Дороги шли через войну

— Ваш генерал нес на руках меня! — гордо и восторженно воскликнула собеседница. — Да, да, это совершенно правда… Это я, Ева. Мне тогда было четыре года, но я все хорошо помню. О, это был действительно счастливый, незабываемый день. И солнце тогда было какое-то особенное, необыкновенно яркое…

Она очень волновалась, торопилась все рассказать, объяснить, как было, сознавая, что собеседник тоже был в тот майский день на этой улице, шел по сияющим мостовым ее города вместе со своим командиром впереди строя советских солдат-освободителей.

— Теперь я выросла, получила образование, стала коммунистом. Работаю в городском совете, — продолжала рассказывать Ева со счастливой улыбкой на еще молодом лице. — Да, чуть не забыла: моя фамилия Крскова. Ева Крскова. Как видите, счастье ко мне пришло из рук вашего генерала — храброго и доброго война страны Ленина. Передайте ему и всем советским людям нашу вечную благодарность и признательность. Мы, чехи и словаки, всегда с вами. Сердцем, душой и делами с вами…

Об этой встреча в Млада-Болеславе Мурадян рассказал генералу Мартиросяну после возвращения из Чехословакии. Генерал с удовольствием слушал, переспрашивал. Его интересовали мельчайшие подробности. Он не скрывал волнения. Все, что рассказывал Мурадян, было для ветерана войны очень дорого и близко. Прошлое — не тень наша, не просто спутник, оно всегда в нас — живое, волнующее, не дающее спать по ночам…

— Молодец, что побывал там, — сказал Мурадяну Саркис Согомонович. — Значит, видел Еву, мою «крестницу»? Говоришь, выросла, стала коммунистом?..

Генерал Мартиросян задумался о чем-то, видно, вспомнил тот май сорок пятого.

— Да, — сказал он Мурадяну, — те дни никогда не забудутся. Память о них придает силы нам, старикам, молодит сердце. Выходит, не зря мы сражались с фашистами, проливали кровь, теряли дорогих людей… Как бы я хотел сейчас повидать свою «крестницу» из Млада-Болеслава…

Дорогам нет конца

Дороги не кончаются…

Самые трудные — фронтовые дороги. А легко ли пройти их снова после войны? Фронтовики говорят: нелегко, хотя теперь над головой не дымное небо пожарищ, а солнце, и встречают не свинцовым дождем, а музыкой и цветами. И в этой радости все равно нелегко припадать к груди уцелевшего на войне друга-фронтовика, друга-побратима, с которым делил пополам и опасность, и последний сухарь, глоток из фляги и несколько оставшихся патронов.

У кого из героев книги было больше послевоенных дорог и незабываемых встреч? Они всё складывают вместе и делят на троих — и поездки, и впечатления от них. Соберутся в Москве у Дронова и до полуночи рассказывают друг другу.

Плотный, широкоплечий мужчина с седой шевелюрой сидел вечером в уютном кресле в будапештской гостинице «Эржибет» и с нескрываемым возбуждением перелистывал объемистую телефонную книгу. Это был Виктор Асланович Мурадян, приехавший в Будапешт с туристическим поездом. Не найдя того, чего искал, он подозвал к себе гида.

— Послушайте, здесь столько Иллешей, сколько у нас, в Ереване, Мовсесянов. Как среди них найти нужного мне человека? — Мурадян беспомощно развел руками. — И с таким именем — Бела много людей в Будапеште.

С помощью гида нашелся нужный номер телефона. Мурадян с нетерпением стал набирать. С силой прижал к уху трубку, замер в ожидании… Наконец на другом конце провода ответил суховатый, но твердый голос:

— Ен вадьок…[5]

Мурадян от волнения растерялся. Ну говори же, чего ты ждешь? Тебе ответил тот, к кому ты собирался приехать все годы после войны. А ты молчишь… Мурадян прижал левой рукой сердце. Он слышал, как Бела Иллеш уже третий раз отвечал в трубку:

— Ен вадьок…

— Бела Иосифович, здравствуйте… — выдохнул наконец Мурадян.

