Дороги шли через войну

Мирзо легонько хлопнул Ощана по спине, сказал:

— Слушай, что старшие говорят…

— Да я…

Но договорить фразу Ощан не успел, противник начал артподготовку.

— Всем в укрытие! Хорунжий — к пулемету, вести наблюдение, — приказал старший сержант.

Сам он тоже остался у пулемета. Снаряды пролетали над окопом и рвались в глубине ротного района обороны. Выступ на правом фланге роты, где находился окоп пулеметного расчета, фашисты, видно, не замечали. В воздухе появилась девятка наших «илов», эшелоном выше прошло звено истребителей, и вскоре впереди, в расположении врага, раздались ухающие взрывы — наши штурмовики ударили по огневым позициям врага. Артиллерийский огонь заметно ослаб, самолеты сделали свое дело.

Через минуту со стороны противника послышался рокот моторов. Мирзо привстал на сделанную в передней стенке окопа ступеньку, поднес к глазам бинокль, поводил окулярами вправо-влево и увидел фашистские танки. Бобаджанов насчитал двенадцать машин. За танками двигалась пехота.

— К бою! — скомандовал старший сержант.

Танки быстро приближались. Они уже были на уровне окопа пулеметчиков, слева от них. Еще немного — и немецкая пехота оказалась для расчета Бобаджанова открытой, не защищенной броней танков. Можно открывать огонь. Но Мирзо выжидал. На пути врага была неглубокая лощина, она хорошо просматривалась из окопа. Мирзо рассчитал: как только танки поднимутся на гребень, а автоматчики, отстав от машин на подъеме, задержатся, тут вот и ударить по ним из пулемета.

— Приготовиться!.. — скомандовал Бобаджанов.

До пехоты оставалось 300—350 метров. Трава в лощине была высокая, и гитлеровцы замедлили движение, стали отставать от танков.

«Все, пора», — подумал Мирзо и скомандовал:

— По фашистской пехоте — огонь!

— Тра-та-та-та-та! — заговорил «максим», посылая в лощину град свинца. Наводчик Хорунжий припал к оружию, словно слившись с ним. Справа, полуобернувшись к Василию, пристроился к пулемету 2-й номер Цыбулько. Он заправлял ленту, поддерживал ее руками, помогая двигаться к патроннику, который требовал новой и новой порции свинца. Чуть позади в окопе расположились остальные номера расчета — Юлдашев и Ощан. Каждый из них молча и сосредоточенно делал свое дело, обеспечивая стрельбу. Изредка то один, то другой приподнимался над окопом, вытягивал шею и смотрел туда, в лощину, куда бил пулемет. Фашистские автоматчики, попав под неожиданный фланговый огонь, заметались, ища спасения. Многие сразу же падали замертво. А Василий Хорунжий жал и жал на гашетку, сея смерть среди врагов.

Фашистские танки, перевалившие за гребень, были встречены огнем артиллерии. Запылала одна, вторая, третья машина.

— Так их! Так их! — радостно кричали пулеметчики.

Но радостное возбуждение длилось недолго: три фашистских танка, прорвавшись сквозь огонь наших орудий, двинулись к окопу пулеметчиков. Гитлеровские автоматчики, пропустив танки, поднялись и пошли за ними в атаку.

Мирзо глянул на своих подчиненных. Вроде бы не дрогнули. Хорунжий поправлял каску, подтягивая ремешки к жесткому, небритому подбородку. Лица Цыбулько из-за пулемета не было видно. Мирзо видел лишь полусогнутую широкую спину. Юлдашев и Ощан копошились у коробок с лентами.

— Приготовить гранаты! — приказал гвардии старший сержант и первым потянулся к вещевому мешку, лежавшему на дне окопа.

У пулеметчиков были противотанковые гранаты. Здоровяк Юлдашев взял две и связал. В расчете знали: Барот мог бросить связку гранат почти на такое же расстояние, на какое Цыбулько бросал одну.

Приготовив гранаты, пулеметчики стали ждать приближения танков. Лишь Хорунжий не вооружился «ручной артиллерией», а остался с пулеметом.

