Мусульманские страны на пороге XXI в. Власть и насилие

К. А. Фурсов

Бризар Ж.-Ш., Даскье Г.

Бин Ладин: запрещенная правда

Ж.-Ш. Бризар — бывший советник конгрессмена и сенатора США, отвечал за экономическую разведку одной транснациональной корпорации; сейчас — руководитель общества финансовых расследований. Г. Даскье — журналист, специализирующийся по геополитике и экономической разведке, главный редактор «Intelligence Online». Главный предмет их книги — финансовый фундамент террористической деятельности Усамы бин Ладина.

В 1994–1998 гг. США демонстрировали относительную благосклонность по отношению к афганскому режиму «Талибана». Они были заинтересованы в установлении в Афганистане сильной власти, контролирующей всю страну: Афганистан — ключ к энергетическим ресурсам Средней Азии. Интересы США совпали в Афганистане с интересами Пакистана и Саудовской Аравии. Для Пакистана в его противостоянии Индии необходим прочный тыл — дружественный Афганистан, управляемый «Талибаном». Это движение находилось под контролем Межведомственной разведки (МВР) Пакистана. Сауды добиваются расширения своего влияния посредством распространения ваххабизма, к которому близки взгляды талибов. К тому же и США, и Пакистан, и Сауды стремились не допустить превращения Афганистана в зону влияния Ирана.

В 1995 г. американская корпорация «Unocal» и саудовская «Delta Oil» договорились с президентом Туркменистана С. Ниязовым об экспорте из страны газа на сумму $ 8 млрд. и о строительстве для этого газопровода через Афганистан. «Начиная с этого периода, поддержка "Талибана" имеет не только геостратегический смысл, но и стала экономическим приоритетом» (с. 45). Именно тогда саудовские секретные службы начали обильное финансирование «Талибана». В 1996 г. Афганистан посетила помощник госсекретаря Р. Рэфел, фактически заявившая о поддержке США движения «Талибан». В самих США созданием благоприятного образа афганских фундаменталистов занимались два наиболее влиятельных исследовательских института в сфере внешней политики — Совет по международным отношениям и корпорация «Рэнд».

К 1997 г. казалось, что цель близка: талибы контролировали 90% Афганистана. Однако именно в 1997 г. отношения «Талибана» с США (и со всем миром) резко ухудшились. Талибы стали насаждать жесткие исламские порядки, и у них нашел убежище У. бин Ладин — один из руководителей суннитских фундаменталистов из Саудовской Аравии, которые еще за два года до этого объявили США своим главным врагом.

«Эволюция режима "Талибана" и дружба, которую он укрепляет с этими новыми врагами Америки, приходили во все большее противоречие с надеждами нефтяных компаний, департамента торговли и дипломатов» (с. 54). 7 августа 1998 г. у посольств США в Найроби и Дар-эс-Саламе прогремели взрывы, организованные бин Ладином. В ответ американцы выпустили 75 ракет по областям Хоста и Джалалабада, где находились тренировочные лагеря его организации «Аль-Каида», а также по фармацевтическому заводу в Судане (подозревали, что исламисты производят там химическое оружие). Лидер «Талибана» мулла М. Умар осудил удары. Тогда США разорвали отношения с талибами, а фирме «Unocal» пришлось свернуть свою деятельность в Афганистане.

Тем не менее ставки были слишком высоки, чтобы выходить из игры. Поэтому в 1999 г. Государственный департамент возобновил попытки договориться с «Талибаном», но до 2001 г. (до теракта в Нью-Йорке) так ничего конкретного и не добился.

По-иному сложились отношения США с Саудовской Аравией. «История королевства Саудовская Аравия — восточная версия союза сабли и кропила. На этом полуострове, ограниченном с запада Красным морем, а с востока — Персидским заливом, религия всегда играла решающую роль» (с. 83). Именно здесь в VII в. родился ислам. В XVIII в. эта территория попала под власть династии Саудов. К 1745 г. изгнанный из своего оазиса по причине критики мусульман за отступление от строгого следования Корану проповедник Мухаммад бин Абд-уль-Ваххаб нашел убежище в оазисе Дирия, где правил Мухаммад бин Сауд. «Религиозный деятель Ваххаб и воин Сауд, который даст стране свое имя, заключили священный союз, чтобы распространять дело Бога и наставлять верующих на его путь. С самого начала вера и власть оказались тесно связаны» (с. 85-86).

Под лозунгом очищения ислама бин Сауд за 40 лет завоевал весь Неджд, а его преемники вышли за его пределы. Однако две первые попытки объединения Аравии имели кратковременный успех. Современная Саудовская Аравия возникла благодаря потрясениям Первой мировой войны. В 1932 г. потомок М. бин Сауда Абд-уль-Азиз провозгласил свою власть во всем Неджде и Хиджазе. Роль конституции в новом государстве стал играть Коран. Монарх обладает безраздельной властью, а значительную роль при новом режиме играют алимы во главе с потомками Абд-уль-Ваххаба.

Первая нефтяная концессия в Аравии была предоставлена еще в 1923 г. британскому «Eastern and General Syndicate». Однако поскольку в то время в стране еще не обнаружили ни литра нефти, синдикат продали американской «Standard Oil Company of California» (нынешняя «Chevron») — сроком на 60 лет, с арендной платой в $ 50 тыс. в год. К 1946 г. филиал компании в Саудовской Аравии назывался «Arabian and American Oil Company» («Aramco»), и долю в ее капитале имели «Texaco», «Standard Oil Company of New Jersey» (нынешняя «Exxon») и «Socony‑Vacuum» (нынешняя «Mobil»).

С самого начала добычи нефти (с 1938 г.) председатель «Aramco» фактически являлся послом США в Саудовской Аравии, а компания взяла на себя роль технического модернизатора страны. В Дахране появилась военная база США, и американцы стали привилегированными партнерами саудовского монарха. С 50‑х годов Саудовская Аравия заняла свое место в международном сообществе в условиях необычайного нефтяного бума.

«Aramco» контролирует более 95% саудовской нефти, а ее добыча постоянно растет (547 тыс. баррелей в день в 1950 г., 1 млн. — в 1980 г.) и дает 75% доходов страны ($ 56 млн. в 1950 г., $ 102 млрд. в 1980 г.) (с. 99). Такая зависимость от США сделала Саудов осторожными во внешней политике. И все же в нефтяном эмбарго 1973 г. роль Саудовской Аравии была решающей — как и ее роль в ОПЕК. В 1988 г. американские компании вышли из «Aramco», и она стала называться «Saudi Aramco» (ныне — крупнейшая в мире нефтяная корпорация). Однако это вовсе не было концом экономического империализма США в Персидском заливе: многие члены ее правления — американцы.