— Йо напот[6]. Извините, я тоже перейду на русский. Кто со мной говорит?

— Говорит комиссар шестьсот тридцать шестого стрелкового полка Мурадян. Помните сентябрь сорок второго, блиндаж на берегу Дона?

В трубке наступило молчание. Мурадян ждал, все громче говорил: «Алё! Алё!» Ему стало жарко, он расстегнул пиджак, стащил его одной рукой с плеч и повесил на спинку кресла. И тут в трубке заговорили. Мурадян услышал:

— Виктор, ты?! Откуда ты говоришь, где находишься? Если это не сон, то мы сейчас увидимся. Жди, я скоро приеду…

Мурадян положил трубку на рычаг, подошел к окну, за которым в ярких огнях жил своей обычной жизнью большой вечерний город, и стал ждать Иллеша. Его охватило радостное и трогательное чувство, приятной волной нахлынули воспоминания о прошлом.

Бела Иллеш… Видный венгерский революционер и писатель, лауреат премии имени Кошута. Член коммунистической партии с 1919 года, активный участник пролетарской революции в Венгрии. После ее поражения в 1919 году эмигрировал за границу, с 1922-го жил и работал в СССР. «Тисса горит», «Карпатская рапсодия», «Обретение родины»… Одну из книг — роман «Тисса горит» — Мурадяну удалось прочитать в студенческие годы. Думал ли он, что судьба сведет его с автором этой книги!..

За окном гостиницы тихо и безмятежно нес волны красавец Дунай, а Мурадяну вспомнилась черная, задымленная излучина Дона южнее Воронежа, где день и ночь гремели бои на захваченном нашими частями плацдарме на западном берегу. Плацдарм был невелик: до четырех километров по фронту и почти столько же в глубину, с двумя придонскими селами. Полк, в котором Мурадян был комиссаром, вел активные боевые действия. Пытаясь во что бы то ни стало сбить наши подразделения с господствующего над излучиной Дона клочка земли, враг бросил сюда крупные силы, в том числе 7-ю хортистскую дивизию.

Предвечерняя мгла сливалась с дымным горизонтом, мрак постепенно окутывал угасающее поле боя, когда Мурадян вернулся с переднего края в блиндаж. Ординарец Миша Старков взял у комиссара автомат, проверил, поставлен ли он на предохранитель, и повесил у входа.

— Вы бы умылись, товарищ комиссар, да перекусили. А то, считай, весь день на ногах, по траншеям лазили.

Едва Миша открыл банку консервов, в углу раздался тонкий писк зуммера. Там стоял телефонный аппарат — небольшой коричневый ящичек с металлической ручкой сбоку. От него тянулся провод, выведенный через дверь наружу, он скрывался где-то на перепаханном снарядами, минами и бомбами открытом поле и оттуда вился к переправе и дальше уходил на тот берег Дона, где размещался КП дивизии.

Пожилой солдат-связист взял трубку, ответил на вызов, сказал Мурадяну:

— Вас, товарищ комиссар.

Мурадян взял из рук солдата трубку, поднес к уху. Звонил «Третий» — комиссар дивизии Федор Иванович Олейник.

— К вам едут гости. Издалека. Их нужно встретить у переправы. Надо, чтоб вы сами подошли туда.

— Слушаюсь! Сам встречу. А что за гости, кто такие?

— Секрет. Скоро сам увидишь.

Мурадян стал одеваться. Миша Старков тоже засобирался в путь. Через полчаса они уже были у переправы. Противник методически обстреливал ее. На противоположном берегу в сумерках чернело наполовину сгоревшее село Урыв.

