движений и режимов, чтобы занять в мусульманском мире место прежних колониальных держав Европы, эксплуатировать его ресурсы и тормозить его развитие (с. 113).

Нынешняя экспансия исламизма — во многом следствие политики США, видевших в нем орудие борьбы с коммунизмом. Государственный департамент и спецслужбы США начали помогать исламистам с конца 70‑х годов. Американцы стремились окружить СССР «зеленым поясом» и раздуть пламя исламизма в его мусульманских республиках. По мнению бывшего главы госдепартамента Г. Киссинджера, эта стратегия частично основывалась на идее, согласно которой ислам носит намного более антикоммунистический характер и явно ближе капиталистической этике, чем католицизм и православие. Этим частично объясняется то, что знаменитый дипломат всегда жертвовал интересами христианских европейских держав и будущим восточных христиан ради интересов Турции (к тому же госдепартамент старался таким образом компенсировать в глазах мусульман свою безоговорочную поддержку Израиля).

Вторжение СССР в Афганистан убедило последних американских противников советника президента Дж. Картера З. Бжезинского в его правоте: Бжезинский выступал за то, чтобы активно разыграть исламскую карту. Однако, как признает в своих мемуарах бывший директор ЦРУ Р. Гейтс, американские спецслужбы начали помогать афганским муджахидам, боровшимся с режимом НДПА, еще за шесть месяцев до ввода советских войск. Бжезинский признал, что эта операция и была начата с целью заманить русских в ловушку. «Здесь обнаруживается одна из констант американской стратегии, основанная на безграничных цинизме и прагматизме. Трудно не провести аналогию с иракским делом (affaire): ведь известно, что ЦРУ сознательно подтолкнуло Ирак к захвату Кувейта, чтобы получить предлог для вмешательства в этой зоне.» (с. 118-119).

Поощряя суннитский фундаментализм, американцы стремились не только нанести поражение советским войскам, но и помешать экспансии хомейнистского шиизма. «Таким образом, зародыш "Исламистского суннитского интернационала" сформировался в ходе войны в Афганистане вокруг таких ключевых фигур, как Кази Хусейн Ахмад, руководитель пакистанской "Джамаат-и-Ислами"; Усама бин Ладин, осуществлявший связь между саудовскими, американскими и пакистанскими спецслужбами и арабскими добровольцами; Хасан ат-Тураби, идеолог режима в Хартуме; знаменитый тунисский "эмир" Рашид Ганнуши, а также другие исламисты, близкие к "Братьям-мусульманам" и египетской "Гамаа", особенно ее глава Умар Абд-ур-Рахман, который был замешан в теракте во Всемирном торговом центре и два сына которого до сих пор находятся у талибов…

Американцы привлекли к операциям в Афганистане почти всех фундаменталистских полевых командиров-террористов, которые сейчас действуют в Иордании, Египте, Израиле, Ливии, а особенно в Кашмире, Алжире, Судане, Чечне, Узбекистане, бывшей Югославии (Косово, Босния, Македония, Санджак, Хорватия), Албании и китайском Синьцзяне» (с. 120-121). Соединенные Штаты несут главную ответственность за обострение исламистской антизападной угрозы, которая постепенно расползается по миру — даже если и кажется, что порожденное чудовище ускользает из-под контроля своего родителя (с. 122).

Для исламистов неприемлемо присутствие «неверных» солдат на земле пророка. За взрывом во Всемирном торговом центре 1993 г. последовали теракты в Эр-Рияде в 1995 г. и Хубаре в 1996 г. Исламисты (устами тунисского шейха Р. Ганнуши) объявили, что война с США — приоритет для ислама. В то же время в других своих выступлениях он говорил, что американцы в большей степени стремятся к миру с исламом, чем европейцы, и потому с ними возможно какое-то сосуществование.

Правда, исламисты использовали войну в Заливе как случай для бичевания Саудовской Аравии и американского «Большого сатаны». Однако политический дискурс часто прямо противоположен политическому действию. На самом деле исламисты выступают за свержение «безбожных» режимов Ирака, Сирии, Туниса. Критика ими Саудовской Аравии — не более, чем политическая демагогия. Политику же они проводят близкую к таковой Саудов: антизападный фундаментализм внутри страны и стратегически-финансовый союз с Вашингтоном или Лондоном в международном плане.

