Дороги шли через войну

Тяжелые связки гранат летели из окопов и рвались перед танками. Мирзо и Юлдашев перетащили пулемет на запасную позицию и оттуда ударили по вражеской пехоте, отсекая ее от танков. Те уже вплотную подошли к нашим окопам. Но вот один из них остановился с перебитой гусеницей, а через несколько секунд вспыхнул другой.

— Барот, ленту! — крикнул Мирзо своему помощнику.

И тут перед ними разорвался снаряд. Пулемет опрокинуло, Мирзо оглушило. Изо рта пошла кровь. Юлдашев не пострадал. Он бросился к командиру расчета, тряхнул его за плечи:

— Мирзо, жив?

Старший сержант плохо слышал, но понял.

— Жив… Поставь пулемет, будем сражаться…

«Максим» вновь ожил. Мирзо с трудом удерживал его в руках. Голова у него кружилась, уши болели, в них стоял тупой шум. Лицо было в крови и в грязи. Но глаза видели хорошо. И гвардеец продолжал разить врагов.

А фашисты все лезли и лезли. Их танки изрыгали огонь из пушек и пулеметов. В наших окопах оставалось всего двенадцать бойцов во главе с Поздняковым. Казалось, участь этой горстки солдат была предрешена и спасти их уже ничто не могло. Но противник вдруг повернул назад. И это не было чудом. Это гвардейцы полка, переправившись через Одер, пришли на помощь товарищам, ударили по врагу с тыла…

Вернувшись в свою роту, гвардии старший сержант Бобаджанов попросил командира пополнить его расчет. Но людей не было, и его просьбу не удовлетворили.

— Вам и самому надо бы подлечиться, — сказал командир роты. — Отправляйтесь-ка в полковой медпункт. Врачи там посмотрят, решат, что нужно делать.

— Нет, — решительно отказался Мирзо. — У меня еще хватит сил держать оружие. За своих товарищей должен отомстить.

Так и воевал расчет в сокращенном составе. А бои не утихали. Полк получил задачу — во взаимодействии с другими частями овладеть Олау.

Утром 28 января 1945 года гвардейцы начали штурм города. 8-я рота 294-го полка очищала от врагов узкую улицу. Засевшие в домах, подвалах, на этажах и чердаках фашисты вели яростный огонь. Бойцы роты продвигались медленно от укрытия к укрытию. Пулеметный расчет Бобаджанова поддерживал их, бил по окнам, уничтожая фашистов. Так, продвигаясь метр за метром, подразделение достигло центра города.

Пулеметчики отличились и в последующих боях за овладение городами Линден, Бриг и другими населенными пунктами. Мирзо Бобаджанов со своим «максимом» все время находился в цепи наступающих. Как только путь пехотинцам преграждал огонь засевших в домах немецких пулеметчиков или гранатометчиков, расчет Бобаджанова выкатывал вперед станковый пулемет и меткой стрельбой подавлял вражеские огневые точки.

В одном из боев рота понесла большие потери. Вышли из строя все командиры взводов, получил ранение командир роты. Гвардии старший сержант Бобаджанов принял на себя командование подразделением и продолжал руководить боем. Задача была выполнена.

За мужество и героизм, проявленные в боях на Одере, гвардии старший сержант Бобаджанов был награжден орденом Красного Знамени. Но об этом Мирзо узнал после войны. 28 марта он был тяжело ранен и отправлен в госпиталь. Последняя боевая награда нашла героя в 1962 году, о чем говорилось в начале книги.

После боев на Одере произошла перемена во фронтовой судьбе гвардии подполковника Мурадяна. Он был назначен начальником политотдела в другую дивизию и убыл к новому месту службы.

Гвардии лейтенант Дронов остался в своем батальоне. Со своей 97-й гвардейской стрелковой дивизией он шел все дальше на запад. И вот как-то утром в штаб батальона позвонили и передали: направить в политотдел командира пулеметного взвода Юрия Дронова за получением партбилета.