«Однако зло уже совершилось. Уже давно в королевстве песков что-то подгнило. Переход от верблюда бедуина к сияющему "Мерседес‑600" эмира не произошел безболезненно для страны» (с. 101). Сверхбыстрая модернизация общества не могла не породить недовольство традиционалистов. Оно выплеснулось наружу, в частности, в 1979 г. в виде захвата мечети в Мекке. В 1991 г. Сауды поддержали США в их войне против Ирака, и чувства многих мусульман были оскорблены, когда они воочию увидели степень зависимости своей страны от США. Одновременно начались экономические трудности. Последние были в немалой степени связаны с тем, что члены правящего дома безвозмездно черпали из казны для собственных нужд. К тому же они сохраняют за собой ключевые государственные посты, далеко не всегда обладая компетентностью. В 1995 и 1996 гг. в стране произошли антиамериканские теракты.

«Королевская семья продолжает исполнять свой шпагат, по-прежнему оставаясь слабой перед лицом Соединенных Штатов, но в то же время демонстрируя относительную благосклонность к определенным интегристским движениям, таким как "Талибан", которые проповедуют близкую к идеалу ваххабизма религиозную практику» (с. 105).

Понять роль Саудовской Аравии в экспансии радикальной формы исламизма позволяют три фактора: религиозный прозелитизм, банковская система как инструмент, дающий королевству возможность реализовать свои религиозные амбиции, и нефть как оружие устрашения Запада. Афганский конфликт был катализатором развития этих факторов и стоящих за ними интересов, позволивших расчистить путь радикальному исламу. Еще с 70‑х годов Саудовская Аравия поддерживала исламистские суннитские движения, защищая свои нефтяные интересы, реагируя на подъем арабского национализма и вступив в противостояние с революционным Ираном. Неудивительно, что едва ли не все исламистские организации мира финансируются Саудовской Аравией напрямую либо посредством контролируемых ею исламских международных институтов — Организации исламской конференции (создана в 1970 г.), Лиги исламского мира (с 1962 г.) и особенно саудовских холдингов и банков.

«Будучи прекрасно интегрированной в капиталистическую систему», Саудовская Аравия «использует все ее пружины, причем настолько умело, что отныне ее капиталы стали необходимыми для нормального функционирования мировой экономики. Представляя собой энергетический резерв первостепенной важности, саудовское королевство в своей прозелитической деятельности пользуется покровительством нынешней сверхдержавы — Соединенных Штатов. Таким образом, маловероятно, что в кратко- или среднесрочной перспективе будет поставлен предел распространению исламского фундаментализма, который является опорой групп, выступающих за крайние формы насилия, — таких как "Хамас" в Палестине, "Талибан" в Афганистане или ВИГ ("Вооруженные исламские группы". — Реф.) в Алжире» (с. 111).

Усаму бин Ладина в некоторой степени сформировала именно данная политика. В 1978 г. по инициативе главы саудовских разведывательных служб принца Турки он создал организацию «Исламский легион» с целью экспорта воинствующего ислама в Афганистан. В этот период Саудовская Аравия снабжала бин Ладина средствами для его антисоветской деятельности. Что бы ни утверждали ее представители, эти связи сохранялись до совсем недавнего времени — несмотря на изгнание бин Ладина и приписанные ему многочисленные теракты.

Для финансирования воинствующего исламизма Саудовская Аравия создала обширную сеть исламских организаций, формальной целью которой являются благотворительность и взаимопомощь. На самом деле многие из них представляют собой центры вербовки или финансирования деятельности бин Ладина. Важнейшими являются Организация международной исламской помощи и Международная исламская организация помощи (создана в 1978 г.).

Неудивительно, что между Саудами и бин Ладином существует взаимная терпимость. Поэтому Сауды не сотрудничали с США в расследовании антиамериканских взрывов в своей стране и отказались предоставить свою территорию для американских войск во время ударов по Афганистану. Власти стремились не провоцировать исламских радикалов, а бин Ладин (несмотря на резкую критику им властей) — не ставить Саудовскую Аравию в неудобное положение, навлекая на нее гнев США. «Охотно говорят о "государственном терроризме" применительно к Ливии или Ирану. Саудовской Аравии в черных списках нет. Существует простое и достаточное основание для этого: она — незаменимый игрок на мировой нефтяной сцене. Если бы у нее не было нефти и финансов, она, вероятно, занимала бы в черном списке видное место…

Мы (Запад. — Реф.) долго закрывали глаза на эту ситуацию, чтобы лучше обеспечивать безопасность саудовского союзника. Тем самым мы позволили развиться росткам фундаментализма, вышедшего из-под контроля, и отказались от какого бы то ни было давления на державу, которая и сегодня защищает то, что невозможно защищать, и позволяет этому существовать в политическом, материальном и финансовом отношениях» (с. 130-131).

Усама — не единственный представитель семьи бин Ладинов, разделяющий радикальные исламистские взгляды. Его брат Махрус в 70‑е годы прошел схожим с ним путем. Он сблизился с сирийской исламистской организацией «Братья-мусульмане» и в 1979 г. при подготовке захвата экстремистами мекканской мечети предоставил им грузовики для транспортировки оружия и, по-видимому, план мечети. Все участники этой операции были обезглавлены — кроме Махруса, которого отпустили. Это произошло благодаря привилегированному положению, которым пользуется семья бин Ладинов в стране.

Основателем экономической империи бин Ладинов был уроженец Йемена Мухаммад Авад, создавший в 1931 г. «Saudi BinLadin group» (SBG). Благодаря тесным связям с Саудами эта корпорация быстро стала одной из главных фирм в Саудовской Аравии. О весе бин Ладинов в стране позволяет судить тот факт, что в течение многих лет они были единственными подрядчиками по ремонту святых мест в Мекке и Медине.

В обмен на благосклонность династии семья оказывает ей ценные услуги, например, обучает ее представителей началам финансового и торгового дела. Уже тридцать лет корпорация диверсифицирует свою деятельность, превратившись в конгломерат фирм. Кроме строительства SBG занимается инженерным делом, недвижимостью, оптовой торговлей, телекоммуникациями и образованием. Благодаря мощи SBG партнерские отношения с ней установили многие многонациональные компании. В прошлом в сфере строительства имело место сотрудничество одного из братьев Усамы и Дж. Буша-младшего.

Экономическое могущество SBG возросло с приходом в ее руководство сыновей основателя компании. В 1972–1988 гг. бразды правления империей находились в руках старшего сына Салима, который, по слухам, продавал оружие Ирану и афганским муджахидам. После его гибели в авиакатастрофе дела реально решают три других брата — Хасан, Яслам и Яхья. «Интересы бин Ладинов настолько прочно связаны с интересами королевства, что поддержка семьи, которой прямо или косвенно пользовался Усама бин Ладин, могла существовать исключительно с благословения или как минимум при дружественном нейтралитете саудовского режима… Верность семье в королевстве означала также активное внесение вклада в осуществление его самых темных замыслов» (с. 155).

SBG включает большое количество подразделений и филиалов. Ее главные холдинги ведут дела в Саудовской Аравии, Египте, Иордании, Ливане, ОАЭ, Малайзии, Сингапуре, Великобритании, Франции, Германии, Испании, Швейцарии, Канаде. Эти фирмы часто трудно идентифицировать из-за множества компаний-ширм, однако их связи свидетельствуют об их близости к разнообразным мошенническим сетям.