— Ничего, ребята, выдержим! Окоп у нас надежный. Крепость, а не окоп! Пропустим танки через себя и будем бить по моторной части. А ты, Василий, рази пехоту, не подпускай ее к окопу, — сказал Мирзо спокойным голосом. И это спокойствие передавалось подчиненным, хотя каждый из них знал, что бой будет не на жизнь, а на смерть.

До танков уже было метров четыреста. Первый, видимо обнаружив окоп пулеметчиков, ударил по нему из пушки. Затем открыл огонь и второй танк.

Снаряды ложились все ближе и ближе к окопу. Один разорвался совсем рядом, слева, другой рванул землю впереди. Но вдруг танки наскочили на минное поле. Раздались оглушительные взрывы, и две вражеские машины застыли на месте. Однако третья, проскочив минные заграждения, устремилась к окопу. До нее осталось пятьдесят метров, потом сорок, тридцать…

— Юлдашев, бросай! — крикнул Мирзо.

Резко размахнувшись, воин бросил связку гранат. Неудача… Гранаты разорвались в стороне. Зато вражеский снаряд разорвался в десяти метрах от окопа. Расчет засыпало землей. Когда Мирзо поднял голову, он увидел надвигающийся на окоп танк. Гвардеец схватил лежавшую рядом связку гранат и с силой бросил в бронированное чудовище. Взрывом порвало гусеницы. Танк покрутился на месте и через две-три секунды замер.

Расчет выстоял. А вот на левом фланге роты создалось угрожающее положение — замолчал пулемет. Фашисты осмелели, бросились на нашу траншею.

Оставив за себя Хорунжего, Мирзо побежал к замолчавшему «максиму». Так и есть — расчет весь вышел из строя. Старший сержант тут же лег за пулемет и ударил по наседавшим гитлеровцам.

— Молодец, комсорг! — крикнул командир взвода, увидев Бобаджанова. Лейтенант послал в помощь Мирзо красноармейца Васюкова. Солдат оказался расторопным. Он четко выполнял все команды старшего сержанта.

Напоровшись на меткий огонь пулемета, фашисты отхлынули. Но вскоре пошли в новую атаку.

— Давай, сынок, — сказал Васюков — он был гораздо старше Мирзо. — Вся надежда на тебя…

И «максим» опять «заговорил». Поле боя огласило дробное «та-та-та-та-та»…

Рота в неполном составе отбила и эту атаку.

Почти весь август шли, не затихая, бои на Сандомирском плацдарме. Гвардии старший сержант Бобаджанов не раз показывал в них свои отвагу и мастерство, за что был награжден орденом Красного Знамени. Мирзо Бобаджанову и его товарищам по оружию — Алексею Матыгулину, Фарфуддину Аминову и Антону Гливницкому была посвящена листовка. О подвиге Мирзо в ней говорилось коротко, но ярко:

«Контуженный, потерявший слух и речь, гвардии старший сержант Мирзо Бобаджанов не покинул поле боя. Его глаза видели врага, его пальцы сжимали рукоятки «максима», и он продолжал косить немцев. Когда гитлеровцы подобрались совсем близко к окопу пулеметчиков и начался бой гранатами, Мирзо был ранен. Он наспех наложил повязку и продолжал бой. Герой-комсомолец уничтожил в одном бою до взвода гитлеровцев и две огневые точки».

Текст, помещенный на плакате, заканчивался призывом:

«Воин! Бей врага, как бьют его Фарфуддин Аминов, Алексей Матыгулин, Антон Гливницкий и Мирзо Бобаджанов!»

Отразив атаки гитлеровцев и прочно закрепившись на достигнутых рубежах, наши части стали готовиться к наступлению. Командование и политотдел дивизии развернули широкую разъяснительную работу среди личного состава. Мурадян (накануне ему присвоили звание подполковника) постоянно бывал в частях, помогая коммунистам полков и батальонов вести партийно-политическую работу среди гвардейцев, мобилизуя их на решение новых боевых задач.