Саудовская Аравия стала эпицентром мирового исламистского землетрясения. Это отчасти объясняется ее опасениями, что склонные к социализму националистические режимы других арабских стран потребуют от нее поделиться плодами нефтяного бума. После смерти Насера Саудам удалось сместить на себя политико-идеологический центр тяжести арабского мира. Финансовых ресурсов для распространения своего влияния у Саудов вполне хватало. Благодаря скачку цен на нефть после арабо-израильской войны 1973 г. доходы Саудовской Аравии выросли с $ 4,35 млрд. в 1973 г. до $ 36 млрд. в 1978 г. (с. 126). Кроме непосредственной поддержки исламистских организаций Сауды используют и другой рычаг: в качестве conditio sine qua non своей финансовой помощи мусульманским государствам они ставили принятие государствами-реципиентами законов, поощряющих фундаментализм. Другой причиной поддержки исламизма является попытка Саудов замаскировать свою зависимость от США, но нередко они действовали вместе с ЦРУ против общего врага — СССР, как в Афганистане.

Внешнюю политику Израиля дель Валь называет одним из трех (наряду с ролью США и Саудов) ключей к объяснению успеха исламистских движений. По его мнению, западные аналитики и востоковеды просмотрели взаимодействие сионизма с исламизмом, поскольку склонны недооценивать религиозный фактор. Предпочитая материалистическое прочтение истории, они сосредоточиваются на этнических и особенно экономических факторах. Между тем, как не следует считать сербобоснийский конфликт только этническим, так и необходимо учитывать общность сионизма и исламизма.

Оба эти явления (движения) принадлежат к теократическим идеологиям и долго были объективными союзниками по двум причинам. Во-первых, образование Израиля — «парадигма конфессиональной политики». Вместе с созданием Пакистана это беспрецедентное явление в истории ХХ в.: легитимность обоих государств держится исключительно на религиозном основании. Во-вторых, существование Израиля объективно подпитывает исламизм — радикальную реакцию на сионизм. Парадоксальным на первый взгляд образом Израиль рассматривал Иран аятолл как меньшую угрозу, нежели светский Ирак: последний находился в процессе приобретения ядерного оружия. Однако Израиль не стремится к непрерывной конфронтации с соседями. Его цель — ослабление и раскол мусульманского мира. Имея в виду именно эту цель, Тель-Авив в 1978 г. перестал поддерживать иранского шаха. Однако намного более важную роль в победе хомейнистской революции сыграли США.

Не надо думать, что политические и экономические связи США с шахским Ираном доказывают невозможность американской поддержки аятолл. Причиной оказания США помощи Хомейни стало политическое, экономическое и военное усиление Ирана, все менее поддававшегося манипуляции американских спецслужб. Успехи «белой революции» 1963–1978 гг. в Иране впечатляли. За это время страна существенно модернизировалась. При этом шах стремился избавить Иран от диктата международных нефтяных компаний. Особенно неприемлемой для США стала инициатива шаха Мохаммада Резы по превращению страны в ядро новой, самостоятельной системы безопасности в регионе Индийского океана.

Как пишет ливанский политолог Н. Наср, американцы сознательно поощряли исламский фанатизм: это блокировало в мусульманских странах всякую модернизацию и низводило их до положения рынков сбыта американских товаров. Серьезный экономический упадок Ирана после 1980 г. (как и отказ США помочь Насеру в строительстве Асуанской плотины) подтверждает данное мнение. Дель Валь называет Иран жертвой американской стратегии «мягких подбрюший». Другой такой жертвой стал Ирак — единственная арабская страна, которая в 80‑е годы смогла обзавестись собственной промышленностью и стать сильной политической и военной державой.

Несмотря на гибель в Алжире с 1992 г. около 300 европейцев и направленные против антиамериканцев теракты в Нью-Йорке в 1993 г. и в Найроби и Дар-эс-Саламе в 1998 г. (в терактах обвиняют бывших «афганцев»), не похоже, чтобы Вашингтон прекратил поддерживать определенные фундаменталистские государства и движения. Администрация Клинтона продолжала проводить различие между «умеренным» и «крайним» исламизмом. Правда, среди американских чиновников и исследователей нет единодушия по вопросу о политике в отношении исламизма. На этот счет геостратеги и специалисты по Ближнему Востоку разделились на две школы.

Первая была представлена С. Хантингтоном, Ю. Боданским и М. Индиком. По их мнению, политический ислам — фактор дестабилизации и угроза для всего немусульманского мира. Однако такая точка зрения имеет мало влияния на американских стратегов-макиавеллистов.