Что касается других финансовых организаций, причастных к террористической деятельности У. бин Ладина, то, по данным ЦРУ, это следующие: суданские «ash-Shamal Islamic Bank», «Gum Arabic Company Ltd» и «ash-Shifa», а также «Dubai Islamic Bank». С бин Ладином связан также ряд крупных торговцев оружием и нефтью — Г. Фараун, М. Абд-ун-Нур, С. Искандер и др.

Особую роль играет шурин бин Ладина — глава одной из самых влиятельных саудовских семей, «банкир террора» Халид бин Махфуз (род. в 1928 г.). В 1989 г. малик Фахд назначил Х. бин Махфуза членом высшего совета «Aramco». К концу ХХ в. семья бин Махфузов стала одной из богатейших в мире ($ 2,4 млрд. в 1999 г.) (с. 187). Их империя раскинулась по всему миру, а сферы ее деятельности включают банковское дело, земледелие, фармацевтику, производство телефонов и др.

Опираясь на три своих главных холдинга в Джидде — «National Commercial Bank» (NCB), «Nimir Petroleum Ltd» и «Saudi Economic and Development Company Ltd», бин Махфузы занимают ведущие позиции примерно в семидесяти странах по всему миру. В сферу нефтяных интересов бин Махфуза входят все основные зоны нефтедобычи — от Омана до Казахстана, и даже Венесуэла. В 1994 г. «Nimir Petroleum» присоединился к «Unocal» и «Delta Oil» в их попытках проникнуть на туркменский рынок энергосырья путем строительства трубопроводов через Афганистан. Бин Махфузу удалось завязать деловые связи и в США. Управляющий одного из филиалов NCB пакистанец С. М. Баарма является членом правления американской «Carlyle Groupe». В руководстве этого инвестиционного фонда немало людей из окружения президентов Бушей — и старшего и младшего. Наконец, Х. бин Махфуз был исполнительным директором «Bank of Credit and Commerce International» (BCCI), 20% капитала которого принадлежало его семье.

Эта организация находится в сердце финансовой системы, созданной спонсорами бин Ладина. Она была основана в 1972 г. пакистанцем А. Х. Абеди при поддержке и участии властей ОАЭ. Нефтяной кризис весьма способствовал развитию банка, и в 1988 г. у него насчитывалось 400 отделений в 73 странах. «Однако с самого начала BCCI предпочитает необычные способы финансирования, такие как займы без реальной гарантии взамен платежей по капиталу, согласно приему loan back. Таким образом, основную выгоду от займов получали сами акционеры.» (с. 194). BCCI занимался мошенническими операциями. Были выявлены связи банка с колумбийскими и панамскими наркодельцами, диктатором М. Норьегой и такими известными торговцами оружием, как Абу Ни-даль, С. Наджм-уд-дин, А. Хашоги. Банк финансировал работы по созданию пакистанского ядерного оружия.

Основные прибыли получали семья пакистанских судовладельцев Гокаль, Г. Фараун, Х. бин Махфуз, бывший глава саудовской разведки К. Адхам. До 1990 г. вся эта деятельность банка оставалась безнаказанной благодаря его регистрации в странах, в которых закрывают глаза на капиталы сомнительного происхождения (один из холдингов банка был зарегистрирован в Люксембурге, а другой — на островах Кайман). В результате BCCI недосчиталась $ 5-10 млрд. В 1991 г. власти США, Великобритании, Франции, Испании, Швейцарии и Люксембурга осуществили ликвидацию банка. Окружной прокурор Нью-Йорка обвинил его руководство в мошенничестве, и банк обязали выплатить $ 550 млн. штрафа (с. 201).

В 1999 г. американцы выявили факт трансфертов огромных средств NCB благотворительным организациям, близким к бин Ладину. Поэтому, чтобы репутация NCB не испортилась окончательно, в 2000 г. Сауды сместили бин Махфуза с поста главы банка и поместили его под надзор (в больницу в Таифе).

«Переплетение» связей семьи бин Махфузов и различных участников скандала с BCCI, с одной стороны, и сетей Усамы бин Ладина — с другой, служит доказательством пористости саудовской сферы финансов. Халид бин Махфуз воплощает банковскую жизнеспособность и мощь Саудовской Аравии. Источник его финансов мощи — непосредственно его государь, который в то же время является его лучшим клиентом. В этом королевстве с тысячью граней его роль заключалась в соучастии (в деятельности бин Ладина. — Реф.), тогда как королевская семья годами попустительствовала ему, если не была с ним в сговоре» (с. 225).

Теперь бин Ладин стал террористом, и от него надо отречься. Соответственно Халид бин Махфуз временно стал для Саудовской Аравии удобным орудием, с помощью которого она пыталась разрешить собственные противоречия, связанные с бин Ладином.

11 сентября 2001 г. бин Ладин положил конец длинной череде недоразумений и противоестественных союзов (которые тем не менее устраивали приверженцев радикального ислама). «Однако вопреки частым утверждениям некоторых лиц, цель которых — обезопасить нефтяные монархии, столь щедрые по отношению к своим должникам, Усама бин Ладин не обнаруживает черты террористического главаря-экстремиста, который ослеплен фанатизмом, обуявшим его еще во время антисоветской войны. Этот сын из хорошей семьи довольствуется тем, что следует за судьбой своей страны и сражается оружием, которое вложили ему в руки мы сами» (с. 228). Речь идет о подрывной деятельности, партизанской войне и пропаганде.

Авторы убеждены, что рано или поздно Запад прозреет, и начнется процесс над террористами, их спонсорами и, возможно, государствами, предоставляющими им убежище и поддержку. «Менее вероятен процесс, который необходимо провести над теми, кто их вдохновляет и финансирует, — делом, негласно или из корысти» (с. 228).

К. А. Фурсов

Талибы, наркоторговля и борьба за власть в афганистане в 1989-2002 гг.

После вывода советских войск из Афганистана в 1989 г. и падения просоветского режима Наджибуллы в 1992 г., констатирует К. Матин-уд-дин (генерал-лейтенант армии Пакистана в отставке), война в стране — вопреки ожиданиям и надеждам многих — не закончилась. Благодаря тому, что во время антисоветского джихада этнические меньшинства Афганистана, прежде всего таджики, узбеки и хазарейцы, получили массовый доступ к оружию и военной технике, они впервые в афганской истории обрели возможность требовать своей доли в управлении страной (ранее они были исключены из этого процесса пуштунами, составляющими 43% населения) (1, с. 27). Попытки премьер-министра Пакистана М. Н. Шарифа примирить стороны успеха не имели, и джихад перерос в гражданскую войну, причем воевали друг с другом не только меньшинства, но и различные пуштунские группировки.