Мурадян и Старков перешли на восточный берег. Сырой, пронизывающий ветер подгонял их вперед. На том берегу у переправы приезжих еще не было. Стали ждать. Вскоре к переправе подкатила бричка с тремя офицерами. Одного из них Мурадян знал — это был работник политотдела дивизии. А двое были незнакомы. Первым сошел с повозки высокого роста, грузный, с густыми черными бровями офицер с четырьмя шпалами в петлицах. Солдат-ездовой снял с повозки тяжелый вещмешок, передал Старкову. Высокий офицер энергично протянул руку Мурадяну, приветливо сказал:

— Будем знакомы: Бела Иллеш.

— Йожеф Тоуд, — представился другой офицер — молодой, подтянутый, в длинноватой и, по всему видно, недавно полученной со склада шинели.

Мурадян представился, предупредил об осторожности на переправе и повел прибывших в расположение полка. Едва перешли зыбкий настил, над головами просвистел снаряд. Он разорвался на другом берегу, там, где Мурадян встретил гостей.

— Успел ли отъехать наш ездовой? — забеспокоился Иллеш.

— Думаю, что успел, — ответил Мурадян и ускорил шаг.

Минут через двадцать все расположились в блиндаже. Мурадян позвонил в политический отдел дивизии, доложил комиссару Олейнику о благополучном прибытии гостей. Тот еще раз предупредил о мерах предосторожности, а затем сказал, что к венгерским товарищам можно относиться с полным доверием.

— Прошу всячески содействовать их работе.

Новые знакомые оказались интересными собеседниками. Они много рассказывали, интересовались обстановкой на переднем крае и особенно подробно расспрашивали о венгерских частях, которые стояли перед фронтом дивизии и, в частности, на участке полка. Что говорят пленные? Имеются ли письма, дневники, взятые у солдат противника?

— Документы есть, — отвечал Мурадян. — Мы их подготовили к отправке в дивизию, но еще не отправили.

— Вот и хорошо, — обрадовался Иллеш. — Дайте их нам поскорей. Это очень нужно для наших передач.

За ужином продолжалась беседа. Иллеш был в центре внимания. Он хорошо говорил по-русски, с увлечением рассказывал о своей стране, о революционных традициях венгерского пролетариата. Потом разговор перешел на художественную литературу. Иллеш прекрасно знал творчество русских классиков, с восторгом говорил о «Тихом Доне» и «Донских рассказах» Михаила Шолохова.

— Давно хотел побывать на Дону, в местах, связанных с творчеством вашего выдающегося писателя Шолохова, — говорил Иллеш, прислушиваясь к артиллерийской канонаде.

А после ужина Бела попросил ознакомить его с трофейными документами. Ему принесли пачку аккуратно сложенных бумаг, и он, устроившись у огонька самодельной лампы, стал разбирать их. Его особенно заинтересовал дневник убитого в бою ефрейтора Иштвана Балачка. Тот писал, что их бригада прибыла в район Дона 17 июля 1942 года и гитлеровцы сразу бросили ее в бой, в котором он узнал, что такое «русская адская машина» (так вражеские солдаты называли нашу «катюшу»).

«Едва мы продвинулись на пятьдесят метров, она заговорила. Как будто из-под земли вырвались белые стрелы. Пронзительный вой разрывал душу, сердце останавливалось. Моментально загорелась деревня, огонь бушевал всюду. Началась паника, все наши бежали куда могли. Русские уничтожили противотанковую пушку вместе с расчетом, много живой силы. Кругом бушует море огня и дыма, нельзя продержаться в таком аду…»[7]

Прочитав дневник, Иллеш заговорил:

— Венгерские коммунисты ведут большую антифашистскую работу в глубоком подполье там, в тылу, и здесь, на фронте. Против Гитлера и фашистского режима Хорти работает радиостанция имени Кошута. Ее передачи ведутся на мадьярском языке. В самой Венгрии нелегально издается газета «Сабад неп»[8]. Она тоже зовет венгерский народ на борьбу против фашизма.