Вторая школа, напротив, исходила из того, что «исламское пробуждение естественно вписывается в политическую эволюцию мусульманских обществ и нисколько не враждебно Западу и ценностям современной демократии» (с. 149). Представители именно этой школы доминируют в администрации Клинтона. Это бывший председатель Совета национальной безопасности Э. Лэйк, государственный секретарь М. Олбрайт, посол США в Македонии К. Хилл, специальный посланник президента США в Боснии Р. Холбрук. Одним из основных представителей этой школы остается З. Бжезинский, по-прежнему выступающий за использование Америкой исламистского козыря в борьбе за ресурсы центра Евразии. Американская стратегия «нового сдерживания» (neocontainment — термин геополитика Ф. Тюаля) направлена не против одной лишь России, а против всего славяно-православного мира. По мнению французского генерала П. М. Галлуа, именно этой доктрине следовали американцы, бомбя Белград и поощряя албано-боснийский исламский ирредентизм на Балканах. Галлуа подчеркивает, что в отношении резни в Алжире США хранят молчание, — это у сербов нет нефти (сноска 203 на с. 151).

Разыгрывать исламскую карту США помогает отсутствие у них колониального прошлого в Африке и на Ближнем Востоке. Американцы пользуются этим, преподнося себя в качестве защитников свободы и права народов на самоопределение.

Кроме внешнеполитических факторов, толкающих США на сближение с исламизмом, имеются и внутриполитические. В стране существуют исламские группы давления (Совет по американо-исламским отношениям и Мусульманский совет общественных дел). Хотя исламистские лобби не так сильны, как еврейское, их политико-электоральный вес постоянно растет, особенно с тех пор, как исламизм стал идеологией основной части мусульман-негров (партия «Нация ислама» Л. Фаррахана).

Одним из наиболее явных подтверждений постоянства происламистской стратегии США служит поддержка ими движения «Талибан» с 1994 г. и вплоть до американских ракетных ударов 20 августа 1998 г. В частности, эта поддержка была очень выгодна нефтяной корпорации «Unocal», планирующей построить нефте- и газопровод через Пакистан и Афганистан в Туркмению. Не случайно взятие талибами Кабула в сентябре 1996 г. госдепартамент назвал положительным фактом. Однако мир в Афганистане так и не установился, производство опия росло, и талибы дали убежище начавшему финансировать их бин Ладину. Похоже, что после американских ударов по афганским лагерям террористов США и талибы стали непримиримыми врагами.

«Нефтяная геополитика» издавна является приоритетным направлением англосаксонской стратегии на Востоке. Еще в 1901 г. Великобритания приобрела права на эксплуатацию почти всех нефтяных запасов Персии. В 1919–1920 гг. она получила мандат Лиги Наций на Ирак, где незадолго до этого были открыты крупные месторождения нефти. Между 1930 и 1938 гг. место Великобритании (и Франции) на Ближнем Востоке заняли США, установившие привилегированные отношения с бедуинскими династиями Аравийского полуострова и прежде всего с Саудовской Аравией. Заключенное с ними соглашение стало моделью, по которой в дальнейшем был создан американо-исламский союз на Ближнем и Среднем Востоке, в Каспийском регионе и Африке, актуальный и в настоящее время: в этом регионе сосредоточено 75% разведанных мировых запасов нефти (с. 163).

США всегда любой ценой стремились, чтобы нефтеносные страны зависели от их технической помощи, и отдавали приоритет отношениям с Америкой. На это согласна Саудовская Аравия, но не согласен Ирак, который занимает второе место в мире по объему разведанных запасов нефти (112 млрд. баррелей, 10% мировых запасов) (с. 172). Американцы наложили эмбарго на Ирак именно из-за несговорчивости его лидера в отношениях с нефтяными компаниями США. По окончании войны с Ираном С. Хусайн потребовал от США и ОПЕК повышения стоимости барреля нефти. Поскольку Ирак к тому же был врагом Израиля (обладая второй по численности армией в регионе после Турции), американцы решили поставить его на колени. Автор приравнивает результат эмбарго для Ирака с эффектом шести ядерных бомб, подобных той, что США сбросили на Хиросиму. Каждые полгода умирают 6-7 тыс. детей, а 30% детей моложе 5 лет недоедают (с. 174).

Американцы могут позволить себе вызывать ненависть на Ближнем Востоке, так как это не мешает им экспортировать свои технологии. В Вашингтоне сознают, что если в регионе и накапливается ненависть к Западу (например, за поддержку им Израиля), ее не станут выплескивать против самой сильной в экономическом и военном отношении державы. Козлом отпущения станут европейские государства и народы, на которые мусульмане и направят — не рискуя многим — свою антиамериканскую агрессивность (Суэцкий кризис показал, что США больше не дают европейцам защищать с оружием в руках свои интересы на Востоке).