Установившие контроль над Кабулом глава таджикской партии «Джамиат-и-Ислами» Б. Раббани и генерал А. Ш. Масуд увязли в вооруженном конфликте с главой сильнейшей из пуштунских группировок «Хизб-и Ислами» Г. Хикматьяром. Раббани в качестве президента поддерживали только таджики, и власть Кабула над страной оставалась номинальной. Шесть северных провинций Афганистана со значительной долей узбекского населения контролировал узбекский генерал А. Дустум. В Бамиане власть принадлежала группировке хазарейцев-шиитов «Хизб-э Вахдат», в Герате — союзнику Раббани М. Исмаилхану, а на пуштунском юге и востоке страны — в основном пуштунским полевым командирам и племенным вождям. К 1992 г. население Афганистана устало от бесконечной гражданской войны и жизни на грани голода. Популярность муджахидов падала: они не только не смогли восстановить мир в опустошенной войной стране, но и занялись вымогательствами и грабежом. Произошел экономический крах. Афганистан стал «несостоявшимся государством» (failed state), подобно Сомали, Руанде и Бурунди. Почти все государства игнорировали режим Раббани. В 1992–1994 гг. война унесла 45 тыс. жизней (1, с. 10). Однако в 1994 г. на сцену вышел совершенно новый участник — исламское движение «Талибан».

Движение «Талибан» возникло в мусульманских учебных заведениях на западе Пакистана. В некоторых из них формировались «религиозные группы, весьма жестко требовавшие проведения в жизнь того, что они считали истинными исламскими ценностями. Их догматический подход и нетерпимость к другим точкам зрения часто порождали фанатиков, которых набирали для осуществления операций за пределами страны» (1, с. 13). Толчок развитию мусульманского образования в Пакистане, финансировавшегося Пакистаном, Саудовской Аравией, Кувейтом и другими мусульманскими странами с консервативным режимом, дал генерал М. Зия-уль-Хак.

Талибам не понадобилось больших усилий, чтобы получить поддержку афганского населения: своей целью они провозгласили восстановление мира (тем более что талибы в основном пуштуны и сунниты, как и большинство населения). Лидером их движения стал ветеран джихада пуштун мулла М. Умар. В сентябре 1994 г. он собрал первые пять десятков талибов и получил оружие и транспортные средства от одного из полевых командиров. Задачами нового движения были названы: освобождение страны от власти соперничающих группировок, их разоружение (если потребуется — силой) и обеспечение соблюдения в стране законов ислама (1, с. 26).

Талибы сумели добиться популярности благодаря преданности своему делу, нестяжательству и быстрому способу отправления правосудия. К тому же они избегали кровопролития. Неудивительно, что до подхода к Кабулу талибы брали населенные пункты практически без боя. Рост поддержки населения позволил «Талибану» значительно увеличить свою армию (до 50 тыс. человек в 1997 г.) (2, с. 54). Мало кто считает, что учившиеся в Кветте афганские студенты смогли сами организовать такое мощное движение, как «Талибан». Высказывались предположения, что талибам помогли пакистанская Межведомственная разведка, саудовское МВД и США. Напротив, автор настаивает, что убедительных доказательств такой помощи нет: хотя студенты сами не были способны организовать мощную армию, им помогли в этом только афганцы — бывшие муджахиды и военные-коммунисты.

Судя по чрезвычайно жесткому толкованию шариата талибами, их можно назвать экстремистами. Женщинам было запрещено получать образование и работать. Под страхом тюремного заключения при выходе на улицу они должны были надевать длинное покрывало, и их должен был сопровождать кто-то из родственников-мужчин. Мужчинам под страхом телесных наказаний и тюремного заключения было предписано носить длинные бороды и (вне дома) тюрбаны. Врачей заставляли отрубать ворам кисти рук и ступни. Практиковались публичные казни убийц, часто осуществляемые родственниками убитых. Был наложен запрет на любые изображения, музыку и песни. Общая молитва стала обязательной, неучастие в ней каралось арестом.

Поскольку приоритетом для «Талибана» считалось восстановление мира, они не занимались и не смогли ни оживить разрушенную в результате двадцатилетней войны экономику, ни восстановить государственную структуру управления. Поэтому даже в мае 1997 г. по сути функционировал лишь руководящий орган движения — кандагарская шура (совет министров) во главе с муллой Умаром.

Главным источником доходов талибов являлась контрабанда различных товаров из ОАЭ в Пакистан, приносившая им огромную прибыль. Например, купленный за 22 тыс. рупий в Дубаи автомобиль продавался в Пакистане за 600 тыс. рупий (1, с. 56).

Немалый доход им приносила и наркоторговля, расцветшая еще во время джихада. Хотя формально «Талибан» запретил ее, запрет строго не соблюдался: выращивание мака — единственный источник средств существования значительной части населения, и талибы рисковали потерять его поддержку. К тому же продажу опия они облагали налогом в 15-30%, что приносило им годовой доход в $ 15 млн. (при общей сумме бюджетных поступлений в $ 80 млн.). Поэтому «Талибан» не выполнял условий соглашения с ООН по ликвидации маковых полей и наказанию наркоторговцев (1, с. 66). Афганистан в наши дни превратился в одну из двух крупнейших областей нелегального производства опиума в мире. При талибах опиум производился в 10 из 32 провинций страны — 2,22,3 тыс. т в год (40% мирового нелегального производства). По оценке ООН, в 1997 г. на подконтрольной «Талибану» территории производили 96% афганского опиума; 4% - территории, контролируемые Раббани и Дустумом (1, с. 118).

Когда в октябре 2002 г. США и Великобритания начали войну против «Талибана», своей целью они объявили ликвидацию не только рассадника терроризма, но и очага производства наркотиков. Именно это последнее и не было выполнено. В немалой степени это связано с попытками Запада договориться с талибами до террористических актов 11 сентября 2001 г. Многонациональные энергетические компании были заинтересованы в проведении нефте- и газопроводов из Туркмении в Пакистан через Афганистан. Однако образ режима «Талибана» в глазах Запада сильно портили производство в Афганистане героина и опиума и их сбыт — не в последнюю очередь в Европу и США. Поэтому было необходимо заставить режим запретить производство наркотиков или хотя бы создать видимость этого. Программа ООН по международному контролю за наркотиками пошла по второму, более легкому, пути. Чиновники ООН сделали вывод, что если в 2000 г. в Афганистане было произведено 3276 т опиума, а в 2001 г. — всего 185 т (2, с. 70), то причина резкого падения производства наркотиков — данное руководством талибов обещание запретить его. Однако, во-первых, проведенное ООН инспектирование было весьма поверхностным, и конфискованное в сопредельных с Афганистаном странах количество афганских наркотиков позволяет утверждать: данные по 2001 г. сильно занижены. Во-вторых, хотя падение производства действительно имело место, произошло оно только благодаря сильной засухе. Отчасти поэтому группа экспертов из стран — возможных спонсоров строительства трубопроводов (США, Великобритания, Австралия, Бельгия), посетившая весной 2001 г. ряд подконтрольных талибам провинций Афганистана, не нашла там маковых полей. Отчасти же они увидели лишь то, что хотели видеть: в том же году индийский спутник зафиксировал наличие нескольких маковых зон в провинциях Нангархар и Гильменд, причем засуха привела к сокращению их площади в Нангархаре лишь на 30% (1, с. 69). Правда, строительство трубопровода при талибах все равно не началось.