— Остаешься за меня, — сказал Дронов своему заместителю гвардии старшему сержанту Гудинову.

— Не волнуйтесь, все будет в порядке, — заверил тот.

Гудинов пришел во взвод из «школы Ольшевского» — так в дивизии звали учебный батальон, которым командовал гвардии майор Ольшевский. Учебным он был не по штату, а по необходимости: война требовала все больше младших командиров, и эти кадры дивизия готовила для себя сама. В свое время «школу Ольшевского» прошел и Мирзо Бобаджанов.

Вернулся Дронов к вечеру, и был он вроде бы и прежний Юрий, и какой-то другой — подтянутый, более серьезный.

Пулеметчики заметили перемену в командире, порадовались за него. Старший сержант Гудинов от имени взвода сказал:

— Так что, Юрий Иванович, примите наши поздравления. В первом же бою отсалютуем пулеметами в честь такого дела…

Дронову везло на заместителей. Был Мирзо — прекрасный пулеметчик, умная голова, воюет — на всю армию слава. Теперь Гудинов тоже, как и Бобаджанов, дело знает отменно.

А отсалютовали пулеметчики в честь командира раньше, чем предполагал Гудинов. Западнее Бреслау штаб дивизии расположился на ночь в брошенном немцами фольварке. Взводу Дронова комбат приказал выдвинуться на 800 метров к лесу, занять там позиции и быть начеку. Примерно до середины ночи все было спокойно. И вдруг со стороны леса послышался несильный шум; он нарастал, приближался. Дронов прислушался. Сомнений не может быть: идет группа людей. Гвардии лейтенант пригнулся и на фоне неба различил серую колыхавшуюся массу. Он тут же передал команду: приготовиться к бою.

Воины заняли места у пулеметов. Фашисты приближались, уже отчетливо слышалась немецкая речь. Дронов решил выждать еще несколько минут. Он был уверен, что противник вот-вот наткнется на пулемет Гудинова, тот откроет огонь, гитлеровцы бросятся в стороны, побегут назад, к лесу. И тут ударят остальные два расчета. Так и получилось: враг наткнулся на окоп Гудинова. И тут же ночную тишину разорвала пулеметная очередь. Длинно и гулко бил «максим», фашисты заметались, началась паника. Она даже днем страшна, а ночью вдвойне. Гитлеровцы опрометью бросились назад прямо на пулемет Дронова. Они бежали плотной густой массой.

— Огонь! — крикнул Дронов и выпустил ракету, которая ярко осветила мечущихся врагов. Лейтенант лег на бруствер правее пулемета и полоснул фашистов автоматной очередью. Слева бил пулемет. Ракета погасла, впередилежащая местность провалилась в темноту, но глаза запомнили, знали, куда целить, да и истошные крики вражеских солдат служили хорошим ориентиром для стрелявших из окопа.

Правее ударил третий пулемет дроновского взвода. Теперь куда бы ни шарахались перепуганные фашисты, всюду они наскакивали на кинжальный огонь «максимов». Дронов выпустил вторую ракету, потом еще одну. Уцелевшие гитлеровцы бежали к лесу. Вскоре все стихло. Враг больше не появлялся. Очевидно, это была вышедшая из окружения под Бреслау группа, пытавшаяся уйти на запад.

Утром гвардейцы полюбовались на результаты своей работы. Местность была усеяна трупами врагов…

— Смотрите, товарищ лейтенант, сколько уложили, — сказал Гудинов, радуясь исходу боя.

— Хорошо поработали, молодцы — отозвался Дронов, — не дали фашистам подойти к штабу дивизии. А если бы проглядели, неизвестно, чем бы закончилась эта ночь.

Дронов немного помолчал, потом спросил:

— Все целы?

— Все налицо. Даже не царапнуло никого.