Дель Валь согласен с выводом С. Хантингтона о том, что мы являемся свидетелями столкновения цивилизаций — западной и исламской. При этом США, нанося удары по Ираку (как в декабре 1998 г.), только ухудшают ситуацию, усиливая исламистский лагерь. Ирак США выбрали мишенью потому, что в арабо-мусульманском мире С. Хусайн — единственный руководитель (кроме президента Туниса Х. Бургибы), который реально попытался сделать из своей страны светское государство современного типа.

Поэтому европейцы, поддерживая в ООН и НАТО американские налеты на Ирак и Сербию, действуют вразрез с собственными интересами. Американо-исламский стратегический союз направлен именно против Европы.

Из-за своей географической удаленности и стратегической мощи США не рассматривают исламский мир как реальную опасность для своих интересов. Соседняя с ним Европа, напротив, весьма уязвима. «Неспособные к политическому объединению и к проведению реальной общей оборонительной политики (разделение, которое поддерживают сами Соединенные Штаты), европейские нации должны рассматривать возникновение геополитического исламистского пространства как серьезную угрозу, одновременно близкую и имеющую разнообразные формы. Угроза очень близка, так как исламская умма, обычное местонахождение которой — к югу и востоку от Европы, имеет тенденцию все больше распространяться посредством устойчивых гнойников, число которых растет в некоторых крупных столичных городах и регионах, в самом сердце Европы. На западе эти гнойники подпитываются неподконтрольной внеобщинной исламской иммиграцией (над чем «трудятся» меньшинства исламистских активистов), а на востоке — воссозданием европейских мусульманских государств (албанские анклавы Македонии и Косово, Босния, Санджак и Албания), связанных с исламскими государствами (Турцией, Ираном, Пакистаном, Саудовской Аравией, Брунеем, Малайзией)» (с. 182).

Отношение к возникновению мусульманских государств в Европе и к интеграции Турции в Европейский Союз акцентирует разногласия, и так существующие между различными европейскими государствами: если балканские православные государства (включая Грецию) выступают против создания «турецкого коридора», то другие видят в этом этап на пути к образованию евро-азиатской зоны свободной торговли. Эти «другие» не осознают исламской угрозы. Между тем угроза эта не только внешняя. США и их европейские сторонники — «атлантисты» используют исламизм с целью «размыть» европейские народы в политическом плане и в плане идентичности. Кроме того, это прямая угроза демократическим ценностям Европы, ее институтам и суверенитету (с. 184).

Помимо экономического и нефтяного аспектов у исламской стратегии США есть еще одна цель: как можно дольше сохранять православную и католико-протестантскую части Европы отъединенными друг от друга. Этот раскол оправдывает американское военное и политическое господство в Европе, инструментом которого служит НАТО. Отсюда — выгодность для американцев нестабильности на Балканах. Не случайно Пентагон помогал боснийским мусульманам. Например, в 1994–1996 гг. боснийцы в нарушение эмбарго на поставки вооружений, но с согласия американцев получили более 5 тыс. т военных материалов из Ирана (с. 185). По мнению П. — М. Галлуа, создание американцами исламского государства в христианском окружении напоминает создание в мусульманском окружении государства Израиль, ставшего причиной полустолетия войн. Постоянная нестабильность на Балканах оправдывает сохранение военного присутствия США в Европе (с. 266). Еще очевиднее происламистская стратегия Вашингтона проявилась в его почти безоговорочной поддержке албанских террористов Косово.

Следует четко осознать: по-настоящему единая, а не «брюссельская» Европа не возникнет до тех пор, пока европейцы не возьмут дело собственной обороны в свои руки, а будут нуждаться в США для урегулирования малейших конфликтов на своей территории.

По сути НАТО руководят из Вашингтона, европейцы бесправны в этой организации. Слабы позиции сторонников Маастрихтского и Амстердамского договоров, которые обвиняют их противников в измене идее независимой от США Европы. Правота скорее на стороне приверженцев «Европы родин». Строительство единой Европы рано или поздно потребует демонтажа НАТО, постепенной интеграции России и выработки общей политики безопасности и обороны, основанной на интересах самих европейцев. Эти интересы сильно расходятся с интересами американцев, а во многих отношениях и диаметрально противоположны им (с. 193). Только осознание народами всей Европы принадлежности к общему цивилизационному универсуму и создание «Великой Европы» (термин французского геополитика И. Лакоста) от Атлантики до Тихого океана (т. е. вместе с Россией) позволит европейцам пересмотреть свои отношения с США.