Продвижение «Талибана» по стране шло следующим образом. В мае 1994 г. группа в 40-50 талибов захватила один из арсеналов Хикматьяра. Следующей успешной операцией стало освобождение в ноябре 1994 г. пакистанской торговой автоколонны, захваченной полевыми командирами близ Кандагара. Вскоре талибы ликвидировали все блокпосты полевых командиров между Чаманом и Кандагаром, на которых взималась плата за провоз товаров. Этим «Талибан» снискал значительную популярность у населения Кандагара. В ноябре 1994 г. талибы захватили и сам Кандагар благодаря переходу на их сторону корпуса правительственных войск (2, с. 68). К январю 1995 г. движение контролировало семь провинций, а к осени их армия насчитывала уже 25 тыс. человек. К талибам присоединились немало пуштунов из пакистанского Пояса племен, которые не признают линии Дюранда и свободно пересекают границу.

Воспользовавшись соперничеством Хикматьяра и Раббани, талибы выбили первого из его оплота в Чарасьябе, в августе 1995 г. осадили Кабул, а в сентябре взяли Герат. Однако под Кабулом талибы простояли целый год, поскольку им противостояли панджшерцы Масуда — отличившаяся в годы джихада и хорошо организованная армия. В декабре 1995 г. Раббани попытался договориться с «Талибаном», но неудачно. В 1996 г. Масуд предпринял несколько операций против талибов, но в целом безуспешно. Не помог таджикам и союз с Хикматьяром. В сентябре 1996 г. под контроль «Талибана» перешла провинция Нангархар с Джалалабадом. Вследствие этого столица оказалась почти окруженной, и Раббани и Масуд оставили Кабул, тем более что к этому времени существенно изменилось соотношение сил Масуда и талибов в пользу последних (10 тыс. и 30 тыс. соответственно) (1, с. 88-89).

Однако с взятием Кабула триумфальное шествие талибов по стране закончилось. Они подошли к Гиндукушу, который четко делит Афганистан на две части. Когда продвижение «Талибана» стало угрожать территории узбека Дустума, он объединился с Масудом. В смене позиции Дустума, вероятно, сыграло роль и давление России и Узбекистана (1, с. 211). Но на подконтрольной Дустуму территории нарастало недовольство его коррупцией и непотизмом. В мае 1997 г. к талибам перешел его генерал А. Малик, и Дустум бежал в Турцию. Однако Малик посчитал себя обделенным постами в правительстве талибов, которые к тому же настаивали на разоружении его войск. Поэтому буквально через три дня Малик обратил оружие против талибов и вытеснил их за Гиндукуш. Тяжелые потери «Талибан» понес и от группировки «Хизб-э Вахдат» в Бамиане. Через полгода Дустум восстановил свое влияние на севере. Война продолжалась, причем к 1999 г. антиталибские силы укрепили свои ряды, создав Объединенный исламский фронт спасения Афганистана во главе с Масудом. К осени война зашла в тупик: ни та, ни другая сторона не могла выбить противника с его позиций. Очевидным стал этнический раскол страны: против «Талибана», пользовавшегося поддержкой пуштунских племен, боролись таджикское, узбекское и хазарейское меньшинства.

Несмотря на заявления о своем нейтралитете в этом конфликте, Пакистан все эти годы поддерживал «Талибан», оказывая ему моральную и дипломатическую поддержку, а также финансовую и техническую помощь в восстановлении магистрали Кандагар — Герат. По мнению К. Матин-уд-дина, слухи о военной помощи Пакистана талибам распространяли Раббани и Масуд. Он обвиняет их в черной неблагодарности: в течение 17 лет Пакистан дал убежище 3 млн. афганских беженцев, и именно премьер-министру Пакистана Раббани был обязан властью в Кабуле. Однако помощью талибам Пакистан выразил предпочтение пуштунам перед другими этносами, что, учитывая возросшую политическую роль таджиков, автор считает неблагоразумным.

В мае 1997 г. Пакистан официально признал администрацию талибов. Однако афганская война вовсе не закончилась. Новый режим нельзя было назвать пользующимся широкой поддержкой населения, пока власть в основном пуштунского «Талибана» не признали меньшинства. Примеру Пакистана последовали лишь Саудовская Аравия и ОАЭ. К тому же Пакистан не учел резко отрицательную реакцию Ирана и России. Главной причиной признания «Талибана» Пакистаном, по словам автора, было его стремление обеспечить доступ к нефтяным и газовым месторождениям Туркмении: талибы к 1997 г. контролировали 27 из 32 провинций Афганистана и столицу. К тому же они принадлежали к пуштунам — одному из народов Пакистана (2, с. 144).

Однако для Пакистана существовал и ряд аргументов против признания «Талибана»: как показал опыт англичан в XIX в. и СССР в XX в., попытки навязать свою волю свободолюбивым афганцам неизменно проваливаются; если бы «Талибану» стало выгодно, он мог легко поменять союзников; поддержка «Талибана» испортила отношения Пакистана с Ираном; поскольку талибы — крайние фундаменталисты, их религиозное рвение могло перекинуться на Пакистан. К. Матин-уд-дин подчеркивает, что для Пакистана правильнее было бы добиваться мира в Афганистане путем сотрудничества с ООН.

Другая страна, интересы которой затронул конфликт в Афганистане, — Иран, недовольный усилением пуштунов (2, с. 150). Поэтому Иран оказывал помощь антиталибским силам, в том числе военную (хотя официально отрицал это). Враждебность позиции Ирана по отношению к талибам усиливалась его стремлением направить торговый путь из Центральной Азии по собственной территории.

Соперничество Саудовской Аравии с Ираном считается одной из причин финансирования ею талибов.

США, которые после окончания афганского джихада прекратили финансирование муджахидов, сохранили стратегический интерес к региону: не дать центральноазиатским республикам стать государствами — клиентами России. Многие считают, что именно они подтолкнули «Талибан» к территориальным захватам. Тем не менее интерес США к Афганистану растет: именно американская фирма «Unocal» и саудовская «Delta» планировали построить нефте- и газотрубопроводы из Туркменистана через Афганистан. Отсюда — стремление Запада договориться с талибами.

Однако в августе 1998 г. отношения американцев с талибами серьезно ухудшились. США обвинили арабского террориста Усаму бин Ладина (укрывшегося у талибов) в организации взрывов у их посольств в Кении и Танзании. Однако «Талибан» отказался выдать бин Ладина, и по инициативе США ООН наложила на Афганистан экономические санкции.

Что касается бывших советских республик Центральной Азии, то эти страны (сохраняющие секуляристскую ориентацию) были обеспокоены соседством с фундаменталистским исламским режимом и признавали правительство Раббани. К тому же ясно, на чьей стороне симпатии Таджикистана и Узбекистана в по сути межэтническом афганском конфликте. Особую позицию занимала лишь Туркмения, готовая продавать газ Пакистану через Афганистан.

Проникновение экстремистских идей исламизма в стратегически и экономически важные для нее центральноазиатские республики не в интересах России, поэтому ее войска находились на таджико-афганской границе для предотвращения возможной угрозы вторжения исламистов. По соглашению Б. Ельцина с Раббани последний обещал не поддерживать противников правительства таджикского президента Э. Рахмонова, а Москва — оказывать Раббани и Масуду военную и экономическую помощь против талибов. Эта помощь составляла $ 20 млн. ежемесячно (1, с. 176). В 1997 г. был заключен оборонительный союз между Россией и Китаем, что стало реакцией на оживление интереса США к региону Центральной Азии.