— Порядок — это самое главное! — удовлетворенно произнес командир взвода.

В дивизии сразу узнали о подвиге пулеметчиков гвардии лейтенанта Дронова, поздравляли их. И заслуженно. В те дни немало вражеских групп, больших и малых, оказывалось в тылу наших войск. Они нападали на тыловые подразделения, на штабы, медсанбаты и жестоко громили их. Всем было ясно, что гвардейцы-пулеметчики спасли штаб дивизии. За этот бой все бойцы были удостоены медалей «За отвагу» и «За боевые заслуги». Командир взвода Дронов и его заместитель Гудинов получили ордена Отечественной войны 2-й степени.

В начале мая 1945 года 97-я гвардейская стрелковая дивизия в составе войск 5-й гвардейской армии была брошена на помощь восставшим пражанам.

Цветущий май

На помощь восставшей Праге спешила и 254-я стрелковая дивизия, входившая в 52-ю армию. Начальником политотдела этой дивизии был подполковник Мурадян. На марше Виктор Асланович не выключал рацию. Новости передавались одна важнее другой. Однажды, прослушивая эфир, начальник политотдела услышал тревожный голос чешского диктора. Один из инструкторов, владевший чешским языком, стал переводить. Это было обращение Чешского национального совета к восставшему населению Праги с призывом подняться на последний, решительный бой, строить баррикады и бороться до победы. В обращении говорилось, что Красная Армия спешит на помощь, что надо во что бы то ни стало продержаться до ее прихода.

По распоряжению начальника политотдела текст с воззванием Чешского национального совета был размножен. Работники политотдела разослали листовки в полки. Через час о воззвании узнали все бойцы дивизии, В ротах, а где позволяла обстановка и в батальонах, прошли короткие митинги. Мнение всех советских воинов было одно: идти быстрее на помощь восставшим братьям! Вперед, на Прагу!

События развивались стремительно. Дивизия наступала в направлении города Млада-Болеслав, что лежал на пути к Праге. В передовом отряде находился и подполковник Мурадян. В 5 часов утра 9 мая передовой отряд подошел к северо-восточной окраине Млада-Болеслава. Прочесав улицы, бойцы прорвались к заводу «Шкода». Вовремя подоспели советские воины — фашисты поспешно отошли, завод оказался почти не поврежден. В его спасении приняли участие и чешские партизаны.

Чехи восторженно встретили наших воинов — с красными флагами, с хлебом-солью, с цветами и лозунгами: «Слава Красной Армии!», «Навеки с вами, русские братья!».

Славный поход закончился полной победой. Фашисты были разбиты.

Советские воины, пришедшие на помощь братьям в борьбе с общим врагом, стали помогать чешскому народу налаживать новую жизнь. Подполковника Мурадяна — «пана комиссара» часто видели в те майские дни в городском совете, среди рабочих завода «Шкода», в местной типографии и в молодежном клубе.

Однажды, готовясь к докладу об истоках советско-чехословацкой дружбы, Виктор Асланович решил съездить в Прагу и побывать там в Народном доме, где в январе 1912 года проходила VI конференция РСДРП. Вместе с ним поехал начальник штаба дивизии полковник Андрианов.

Был конец мая. Улицы столицы заполнил ликующий народ. Гремели оркестры, звучали чехословацкие и советские песни. Цветы, яркое майское солнце и улыбки на лицах пражан. Чувство глубокой благодарности чехословаков советским воинам за освобождение выражалось во всем. На широкой площади среди алых тюльпанов, на возвышении, замер наш танк. Красная звезда на башне, под ней номер «23». Этот танк ворвался в Прагу одним из первых. Командовал им лейтенант Гончаренко. Здесь советский танкист провел свой последний бой. На улицах Праги отважный воин пал смертью героя. Городские власти обратились к советскому командованию с просьбой установить танк лейтенанта Гончаренко навечно на площади, которую вскоре назвали площадью Советских танкистов.