Дель Валь выступает за реабилитацию heartland'a и осуществление проекта немецкого геополитика К. Хаусхофера, направленного против англосаксонских держав-талассократий. Американцы систематически играют на противоречиях Берлина и Сараево с Парижем и Москвой — тогда как, по мнению автора, для успешной обороны Европы необходима «антигегемоническая ось» Париж — Берлин — Москва. Только это позволит Европе перестать быть американским протекторатом и внушить больше уважения мусульманскому миру. Следует отказаться от проповедуемой из Брюсселя идеологии федерализма свободной торговли и уделить внимание четырем стратегическим и геополитическим приоритетам: 1) выработать доктрину европейской обороны, определив исламизм и США как стратегические угрозы; 2) создать европейскую индустрию информации для противодействия американской пропаганде;

3) создать европейскую оборонную и аэрокосмическую промышленность;

4) сформировать европейскую армию (ее ядро уже существует — франко-немецкий «Еврокорпус») (с. 195-196).

Розыгрыш некоторыми западноевропейскими государствами исламистской карты не оправдан никакими интересами. Напротив, он является одним из следствий подчинения Европы внешнеполитическому курсу США. Такие страны, как Великобритания и Германия, поощряют исламистские движения, исходя исключительно из краткосрочных экономических интересов.

Нынешняя массовая иммиграция мусульман в Европу и пропаганда здесь исламизма представляют собой третью волну мусульманского вторжения. Сейчас, когда миллионам мусульман разрешается селиться в Европе, им представилась небывалая возможность ее «завоевания», чего им так и не удалось сделать посредством джихада. По наиболее достоверным оценкам, мусульман в Европе насчитывается около 15 млн. человек (с. 198). В планах исламистов мусульманские общины играют здесь двойную роль.

Во-первых, Европа служит «тыловой базой» для исламистов. Они стремятся реисламизировать европейские мусульманские общины, набрать из их среды полувоенные группы и бросить их на разжигание религиозных и политических революций в «реакционных» мусульманских странах (Марокко, Египте, Турции). Во-вторых, по замыслу исламистов, мусульманские общины Европы — зародыш будущего полностью исламизированного европейского общества. Как замечает Б. Льюис, третья попытка мусульманского вторжения в Европу успешнее двух предыдущих: капитал и рабочая сила преуспели там, где потерпело неудачу арабское, а затем османское оружие (с. 199).

Ислам — не просто религия. Современная светская мысль недооценивает исламскую идентичность, тогда как для мусульманина отречение от веры — не просто религиозный, а политико-юридический акт. Принадлежность к умме важнее для мусульманина, чем гражданство в том или ином государстве. Это недвусмысленно выразил один молодой англичанин, принявший ислам: «Я не англичанин-мусульманин, а мусульманин, живущий в Англии» (с. 206). Поэтому европейские государства не должны рассматривать обращение своих граждан в ислам как просто осуществление духовного выбора: встает реальная проблема суверенитета.

Учитывая рост влияния исламистов в европейских мусульманских общинах, дель Валь считает, что в обозримом будущем мусульмане откажутся от «безбожного» государственного образования и потребуют преподавателей-мусульман (в Великобритании уже существуют полностью исламские лицеи и колледжи). Дальнейший успех демографического и идеологического завоевания исламом Европы (которому способствует демографическое самоубийство европейцев) грозит привести к ее «ливанизации» или «балканизации». Этот процесс идет прежде всего в крупных городах: там возникли настоящие гетто, где на национальную полицию и администрацию все больше смотрят как на иностранные и «безбожные» структуры. Страны Европы могут пойти по стопам Великобритании, где уже имеются города, на 80-90% населенные мусульманами, причем в них с попустительства властей действует исламское законодательство (с. 218).

Исламистская деятельность в Европе во многом опирается на поддержку двух фундаменталистских государств — Саудовской Аравии и Пакистана, в то время как европейские правительства делают вид, что рассматривают их как дружественные и прозападные страны. Сауды учредили исламские культурные центры в Риме, Вене, Мадрасе, Брюсселе, Лондоне и Женеве и осуществляют контроль над ними с помощью Лиги исламского мира. Инструментом Пакистана служит Конгресс мусульманского мира, через который он финансирует исламские центры в Лондоне, Женеве и Германии. Важную роль в схожем с иезуитским «хамелеонском прозелитизме» исламистов играет их Европейский институт гуманитарных наук во французском городе Шато-Шинон (с 1992 г.).