Индия заинтересована в плохих отношениях между Афганистаном и Пакистаном. «Индия снабжала иранское руководство ложной информацией, пытаясь убедить его, что «Талибан» создан Пакистаном по приказу Соединенных Штатов. Индийцы, по-видимому, сообщили иранцам, что ни та ни другая страна не хочет иранского влияния в Афганистане. Главный интерес Нью-Дели в Афганистане и республиках Центральной Азии заключается в том, чтобы помешать Пакистану создать сплошной блок мусульманских стран, который дал бы Исламабаду стратегический тыл, в котором он нуждается, когда ему угрожает нападение Индии» (1, с. 180). Поэтому Индия переправляла Масуду часть вооружений российского производства, а индийские специалисты обслуживали его технику. Антиталибская позиция Индии продиктована и ее желанием получать газ из Центральной Азии (она не может рассчитывать на его получение через талибов), а также ее стремлением сохранить хорошие отношения с важными экономическими партнерами — Россией, Ираном и центральноазиатскими странами. Новая ось между Ираном, Индией и Россией возникла, чтобы сдерживать распространение влияния в Афганистане США, Саудовской Аравии и Пакистана.

Попытки Организации исламской конференции примирить враждующие стороны носили довольно вялый характер. Более значительные миротворческие усилия прилагала ООН. Однако идти на компромисс никто не собирался. Реально остановить войну могло лишь прекращение соседними державами продажи оружия афганцам. Во многом из-за укрывательства «Талибаном» бин Ладина даже в 1999 г. ООН продолжала признавать правительство Раббани.

Двадцать лет непрерывной войны нанесли Афганистану огромный социальный и экономический ущерб. На восстановление хозяйства необходимы миллиарды долларов. По оценке ООН, только на разминирование в 1997–2000 гг. потребовалось бы $ 16,4 млн. (1, с. 202).

Относительно перспектив афганского конфликта (на конец 1999 г.) К. Матин-уд-дин выдвигает пять гипотез. 1. Наиболее вероятно возникновение патовой ситуации в результате продолжения войны. 2. Победа «Талибана» над северными противниками. Однако наступление длительного мира маловероятно: противники талибов продолжат сопротивление. 3. Успех миротворческих усилий ООН и соседних стран: создается коалиционное правительство. Однако в силу идеологических расхождений между «Талибаном» и другими группировками их бесконфликтное совместное нахождение у власти вряд ли продлилось бы долго. 4. Формирование в центре коалиционного правительства, но с ограниченными полномочиями: этнические регионы получают максимальную автономию. 5. Распад страны по границам расселения этносов в случае патовой ситуации в военной сфере (этому способствует то, что Афганистан всегда был слабоцентрализованным государством) (1, с. 213-215).

Ни один из указанных выше сценариев не осуществился. После терактов 11 сентября в Нью-Йорке и Вашингтоне США и Великобритания свергли укрывавший бин Ладина режим «Талибана» военным путем. В мае 2002 г. надежды энергетических компаний начали сбываться: президенты Туркмении и Пакистана и глава переходного правительства Афганистана подписали соглашение о строительстве через афганскую территорию трубопровода длиной в 1,5 тыс. км. Однако проблема наркотиков не решена до сих пор — из-за того, что, пытаясь договориться с талибами, Запад сделал вид, что такой проблемы больше не существует. Поэтому теперь он «притворяется удивленным газетными заголовками, согласно которым в Афганистане может производиться около 3 тыс. т опиума. Это безразличие стало гарантом того, что наркотики продолжат играть господствующую роль в афганской политике благодаря своей способности приносить деньги» (2, с. 70).

К. А. Фурсов

После 11 сентября 2001 г.

Ближний Восток: Война или мир

Аль Хасан бен Талал (1) (бывший кронпринц Иордании, президент Римского клуба, Амман) констатирует, что «Ближний Восток погружается в пучину беспощадного насилия и конфликтов, которым нет разумного объяснения… Создается впечатление, что он стал никчемным регионом мира, не способным выбраться из трясины кризиса и застоя» (1, с. 1).

Страны региона не могут сами урегулировать свои взаимоотношения. Необходимо разработать и реализовать крупномасштабную программу партнерства в интересах мира, безопасности и развития с обязательным участием международного сообщества государств. Ни одно государство региона не должно пытаться усилить свои позиции за счет другого. Все государства должны совместно защищать свои интересы, преследуя при этом цель упрочения всеобщей безопасности, стабильности и благосостояния. Всем становится ясно, что «необходим новый региональный порядок, включающий механизмы для его поддержания. Его контуры пока еще едва проглядывают в отдаленной перспективе, но от региональных и международных партнеров зависит, как будут проработаны детали и каково будет реальное воплощение этих идей. В нынешнем хаосе насилия важно не упустить эти шансы, не дать им потонуть в потоке взаимных обвинений и оскорблений, которых всегда найдется достаточно» (1, с. 4).

Важно понять, что арабско-израильский конфликт — это лишь одна из многих острых проблем, с которыми сталкивается Ближний Восток. Это и повсеместное распространение по региону оружия, и серьезные социально-экономические трудности, и острое внутриарабское соперничество. Необходимо создать специальный центр в регионе для поисков взаимоприемлемых решений. Восстановление Ближнего Востока в его роли «срединной земли» (terra media), зоны мира, безопасности и развития в значительной мере зависит от прекращения палестиноизраильского противостояния. Противники мира, религиозные и националистические экстремисты с обеих сторон постоянно мешают сторонникам мира. Мешают им и внутренние разногласия, связанные с давлением избирателей в собственной стране. Поэтому сегодня ведется больше внутренних, чем внешних переговоров. Единственным выходом из этого тупика был бы прорыв в ходе переговоров в сочетании с осязаемым доказательством успешного хода мирного процесса.

Чрезвычайно важен вопрос об оружии массового поражения, он требует самого широкого обсуждения. Военные расходы — это еще один сложный вопрос. После войны в Персидском заливе регион потратил более 300 млрд. долл. на закупки оружия. Масштабы этих затрат становятся более ясными, если иметь в виду, что, по оценкам специалистов, для восстановления экономики всего региона в течение 10 лет потребуется всего 30 млрд. долл. США (1, с. 6).

При наличии таких предпосылок, как политическая воля и решимость заключить справедливый и прочный мир, «соединение капитала из зоны Персидского залива с арабской рабочей силой и израильской технологией могло бы привести к совместной деятельности на благо мира и безопасности в «terra media» Ближнего Востока. Завязывание тесных экономических отношений могло бы снизить риск возникновения конфликтов и повысить уровень благосостояния в регионе» (там же).