Бела Иллеш верил в здоровые, патриотические силы своего народа. И он отдавал всего себя, весь свой талант общему делу — разгрому фашизма. Иллеш пробыл в полку больше недели. Жил в одном блиндаже с Мурадяном, делил с ним хлеб и соль, газету и вести из сводок Совинформбюро. Они вместе ходили по траншеям, по душам говорили с нашими воинами. Талантливый писатель, большой патриот Венгрии, ее совесть и боль, Иллеш страстным словом вдохновлял наших солдат на боевые подвиги, а во время допросов пленных венгерских солдат находил такие слова, которые раскрывали глаза одурманенным фашистской пропагандой людям. Беседы писателя со своими соотечественниками затягивались далеко за полночь. Мурадян, укрывшись шинелью, засыпал и слышал сквозь некрепкий сон чужую речь, вздрагивал, открывал глаза и видел все еще сидевших за столом венгров — пожилого и молодого, и ему казалось тогда, что это разговаривают отец и сын…

А утром как будто и не было бессонной ночи, разве что выдавали усталые, в глубоких морщинках глаза — Иллеш с жаром рассказывал об участии венгерских интернационалистов в гражданской войне в Советской России, в борьбе против иностранных интервентов и белогвардейцев. С особой теплотой он говорил о Тиборе Самуэли, который весной 1918 года был комиссаром по военно-организационным делам группы венгерских коммунистов, позднее — членом центральной Федерации иностранных групп при ЦК РКП(б). По заданию ЦК нашей партии Самуэли руководил формированием интернациональных частей в центре и на местах и отправкой их на фронт.

В июле 1918 года, во время левоэсеровского мятежа в Москве Тибор Самуэли был комиссаром 1-го Московского коммунистического отряда, в который вошли 150 венгерских коммунистов. Вместе со взводом латышских стрелков отряд по приказу военного комиссара Московского округа Н. Муралова был брошен на подавление мятежа. Венгерские коммунисты и латышские стрелки выбили мятежников из здания почты и телеграфа[9].

Летом 1918 года Тибор Самуэли выезжал со специальным заданием в Казань, которая была одним из крупных центров формирования интернациональных частей. Возвратившись из Казани, Самуэли лично доложил В. И. Ленину о ходе формирования интернациональных частей и их боевой деятельности[10].

Тибор Самуэли был председателем Ревкома Крыма, заместителем наркома Венгерской Советской Республики, полномочным военным представителем Венгерской Советской Республики в России и на Украине.

— Я не ошибусь, если скажу, что вы, советские товарищи, знаете нашего Самуэли в лицо, — сказал вдруг Иллеш. — Во многих ваших книгах помещена фотография, сделанная во время парада Всевобуча на Красной площади в Москве двадцать пятого мая девятнадцатого года. Сейчас я вам покажу эту фотографию.

Иллеш раскрыл полевую сумку, поискал в ней и извлек заметно пожелтевшую и, по всему видно, успевшую побывать во многих руках фотографию. Она тут же пошла по рукам. Взглянув на нее, Мурадян сказал:

— Конечно, нам знаком этот исторический снимок. Тибор Самуэли выступает на митинге. Он в кожаном пальто, в левой руке фуражка, правую держит в кармане. И тут же, на трибуне, находится Владимир Ильич — в расстегнутом пальто, при галстуке и в кепке.

Вернувшись к себе на родину, Самуэли стал одним из руководителей Венгерской Советской Республики. Он был заместителем наркома по военным делам, а также комиссаром революционного трибунала венгерской Красной Армии.

В памяти Мурадяна навсегда остались слова Иллеша:

— Я хорошо помню товарища Самуэли. Ему было двадцать девять лет, когда после падения нашей Советской Республики он был зверски убит.

Бела Иллеш много рассказывал о замечательном венгерском писателе-коммунисте Мате Залке, который был активным участником Великой Октябрьской революции и гражданской войны в России. Во время гражданской войны в Испании он боролся против фашистов, командовал интернациональной бригадой и погиб смертью храбрых.

— Один из легендарных героев гражданской войны в Испании генерал Лукач был не кто иной, как наш писатель Мате Залка, — закончил свой рассказ Иллеш.