«Пришло время, когда европейцам следовало бы прекратить смешивать свободу и уважение идентичности иммигрантов с попустительством демографическому, идеологическому, политическому и духовному завоеванию Европы. Ведь за законной защитой идентичности иммигрантов-мусульман скрывается стремление исламистов обратить Европу в ислам» (с. 242). Дель Валь обвиняет «политически корректных» руководителей стран Европы в пренебрежении интересами своих народов. Они забывают, что получили мандаты, чтобы гарантировать сохранение и безопасность наций, но сами ни за что не захотят жить в мусульманских городах-гетто типа Брэдфорда. Европейские правительства приносят судьбу своих народов в жертву на алтарь промышленного капитализма. Попустительство идущей уже 30 лет исламской колонизации Европы может в близком будущем вызвать здесь межэтнические и межрелигиозные столкновения.

Что касается исламистов, то они предпочитают не прилагать усилий для повышения уровня жизни своих народов и их просвещения: бедность и невежество гарантируют исламистам победу на выборах. Они противятся также ограничению рождаемости: демографический взрыв порождает миграцию в Европу, посредством которой исламисты надеются исламизировать ее.

Поэтому дель Валь принимает идею «столкновения цивилизаций» С. Хантингтона и предостерегает: именно этому способствует нынешняя иммиграционная политика европейских государств, завлекающая Европу в ловушку «религии прав человека» и мультикультурализма. Исламская цивилизация действительно обладает единством, несмотря на внутренние разногласия. П. — М. Галлуа подчеркивает, что исламский мир занимает определяющую стратегическую позицию на планете, географически разделив два из трех полюсов экономического развития (Европу и Азиатско-Тихоокеанский регион). Мощным фактором объединения мусульманских стран может стать наличие у них 75% энергетических ресурсов мира. ОПЕК — почти исламская организация: 11 из 12 ее членов — мусульманские страны.

Кроме геоэкономического у потенциального блока есть политикоидеологическое измерение. Общемусульманская идентичность ограничивает конфликты в исламском мире. Исламисты пользуются отсутствием его единства, чтобы приписать это исключительно проискам внешнего врага — Запада. Сейчас исламизм занял в «третьем мире» место левого национализма. Однако за антизападной революционной риторикой современный исламизм плохо скрывает собственные империалистические намерения: исламисты хотят бороться с Западом не во имя идентичности народов, а ради их исламизации.

Что касается военной мощи мусульманского мира, то технологии, позволяющей угрожать Европе в военном отношении, у них пока нет. Тем не менее есть вероятность, что в пределах 10-20 лет ядерная промышленность Ирана или Пакистана станет реальной угрозой для Европы.

Вот почему формирующийся исламский блок вполне способен стать для Запада и в первую очередь для Европы новой угрозой, заменив собой советскую. Одно из проявлений межцивилизационной напряженности — сербо-боснийский конфликт. Пытаясь закрепиться в мусульманских регионах бывшего СССР и на Балканах, в конфликт вмешались США — чего никогда не осмелились бы сделать прежде. Они финансируют восстановление инфраструктуры Боснии (более $ 135 млн. в 1997 г.) (с. 257). Вместе с Бонном Вашингтон защищает право мусульманского и хорватского населения Боснии на самоопределение, отказав в нем сербам. Демонизация сербов — плод кампании дезинформации и не выдерживает критики. Однако новое боснийское государство вряд ли будет настолько европейским, как утверждает западная пресса. В стране идет исламизация общества, включая армию. Впрочем, американцев это не волнует. Их цель — любым способом утвердиться в Боснии в военном плане. Расположение мусульман они, в частности, стремятся «купить» организацией суда в Гааге над «военными преступниками», 90% которых оказываются сербами.