«Виллис» с советскими офицерами свернул на улицу Гибернска. Дом под номером 7 нашли быстро: по пути часто попадались расклеенные листовки на русском языке, в которых сообщался адрес Народного дома. В здании, куда они вошли, было многолюдно. На третьем этаже советских офицеров встретил пожилой, чуть сутуловатый чех с доброй мягкой улыбкой. На нем был светло-коричневый костюм, в петлице алела красная гвоздика.

— К вашим услугам, товарищи. Рад быть полезным вам, — приветливо обратился он к Мурадяну и Андрианову. — Позвольте представиться: Иоахим Гавлена…

Оказалось, это был известный деятель чешской социал-демократии. В свои семьдесят четыре года он облагал прекрасной памятью, которая и позволила ему в мельчайших подробностях рассказать о приезде в Прагу Ленина, о встречах с ним, о самой конференции.

— Она проходила как раз здесь, в этом зале, где мы находимся, — увлеченно говорил Иоахим Гавлена. — Для нас, чехов, конференция имела исключительно важное значение. Она провозгласила великие принципы пролетарского интернационализма, показала деятелям чешской рабочей партии и рядовым членам образец решительной борьбы против буржуазной агентуры в социалистическом рабочем движении.

— Не скрою, — продолжал рассказывать Гавлена, — ваш покорный слуга имел к конференции самое прямое отношение. Наша партия поручила мне оказать помощь в подготовке конференции. В Прагу съезжались делегаты из России, Парижа, Женевы. Всех их направляли ко мне. Каждый приходил с паролем: «Посылает меня Мария за Софьей». Я его запомнил на всю жизнь. На меня как члена руководства чешской рабочей партии было возложено обеспечение безопасности приезда делегатов конференции в Прагу. Первая группа, помню, прибыла 24 декабря 1911 года. Делегатов поселили вначале в отелях, а потом перевели на конспиративные квартиры пражских рабочих. Их солидарность с русскими делегатами была исключительной, по-братски душевной.

Советские офицеры спрашивали о Ленине: когда он приехал в Прагу, где остановился, как выглядел. Иоахим Гавлена охотно отвечал:

— На первых порах он жил на улице Ржезница, в доме номер четырнадцать, недалеко от Вацлавской площади. Там была конспиративная квартира пражской большевистской группы. Впоследствии мы перевели Владимира Ильича на квартиру одного нашего рабочего. Вместе с Владимиром Ильичем проживал рабочий из Петербурга Онуфриев.

Первая встреча В. И. Ленина с делегатами конференции произошла не в Народном доме, а в отеле «Бельведер». На этой встрече был и Иоахим Гавлена. Пламенная речь вождя российского пролетариата, весь его облик произвел на чешского товарища и на всех, кто был на встрече, неизгладимое впечатление.

Иоахим Гавлена вспомнил и о том, что после окончания конференции группа русских делегатов была приглашена в Национальный театр на представление оперы П. И. Чайковского «Евгений Онегин». Билеты для них прислал дирижер театра Франтишек Пицка. Это был человек прогрессивных взглядов, с большой симпатией относившийся к русскому революционному движению.

Иоахим Гавлена все рассказывал и рассказывал, и подполковник Мурадян едва успевал записывать услышанное в блокнот. Наконец стали прощаться. Гавлена открыл ящик стола и достал большую книгу.

— Если у вас найдется минута и есть желание, напишите несколько слов о посещении музея, который мы хотим создать здесь в память о великом Ленине, — с чувством произнес Иоахим Гавлена. — И в честь созданной им Красной Армии, принесшей нам освобождение, — добавил он.

…Прошли годы. Был, как и тогда, цветущий май, и улицы так же утопали в зелени каштанов. На соборе святого Вита развевались чехословацкий и советский флаги. На броне танка, установленного на площади Советских танкистов, рядом с цифрой «23» ярко алели тюльпаны. У гранитного постамента в почетном карауле замерли пионеры пражских школ.