Находясь в 636-м стрелковом полку, Иллеш ночами вел передачи на войска противника. Он обращался к солдатам-венграм на их родном языке. Прекрасный пропагандист и агитатор, Иллеш раскрывал соотечественникам глаза, говорил им правду о войне, призывал скорее кончать ее и переходить на сторону Красной Армии.

— Солдаты-венгры! — призывал он. — Подумайте, с кем и против кого вы сражаетесь? Спросите себя: за что вы проливаете свою кровь? Красная Армия несет Венгрии свободу и счастье. И каждый выстрел, сделанный вами, — это выстрел в советского друга и брата, в свободу и совесть нашей матери-Венгрии…

Почти каждую ночь гремел над вражескими траншеями голос мужественного патриота Венгрии писателя Бела Иллеша. Из показаний пленных было видно, какой глубокий след среди венгерских солдат оставляли выступления их соотечественника-коммуниста. Росло недовольство войной. Усиливался протест против нее. Некоторые солдаты бросали оружие и перебегали в наши траншеи.

Мурадяну вспомнился такой эпизод. В одну из сентябрьских ночей он с Иллешем пришел в 8-ю стрелковую роту, которой командовал старший лейтенант Сахиб Расулов. Блиндаж его находился в двухстах метрах от противника. Как только Иллеш начал передачу, враг открыл огонь по нашему переднему краю. Тогда Иллеш завел патефон, который носил с собой в вещмешке.

— Сейчас я им поставлю «Национальную песню»[11], — сказал он. — Посмотрим, как они будут вести себя.

Из громкоговорителя раздалась нежная венгерская мелодия, затем мужественный голос на венгерском языке запел:

Вставай, мадьяр, на бой, На защиту своей свободы…

Все сильней, все выше поднимался голос, он креп, пробивал толщу времени и расстояния:

Клянемся, что больше рабами не будем! Не будем!..

Стрельба прекратилась. Иллеш спросил по-венгерски:

— Если хотите слушать еще, дайте один выстрел.

С той стороны, словно по команде, прозвучал выстрел. Иллеш поставил еще одну пластинку, проиграл ее, а потом стал говорить. Судя по тишине, венгерские солдаты слушали его внимательно. Но через полчаса в расположении противника поднялся шум и началась стрельба. О том, что там произошло, Мурадян и Иллеш узнали позже от перебежавшего в расположение полка венгерского солдата.

— Немцы очень озлоблены, — рассказывал он. — Их сильно встревожили передачи на венгерском языке, а еще больше то, что мы стали слушать эти передачи и понимать, что зря проливаем кровь. За нашими частями теперь расположились эсэсовцы. Мы оказались между двух огней…

В те сентябрьские дни 1942 года отношения Мурадяна и Белы Иллеша стали дружескими. Расставались они тепло, сердечно. На прощание Иллеш сказал Виктору Аслановичу:

— Я верю в скорую победу над фашизмом. Уверен, что ваша победа принесет освобождение и моему народу. Говорят, писатели — большие мастера на фантазию. Возможно, что это и так. Но в минуты нашего расставания я убежден, что после войны мы обязательно встретимся. И не где-нибудь, а в моем родном Будапеште…

Пока Мурадян перебирал в памяти события далеких дней, дверь номера гостиницы распахнулась, в нее вошел Бела Иллеш и с радостным возгласом бросился в объятия советского друга.

— Как я рад видеть тебя, Виктор! Молодец, что приехал и позвонил! Этот день — настоящий праздник для меня…

Он немного успокоился, но не отходил от Мурадяна, все смотрел и смотрел в лицо. И все оживленней и радостней говорил:

— Вспомни мои слова. Что я сказал, когда мы расставались на Дону? По-моему вышло: ты в Будапеште, у меня в гостях…

Бела Иллеш говорил, а Мурадян с улыбкой разглядывал его. Конечно, годы не прошли бесследно, оставили знак и на висках, и на лице Иллеша. Венгерский друг, увы, не стал моложе, но по-прежнему радостен был блеск его глаз, была все та же живость речи и та же притягивающая к себе улыбка, которая быстро менялась на строгое, серьезное выражение лица, и тогда глубокая морщина прорезала густое межбровье в нижней части высокого лба.