Непосредственную выгоду от исламофильской геополитики США получает их привилегированный стратегический союзник в НАТО Турция. На Балканах происходит воссоздание транснационального тюркоисламского организма — прямого наследника Османской империи. Геополитические ирредентистские амбиции этого организма серьезно угрожают интересам европейских наций. Анализ содержания турецких СМИ позволяет понять, что стремящаяся в ЕС Турция вовсе не прозападная и еще менее — проевропейская страна. Геополитики Турции открыто пишут о ее вхождении в ЕС как о пути к исламизации Европы. В самой Турции идет реисламизация общества, лучший показатель которой — успех на парламентских выборах 1995 г. исламистской партии «Фасилет», набравшей 21% голосов. Поэтому, даже несмотря на антиисламистский военный переворот 1997 г., «светский и кемалистский» характер Турции относителен. Посредством автоматически предоставляемого двойного гражданства 70 млн. турков скоро станут 200 млн. — когда к ним присоединятся тюркоязычные народы бывшего СССР (с. 271). Анкара стремится сделать новые независимые государства Средней Азии своими привилегированными партнерами.

Развитие пантюркизма прямо направлено в первую очередь против славянско-православных народов. В России с населением в 150 млн. человек мусульман насчитывается 22,5 млн. человек (15% населения) (с. 278). Поэтому для этой страны исламизм может стать не только внешним, но и внутренним врагом. Исламисты могут активизировать антирусский национализм в двух главных мусульманских очагах страны — Дагестане и Татарстане. Даже в советский период мусульмане (за исключением татар) оказались неподатливыми к насаждаемой коммунизмом лаицизации повседневной жизни. Возникновение в 90‑е годы тысяч мечетей в СНГ — всего лишь выход наружу той реальности, которая в советское время и не исчезала. По близким к ЦРУ источникам, в 1999 г. на территории бывшего СССР функционировали более 50 500 мечетей (и только 18 250 приходов Русской православной церкви!) (с. 278). Радикальный ислам уже стал идеологией чеченских и таджикских боевиков.

По вопросу об отношении к исламизму в России существует две школы. «Евразийская школа» считает русских отличным от европейцев и азиатов народом, но его врагами называет первых, Запад. По мнению неоевразийца А. Дугина, фундаменталистский ислам с его антиматериализмом и отказом от ростовщичества — геополитический союзник России против США с их либеральной, антирелигиозной и антитрадиционной системой. Не случайно евразийцев поддерживает Партия исламского возрождения. Однако «евразийцы» остаются в меньшинстве и дискредитированы, будучи в глазах русских националистов «пятой колонной» «исламского империализма».

Антимусульманское течение включает большинство российских политических партий. Предметом все большей обеспокоенности для российской общественности является не только движение в Средней Азии за реисламизацию, но и демографический кризис в самой России, который делает ее объектом мусульманской экспансии. В бывшем СССР рост тюркского населения в 8-10 раз превышает рост славянского (с. 281).

«Перед лицом исламского блока европейский Старый континент оказался бы в уязвимой позиции, будучи окруженным с запада и востока мусульманскими странами с сильной социальной напряженностью и имея в своих недрах многочисленные мусульманские общины, живущие здесь уже в течение жизни нескольких поколений (Западная Европа) и даже веками (Восточная Европа)» (с. 284-285). Поощряют формирование этого блока США.

Европейцы должны понять, подчеркивает дель Валь, что и по экономической, и по геополитической причинам интересы США расходятся с интересами их западноевропейских союзников по НАТО. Америка всегда старалась занять их место на международной арене. С конца Второй мировой войны Вашингтон поощрял антиколониалистские движения во владениях Франции, Великобритании, Нидерландов, Португалии и Бельгии. ООН при этом служит инструментом легитимации американского неоколониализма. «Даже если кажется, что исламистская военная машина ЦРУ и Разведывательного управления Министерства обороны (РУМО) разворачивается против Вашингтона, Белый дом продолжает делать ставку на успех исламизма. Он уверен, что будущие исламистские режимы предпочтут иметь дело с ним, нежели с европейскими державами, колониальное прошлое которых еще представляет собой фактор напряженности, если не casus belli» (с. 289).

По словам адмирала Лакоста, США объявили Европе и экономическую войну. Именно по ее интересам бьют наложенный на Ливию, Иран и Кубу режим санкций, постоянное нарушение американцами принципов свободной конкуренции (например, путем финансовой помощи «Боингу»). Осуждая европейский «протекционизм», они по сути прибегают к нему же: выделяемая ими своим фермерам субсидия в два раза больше, чем в Европе.

Помимо экономической, между Америкой и Европой идет культурная война, которую американцы, похоже, уже выиграли. С 1945 г. импорт американской культурной продукции в Европу не облагается квотами. В результате, например, в 1985–1995 гг. 56-76% фильмов, показанных в кинотеатрах стран ЕС, были американскими. Сами США терпят у себя не более 1-3% европейских фильмов (с. 292).