Ш. Авинери (2) (бывший генеральный директор МИД Израиля, профессор политологии Еврейского университета, Иерусалим) отмечает, что летом 2000 г. казалось, что президент США Билл Клинтон, премьер-министр Израиля Эхуд Барак и глава Организации освобождения Палестины Ясир Арафат смогут прийти к согласию в ходе их встречи в Кемп-Дэвиде. Израильский премьер-министр сделал палестинцам самое великодушное предложение из всех когда-либо сделанных Израилем. Он согласился: 1) признать суверенное и независимое палестинское государство на 97% территории Западного берега реки Иордан и сектора Газа; 2) ликвидировать значительное число израильских поселений; 3) передать палестинскому государству часть территории Израиля в качестве компенсации за земли еврейских поселений, которые останутся; 4) вывести войска с остальных оккупированных Израилем территорий, что позволило бы палестинцам территориально объединить Западный берег Иордана и сектор Газа; 5) пойти на компромисс о совместном использовании Иерусалима; 6) разделить полномочия на Храмовой горе, что практически переводило бы Храмовую гору под палестинский контроль; 7) разработать формулу, которая позволила бы некоторым беженцам 1948 г. возвратиться в Израиль (2, с. 8).

Правые в Израиле пришли в ярость и надеялись, что Арафат отвергнет эти предложения. Но большинство израильтян считали, что это приемлемая цена за мир. Многие комментаторы даже хвалили Барака за мужество, с которым он нарушил некоторые табу, в частности, в отношении Иерусалима. Поэтому отказ Арафата от соглашений удивил большинство израильтян. Жестокое насилие, к которому прибегли власти Палестинской автономии сразу же после прекращения переговоров, а также провокационный визит А. Шарона на Храмовую гору вызвали у многих израильтян впечатление, что договоренности в Осло, возможно, были ошибкой или, по крайней мере, изжили себя.

Решительный поворот в настроениях многих израильтян, который обеспечил победу А. Шарона на выборах 6 февраля 2001 г., произошел после того, как палестинцы выдвинули требование (на переговорах в Табе в январе 2001 г.), чтобы Израиль признал право всех палестинских беженцев 1948 г. на возвращение в Израиль. По опросам общественного мнения зимой 2001 г., большинство израильтян прониклись убеждением, что палестинцы, выдвигая такое требование достижения исторического компромисса, не отказались от своей цели разрушить еврейское государство.

Грубое насилие и террор со стороны палестинцев сразу после провала переговоров лишь усилили недоверие израильтян к Арафату. Если бомбы террористов-самоубийц взрываются в крупных израильских городах от Нетаньи и Хадеры до самого центра Тель-Авива и при этом Арафат не выступает с решительным осуждением, то образ Арафата-миротворца все более тускнеет, замещаясь образом Арафата-террориста. Ответные удары Израиля вызвали в свою очередь схожее чувство ярости и ожесточение со стороны палестинцев.

Крах мирного процесса и вспышка насилия определили безоговорочную победу на выборах лидера правой партии Ликуд А. Шарона и создание самой странной большой коалиции в истории израильской политики — альянс партии Ликуд и Партии труда. Эта коалиция позволяет правительству опираться на широкую поддержку избирателей. Шарон утверждает, что попытка Барака достичь соглашений привела к обратному результату, поскольку он согласился вести переговоры о статусе Иерусалима и возвращении беженцев, хотя позиции сторон слишком далеки друг от друга. Вместо этого Шарон предлагает ряд ограниченных соглашений, сокращение израильского присутствия на оккупированных территориях и поддержку движения палестинцев к независимости. В ходе июльской встречи с президентом Дж. Бушем (2001) Шарон продемонстрировал карту, где были нанесены границы палестинского государства, которое он готов был бы признать. По плану Шарона территория этого государства была бы урезана, беженцы остались бы там, где они живут сейчас, а суверенитет этого государства был бы существенно ограничен. Трудно ожидать, что палестинцы примут такой вариант: они отвергли гораздо более выгодное для них предложение Барака.

Многие хотели бы более масштабного участия американцев: это, разумеется, палестинцы, некоторые левые в Израиле и, конечно, европейцы, которые понимают ограниченность своих возможностей. Но правительство Буша, очевидно, сделало из неудачи Клинтона в Кемп-Дэвиде вывод, что США все-таки не всесильны и вынуждены проявлять осторожность. Американское вмешательство могло бы быть эффективным и убедительным, если бы существовала политическая воля с обеих сторон (как это было при заключении мирного договора между Египтом и Израилем в 1977–1978 гг.) или возникла бы явная угроза широкомасштабного вооруженного конфликта. Однако ни тот, ни другой сценарий пока неприменим.

Многие в Израиле считают, что отказ Арафата от договоренностей в Кемп-Дэвиде перечеркивает надежды на исторический компромисс с палестинцами. «Арафат совершил огромную историческую ошибку, которую можно было бы, пожалуй, сравнить лишь с катастрофическим отказом палестинцев принять в 1947 г. план ООН по разделению Британской Палестины. Если бы палестинцы тогда приняли этот план, то 15 мая 1948 г. были бы созданы два государства — Израиль и независимая Палестина. Если бы Арафат принял в 2000 г. в Кемп-Дэвиде предложение Барака, это тоже привело бы к созданию палестинского государства вместо нынешнего состояния войны» (2, с. 13).

Рут Лапидот (3) (профессор международного права, Еврейский университет, Иерусалим) считает, что основные аспекты проблемы Иерусалима сегодня можно свести к следующим пунктам. 1. Национальные устремления Израиля и палестинцев противоречат друг другу, особенно в отношении суверенитета. Израиль претендует на весь город, палестинцы не менее решительно заявляют права по крайней мере на восточную часть города. Предметом разногласий остается и вопрос о том, содержит ли резолюция 242 Совета Безопасности ООН 1967 г. требование, чтобы Израиль покинул оккупированный им в 1967 г. Восточный Иерусалим. 2. В городе находится ряд наиболее почитаемых святых мест иудаизма, христианства и ислама. 3. Население Иерусалима очень разнородно, что требует особых договоренностей относительно городской администрации. 4. Какое бы решение ни было найдено в отношении границ, Иерусалим, вероятно, будет занимать срединное положение между Израилем и палестинской территорией. Для поддержания связей между городом и прилегающими к нему территориями необходимы специальные меры. 5. С этим городом связано много сильных эмоций, что осложняет достижение компромисса (3, с. 14).

Израильские притязания на Иерусалим основываются на том факте, что в 1948 г. Великобритания покинула Палестину, создав вакуум суверенитета. Правом заполнить такой вакуум обладало только законно действующее государство. В 1948 г. Израиль в порядке самообороны установил контроль над западной частью города и был, таким образом, уполномочен заполнить вакуум. Иордания же взяла под контроль восточные районы города в результате агрессии и поэтому не имела права на их аннексирование. В 1967 г. Израиль овладел восточной частью опять-таки в порядке самообороны и поэтому обладал правом на получение суверенитета над ней.

Согласно другим теориям суверенитет приостанавливается до тех пор, пока не будет найдено окончательное решение: либо Иерусалим по-прежнему считается объектом территориальной интернационализации (corpus-separatum), как это рекомендовалось Генеральной Ассамблеей ООН в 1947 г., либо арабские палестинцы располагают полным правовым суверенитетом над всей Палестиной, включая Иерусалим.