— Как ты живешь, Виктор? Чем занимаешься? Как семья, как здоровье? А знаешь, что мы сейчас сделаем? Бери-ка своих друзей и поедем в Дом журналиста. Надо же отпраздновать нашу встречу…

Что оставалось делать перед бурной радостью встречи, перед таким напором гостеприимства и дружелюбия? Они вышли на улицу. Машины подъехали к большому светлому зданию. Оно стояло особняком на одной из красивых улиц Будапешта. Приехавших приветливо встретили. Появление Иллеша вместе с советскими гостями вызвало у журналистов и писателей большое оживление. Мимо шумного джаза, бойко игравшего танцевальную музыку, гости прошли в один из залов. Здесь было сравнительно тихо. Накрыли стол, и начался торжественный ужин и дружеские, задушевные беседы.

Мурадян вспомнил о коробке с сувениром, которую привез венгерскому другу. Коробка была с ним, и он открыл ее. Это был макет первого советского искусственного спутника Земли, устремленного в космос. Виктор Асланович завел встроенный в макет механизм, и в наступившей тишине послышались четкие короткие сигналы советского спутника и величественная мелодия «Песни о Родине» И. Дунаевского. Стол окружило множество людей. Мелодия звучала вновь и вновь.

— Превосходно! Чудесно! — восторгались венгерские друзья. — Ведь этот спутник — символ могущества вашей страны, всего социалистического мира. Мы, венгры, гордимся вашими достижениями в мирном освоении космоса.

Поэт Григорий Харш заинтересовался надписью на сувенире. Мурадян поднял над столом макет спутника и вслух прочитал:

«Дорогому Бела Иллешу — на память о фронтовой дружбе».

— Да, много времени утекло после тех боев на Дону, — раздумчиво произнес Иллеш. — Из семнадцати наших товарищей, которые приезжали тогда в вашу армию, осталось только двое: я и Ференц Самбо. Он теперь наш видный композитор. Остальные сложили головы в боях с фашистами.

— А какова судьба того молодого офицера, с которым вы приезжали в наш полк? — спросил у Иллеша Мурадян.

— Йожеф Тоуд? Он погиб в конце войны у самой границы Венгрии…

Тоуд! Разве можно было забыть этого сильного духом, отважного, не боящегося смерти офицера-коммуниста! В годы войны Тоуд не раз пересекал линию фронта, совершал смертельно опасные рейды в хортистскую Венгрию, выполняя важные задания партии. Йожеф тогда говорил:

— Рабочий Будапешт не сломлен, не сложил оружия. Высок его революционный дух. Борьба продолжается, а ею руководят коммунисты.

Несколько дней в Будапеште пролетели быстро. Экскурсоводы возили советских гостей по улицам, рассказывали о трудовых свершениях рабочего Будапешта, о революционном прошлом венгерской столицы. В один из дней автобус с советскими туристами остановился на площади возле Исторического музея. На высоком постаменте стоял отлитый в бронзе памятник. Скульптор увековечил в металле молодого человека с высоко поднятой рукой.

— Шандор Пётефи — наша национальная гордость, — сказал стоявший рядом с Мурадяном Бела Иллеш. — Он прожил мало — всего двадцать шесть лет, а сделал на века…

Мурадян узнал тогда, что именно здесь, на ступенях музея, 15 марта 1848 года двадцатипятилетний Пётефи впервые прочитал свою знаменитую «Национальную песню». Пламенный призыв поэта послужил сигналом к революции.

Навсегда запомнился Мурадяну Красный Чепель. Туристы побывали в одном из красивейших мест Будапешта — на проспекте Баци. Он ведет в Уйпешт, где сосредоточены предприятия тяжелой и электротехнической промышленности, обувные и мебельные фабрики.