Наконец, ведется информационная война. Ставкой для США в ней является контроль над мировой системой коммуникаций. Основную роль в данной войне играет телевидение. CNN стал крупнейшим в мире каналом, который смотрят более 80 млн. семей в 142 странах. В целом крупнейшие американские газеты, периодические издания, телевизионные сети и агентства печати прямо или косвенно контролируют 90% мировой информации (с. 294). Это позволяет США моделировать образ мыслей миллиардов людей. И это — прямая и явная угроза.

Не меньшую угрозу для Европы представляет мусульманский мир. Европейцам не следует преуменьшать исходящую от него экономическую угрозу. Неверно думать, что ислам несовместим с капитализмом. Ислам возник у торгового народа. Что касается главного аргумента исламофилов — запрета исламом ростовщичества (риба), — то в реальности запрет никогда строго не соблюдался (как и в средневековой Европе). На практике ростовщичество было широко распространено в мусульманском мире — под прикрытием разного рода юридических уверток. Когда речь заходит об экономике, «ислам опять же намного гибче, чем предполагают на Западе, — если под сомнение не ставится исламская философско-политическая система. За исключением импорта культурных товаров, признанных декадентскими и антиисламскими, содержащихся в современной музыке (рок, рэп и т. д.), а также в многочисленных западных передачах, торговый обмен с Западом и Америкой вполне приемлем для ортодоксальных и исламистски настроенных мусульман, которые гораздо в большей степени капиталисты и либералы в экономическом плане, чем их баасистские и светские политические враги» (с. 297).

Американцы поощряют экспансию исламизма в мире главным образом по экономическим причинам — с целью увеличения своего влияния за счет всех других акторов, начиная с европейских государств. Если подойти к исламизму с социологической точки зрения, то в лишенной культурных корней и мультикультурной Европе он может стать реальным ответом на аномию и аккультурацию. Подрывает эти корни американская коммерческая субкультура, которую никогда не анализировали с точки зрения обороны и геостратегии, — как будто Сунь-цзы написал свой трактат впустую. «Под предлогом того, что дядя Сэм освободил нас в 1944 г. от немецкого ига, практически никто в Европе не осмеливается разоблачить глубоко подрывную и насильственную природу наводнения Старого континента американскими "культурными продуктами". Европейская культура просто находится под угрозой исчезновения. Она, в самом деле, постепенно слабеет под грубые исступленные афроамериканские ритмы, звучащие по радио и в местах культурной смерти, которыми являются дискотеки. Она пассивно терпит "промывание мозгов", которое осуществляют телевизионные сериалы, произведенные за Атлантикой и продаваемые в Европе по низкой цене, чтобы устранить всякую конкуренцию. Наконец, она чахнет под воздействием разных "лекарств", которые ей прописывают WASP (Белые англосаксонские протестанты. — Реф.) с начала века: от сект — протестантских, производных от них или других ("Свидетели Иеговы", "Церковь сайентологии", "Мормоны") и до "кока-колы", включая "поп-музыку", сладкие гамбургеры и сигареты "Мальборо"» (с. 302). В основе всех этих явлений — почти наркотическая зависимость, «букет» потребительских привычек, тем более соблазнительных и гибельных, что их распространяют именем и под видом духа свободы и развития личности.

Следует, однако, различать «американскость» и «американизацию». Под первым автор понимает «быть американцем», т. е. принадлежать к WASP, которые составляют большинство населения США и, в частности, их элиту. Термином «культурная американизация» автор обозначает процесс распространения по миру гедонистической субкультуры, берущей начало в негритянских кварталах крупных городов США. Американских сельских жителей и пуританские элиты -WASP — она в основном не затрагивает. Однако американские компании коммерциализировали эту лжекультуру на планетарном уровне, преследуя цель торгового и стратегически-идеологического завоевания мира. В результате американизации возникает планетарное сообщество, лишенное четких границ. Это делает его сравнимым во многих отношения с мусульманской уммой. Американский политолог Б. Р. Барбер назвал эту «англосаксонскую умму» «цивилизацией McWorld».

Дель Валь считает даже, что США воспринимают Европу как живой укор себе за «измену» в прошлом своим корням. Поэтому стратегия Америки направлена на то, чтобы заставить Европу «исчезнуть в пещерах англосаксонского космополитизма». Согласно американскому пониманию человечества, все, что не принадлежит к Новому Свету, — плохо, несправедливо, богохульно, архаично, политически некорректно и неэгалитарно. Израильский историк Я. Л. Тальмон назвал американскую систему «тоталитарной демократией».