Комфортабельный автобус с советскими туристами свернул на знакомую Виктору Аслановичу улицу Гибернска и остановился у дома номер 7.

— Прошу внимания, — раздался голос гида, — здесь у нас большая остановка. Но прежде чем выйти, заглянем в прошлое этой улицы. Здание, которое перед нами, — это бывший Народный дом, в январе 1912 года здесь проходила русская конференция с участием Ленина. С 1945 года здесь находится пражский Музей В. И. Ленина…

Туристы вышли из автобуса, защелкали фотоаппараты и кинокамеры. Виктор Асланович Мурадян стоял поодаль, погруженный в воспоминания тридцатилетней давности. Вспомнился май 1945 года, Иоахим Гавлена…

Вошли в музей. Посетителей встретила молодая чешка.

— Рада встрече с советскими друзьями, — приветствовала она по-русски. — Добро пожаловать! В нашем музее вы узнаете о связях Ленина с чешскими социал-демократами, о Пражской конференции русских большевиков.

Чешка подвела туристов к экспозиции, открывающейся портретом Ильича.

— Впервые Ленин приехал в Прагу в сентябре 1900 года. Здесь он встречался с руководителями одной из типографий чешской социал-демократической партии. Приезд Ленина был связан с подготовкой издания общерусской политической газеты и организацией ее доставки в Россию через Чехословакию. Вы, очевидно, поняли, о какой газете идет речь, — об «Искре».

Из дальнейшего рассказа сотрудницы музея советские туристы узнали, что весной 1901 года Ленин снова был в Праге. Здесь он жил на квартире чешского рабочего Франтишека Модрачека, члена социал-демократической партии с 1897 года. Эта поездка была связана с получением заграничного паспорта для Надежды Константиновны Крупской в связи с ее поездкой к Владимиру Ильичу в Мюнхен, где жил тогда Владимир Ильич и где обосновалось ядро редакции «Искры». Именно этой пражской поездкой было навеяно письмо Ленина матери:

«…Жалею, не занимался я чешским языком. Интересно, очень близко к польскому, масса старинных русских слов. Я недавно уезжал, и по возвращении в Прагу особенно бросается в глаза ее «славянский» характер, фамилии на «чик», «чек» и пр., словечки вроде «льзя», «лекарня» и пр. и пр.»[4].

После поражения первой российской революции Прага стала одним из центров русских политических эмигрантов. Учитывая это, Владимир Ильич 1 ноября 1911 года обратился к руководителю чешской социал-демократической партии Антонину Немецу с письмом. Ленин просил его «помочь советом и делом» в организации в Праге нелегальной партийной конференции. Ответственным за организацию конференции от чешской социал-демократической партии был назначен член ее руководства Иоахим Гавлена, который после освобождения Чехословакии советскими войсками стал одним из активных создателей пражского Музея В. И. Ленина.

Сотрудница музея показала портрет Гавлены на стенде. У Мурадяна невольно вырвалось:

— Я знал его…

Все обернулись к Виктору Аслановичу.

— Вы встречались?

— Да, да — подтвердил Мурадян. — Я виделся с Иоахимом Гавленой в мае сорок пятого года. Это было здесь же, в этой комнате.

По просьбе товарищей Виктор Асланович рассказал, как он встретился с Гавленой. В рассказе он дошел до того места, когда Иоахим Гавлена достал из ящика стола книгу отзывов и попросил советских офицеров оставить запись о посещении Народного дома.

Сотрудница музея заинтересованно слушала.

— А дату помните? — спросила она.

— Это было в самом конце мая, — ответил Мурадян.

Попросив извинения, экскурсовод вышла. Через несколько минут она вернулась с книгой в руках.

— Подойдите все сюда, — позвала она посетителей музея.