Отклоняя израильские притязания, палестинцы ссылаются на резолюцию 242 Совета Безопасности ООН. В этой резолюции были сформулированы принципы, на основе которых должен решаться арабоизраильский конфликт: уход Израиля с территорий, оккупированных в 1967 г. (в арабском прочтении: уход со всех территорий, оккупированных в 1967 г.); установление надежных и признанных границ; взаимное признание; свободное использование международных водных путей в регионе; справедливое решение проблемы беженцев и принятие мер, обеспечивающих гарантии новых границ. Иерусалим как таковой в резолюции не упоминается. Международное сообщество не признало de jure суверенитета Израиля над Иерусалимом, хотя израильский контроль над западными районами считался практически признанным, в особенности применение израильского права и израильской юрисдикции. Большинство государств в ООН считают восточные районы оккупированными территориями.

Администрация Палестинской автономии de facto завладела большинством святых мест в Иерусалиме, и Иордания заявила, что сложит с себя свои функции, как только палестинцы получат контроль над Восточным Иерусалимом. Переговоры об окончательном статусе Иерусалима официально начались в 1996 г. и проходили главным образом в 2000 г., но достичь договоренности до сих пор не удалось.

Представляется возможным ряд некоторых компромиссных решений для Иерусалима: совместный, разделенный или кооперативный суверенитет над определенными территориями; функциональный суверенитет, т. е. суверенитет только для исполнения тех или иных функций; временное снятие претензий на суверенитет; договоренность о том, чтобы отказаться от согласования вопроса о суверенитете и произвести детальное разделение полномочий и сфер ответственности. Разные решения могли бы быть найдены для различных районов города.

В вопросе о святых местах нужно отдавать себе отчет, что многим людям трудно пойти на компромисс по этому пункту. Очень важно не допустить злоупотреблений религиозными чувствами в политических целях. При отсутствии обязательной для всех юридической формулы необходимо составить согласованный список святых мест, чтобы избежать чрезмерного увеличения их числа. В одном из документов ООН (1949) перечислялось 30 таких святынь в Иерусалиме, а в 2000 г. группа из трех экспертов насчитала уже 328 святынь (3, с. 17). Необходимо достичь договоренности о правах доступа к ним и совершения там богослужений, а также о защите от осквернения и других наносящих вред действий. Эти договоренности должны уважать «исторический status que» 1852 г., установленный Османской империей фирманом 1852 г. для небольшого числа христианских святынь, — режим, признаваемый как Израилем, так и палестинцами. В святых местах, которые почитаются представителями двух или более религий или конфессий, доступ и богослужения следует организовать таким образом, чтобы всем группам, считающим эти места святыми, разрешалось посещать их и молиться там. Обязательным требованием является взаимное уважение приверженцев разных исповеданий.

Учитывая разнородность населения города, где проживают представители 40 различных религиозных и этнических групп, можно было бы предусмотреть его деление на «районы» или «округа» с соответствующей автономией.

Взаимоотношения Иерусалима и его окраин следует урегулировать на основе прагматических соображений. Город является культурным центром как для израильтян, так и для палестинцев. Многие люди, проживающие за пределами города, в нем работают. Вопросы подъездных дорог, водоснабжения, очистки, отведения и регенерации сточных вод должны координироваться и решаться совместно с прилегающими к городу территориями. В силу этих причин Иерусалим не следует отрезать от его пригородов. Вне зависимости от политического статуса различных территорий, прилегающих к городу, необходимо поддерживать тесные технические, культурные, религиозные, экономические и социальные связи между Иерусалимом и окружающими его территориями.

Несмотря на всю сложность вопроса о статусе Иерусалима, город не станет препятствием на пути у тех, кто действительно стремится к компромиссу.

Э. Юхтман-Яар (4) (руководитель Центра исследований проблем мира имени Тами Штайнмеца, Тель-Авивский университет) анализирует результаты опросов общественного мнения Израиля относительно различных аспектов процесса мирного урегулирования. В течение первого периода правления Барака (май — июль 1999 г.) 63% населения поддерживали процесс, инициированный в Осло в 1993 г. 58% были убеждены, что он приведет к достижению прочного мира. К концу правления Барака (ноябрь 2000 г. — январь 2001 г.) отмечалось значительное снижение двух составляющих индекса Осло: масштабы поддержки снизились до 46%, а количество убежденных — до 33% (4, с. 19).

Данные, полученные в начальной фазе деятельности правительства Шарона (февраль — апрель 2001 г.), показывают, что тенденция снижения обоих показателей продолжилась, хотя и в меньшей степени: соответственно — 43 и 28% (4, с. 20). Это означает, что сегодня очевидное большинство не поддерживает соглашений, достигнутых в Осло, а еще большее число израильтян им не верят.

В отличие от периода правления Барака значительное большинство населения Израиля (около 70%) сегодня поддерживает действующего премьера, хотя и понимает, что это связано с большими жертвами. Поддержка правительства Шарона, кажется, объясняется тем, что оно является правительством национального единства, а также убежденностью израильтян, что Шарон будет менее уступчив и менее наивен, чем Барак, на переговорах с палестинцами.

Граждан Израиля очень сильно затрагивают вопросы внешней политики и политики в области безопасности. При этом их электоральное поведение определяется в первую очередь позициями политических партий по данным проблемам. Это четко прослеживается при сравнении поведения избирателей левого и правого крыла, а также неопределившихся избирателей.

В начальный период правления Барака (с мая по июль 1999 г.) доля сторонников мирного процесса, начатого в Осло, составляла среди избирателей левого крыла 87%, среди избирателей правого крыла — 38 и среди неопределившихся избирателей — 63%. В начальный период правления Шарона эти показатели выглядели, соответственно, так: 65, 25 и 41% (4, с. 20-21). В целом можно сказать, что разрыв между избирателями левого и правого крыла сократился в сторону правых.

Установки и поведение израильских граждан зависят от степени их приверженности религиозным законам и вере. Степень поддержки мирного процесса как при Бараке, так и при Шароне находилась в обратной зависимости от степени религиозности: чем она выше, тем меньшим было одобрение (4, с. 21).

Группы сторонников и противников мирного процесса различаются, хотя и не столь заметно, также по социально-экономическим и демографическим признакам. Так, лица с высоким уровнем образования в большей степени поддерживают соглашения в Осло. На момент начала правления Барака доля его сторонников среди лиц с низким уровнем образования составляла 56%, среди лиц со средним уровнем образования — 62% и с высшим образованием — 70% (4, с. 22). Что касается демографических характеристик, то доля сторонников мирных соглашений зависела от возраста, хотя различия здесь относительно небольшие (от 5 до 10%). Небольшое, но стабильное различие было зафиксировано и между полами. Так, доля сторонников среди женщин была немного выше (57%) (4, с. 22).

Итак, «типичный портрет сторонников Осло выглядит следующим образом: светский избиратель левого крыла с высоким социально-экономическим статусом. Среди них относительно много взрослых и пожилых людей, а также женщин. Портрет противников Осло выглядит так: религиозный или традиционалистский избиратель правого крыла с низким социально-экономическим статусом, молодой мужчина» (4, с. 22).