Виктор Асланович оказался рядом с книгой. Экскурсовод перелистала несколько страниц и спросила:

— Ваш почерк, узнаете?

— Да, конечно…

Чешка торжественно произнесла:

— Это одна из первых записей в книге отзывов нашего музея. Сделал ее советский офицер тридцать первого мая тысяча девятьсот сорок пятого года, и он присутствует здесь. Позвольте, я прочту вам, что он написал тогда…

И она стала читать:

— «Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы составляем армию великого Ленина. И если из самой кровавой войны, какую только знала история, наш народ вышел еще более окрепшим, вышел победителем, если Советский Союз завоевал симпатии и любовь всех простых людей мира, если мы сумели отстоять не только честь и независимость своей социалистической Родины, но и помочь народам Европы освободиться от тирании фашистских варваров, то это потому, что наш путь озаряет ленинизм. Мы много читали о VI Пражской конференции, которая сыграла исключительную роль в истории нашей партии. Будучи за рубежом родной земли, освобождая Чехословакию от фашизма, мы мечтали побывать в доме, где проходила Пражская конференция РСДРП. Спасибо чешским коммунистам и всему чехословацкому народу за то, что они сохранили дом, связанный с именем великого Ленина».

И в этот раз, в мае 1975 года, у Виктора Аслановича было много встреч. И самая памятная, самая волнующая — в Млада-Болеславе, в городе, который он освобождал и почетным гражданином которого он является. В июне 1971 года подполковник запаса Мурадян получил из Млада-Болеслава Грамоту с гербом города и текстом:

«Подполковник Советской Армии Мурадян Виктор Асланович, бывший начальник политотдела 254-й стрелковой дивизии 73-го стрелкового корпуса избран почетным гражданином Млада-Болеслава за освобождение города в мае 1945 года».

Встречая советского офицера в день тридцатилетия освобождения города, болеславчане говорили:

— Вы прописаны навсегда не только в нашем городе, но и в наших сердцах.

В торжественный праздничный вечер гость из Советской Армении был представлен собравшимся во Дворце культуры спасенного воинами 254-й стрелковой дивизии автомобильного завода «Шкода». Виктора Аслановича попросили выступить. И он начал с тех же слов, что и 23 августа 1973 года на телестудии в украинском городе Харькове:

— Если бы меня, сына Советской Армении, спросили, с чего начинается Родина, то я бы ответил: «С площади перед Зимним дворцом, где русские рабочие, революционные солдаты и матросы под руководством ленинской партии в октябре тысяча девятьсот семнадцатого года зажгли великое зарево новой социалистической жизни». А если бы меня спросили: «А где кончается Родина?», то я не смог бы ответить. Не смог бы потому, что моя Советская Родина стала поистине бескрайней и необъятной, ее идеи не знают границ. Нет масштаба, которым можно измерить дела моей Родины, ее значение, вес и авторитет в мире… Нет такой меры, которой можно измерить дружбу наших народов. У нас много друзей, и самый большой наш друг тот, с которым мы вместе шли в сражениях и победили ненавистного врага — фашизм…

Ему горячо и долго аплодировали. Аплодировали Советской Родине, сыном которой он был и которую он представлял здесь. О которой он говорил с такой любовью и с такой преданностью. Аплодировали дружбе, скрепленной кровью, — самой крепкой и нерушимой вовеки.

После торжеств к Виктору Аслановичу подошла молодая женщина и, попросив извинения, сказала:

— Я знала, что на нашем празднике будут советские товарищи, и взяла из дома фотографию. Я принесла ее, вот посмотрите, не напомнит ли она вам май сорок пятого года?

Виктор Асланович взял фотографию и стал с интересом разглядывать. Без особого труда он узнал своего командира корпуса, прославленного генерала Саркиса Согомоновича Мартиросяна. Внушительный, с Золотой Звездой Героя и многочисленными орденами на мундире, он счастливо улыбался. На руках у советского генерала была чешская девочка.