24 октября начальник политотдела дивизии гвардии подполковник Пантелеев прибыл в 294-й гвардейский стрелковый полк для вручения партийных билетов отличившимся на плацдарме бойцам, принятым в члены партии. С Пантелеевым был и Мурадян. Партийные билеты вручались в штабе, расположенном в небольшом домике. Сюда и были вызваны с переднего края молодые коммунисты. Пришли восемь гвардейцев — в касках, с оружием, у каждого на выцветшей гимнастерке ордена, медали. Среди них был и Мирзо Бобаджанов. Мурадян подошел к Мирзо, обнял его, спросил, как он чувствует себя после контузии. Дотронувшись рукой до новенького ордена Красного Знамени, Мурадян сказал:

— Слушай, Мирзо, у тебя скоро места не хватит на груди для наград… Куда будешь вешать их?

Мирзо добродушно улыбался, ему было приятно от таких слов, а что сказать, как ответить — не знал. Выручил командир полка полковник Харитонов:

— Мы ему выделим специальную машину для перевозки орденов. Так что бей врагов по-прежнему, крепко и метко.

Комната, где проходило вручение партбилетов, была убрана, стол застлан красным материалом. Начальник политотдела поздравил воинов со знаменательным для них событием.

— Вы прошли испытание боем, вы не дрогнули под пулями, выстояли в огне, показав бесстрашие, презрение к смерти и преданность Советской Родине, — сказал он. — Теперь каждый из вас будет сражаться с партийным билетом у сердца. А звание коммуниста ко многому обязывает. Дорожите оказанной вам высокой честью, бейте врага по-гвардейски. Помните: ваше место — впереди.

Начальник политотдела взял со стола красную книжечку и громко назвал фамилию того, кому этот билет теперь принадлежал:

— Бобаджанов Мирзо!

Со скамейки встал плотный, коренастый смуглолицый старший сержант, твердо шагнул к столу.

— Поздравляю вас, товарищ Бобаджанов, с получением партийного билета! Берегите его, поступайте так, чтобы не было на нем ни единого пятнышка и чтоб ваша совесть была тоже чистой…

Что можно было сказать в эту минуту? Тысячу слов скажешь — и все равно будет мало. Одно слово скажи, Мирзо. Одно, но такое, чтоб как пуля: выпустил, и попала в цель.

И он сказал:

— Клянусь!..

Мурадян понимал состояние Мирзо: такое событие бывает раз в жизни. Оно очень взволновало воина.

Вслед за Бобаджановым получили партбилеты другие бойцы. С приподнятым настроением они вернулись в свои подразделения.

В те дни побывал Мурадян в батальоне Ольшевского и там встретился с Юрием Дроновым, который тоже недавно стал коммунистом. Они долго беседовали.

— Слышал, Мирзо орден Красного Знамени получил? — спросил подполковник.

— Слышал. И в газете читал, и листовку храню в полевой сумке — тоже о нем, о его подвигах на плацдарме.

— Так что доволен учеником?

— Еще бы! Превзошел мои ожидания. — Дронов сделал паузу и закончил с гордостью: — У него талант пулеметчика. Я это сразу понял. Вот в чем штука, товарищ гвардии подполковник.

Мурадян улыбнулся:

— Талант, говоришь? По-моему, хорошо сказано. Только ведь талант надо заметить и развить. Не каждый может, а ты смог. Честь и хвала тебе…

В Мурадяне заговорил комиссар, привыкший глубоко анализировать факты и события, давать им должную оценку. Еще до войны, в университетские годы, занимаясь на историческом факультете, он написал теоретическую работу о применении марксистско-ленинской диалектики в области познания общественных явлений. Реферат Виктора Мурадяна получил тогда блестящую оценку. Профессор, его научный руководитель, долго беседовал с ним.

— Вам, молодой человек, надо подумать о диссертации, — сказал профессор, — из вас получится ученый.

Увы, война сорвала научную работу студента Мурадяна, перечеркнула университетские планы. Но знания, полученные в те годы, пригодились теперь.

В логове врага

Наступление наших войск с Сандомирского плацдарма началось 12 января 1945 года. Мощная артиллерийская подготовка длилась 110 минут. Почти два часа содрогалась земля от тяжелых разрывов. Залпы тысяч орудий слились в громовой грохот…

Настало время «Ч». Наши танки и пехота, идя за огневым валом артиллерии, в первые же сутки прорвали главную полосу обороны врага и стали развивать наступление в глубину. На фронте часто ругали погоду. А в те дни она была на редкость плохая. Несмотря на январь, шли дожди — неприятные, холодные, выматывающие. Земля раскисла. Танки и особенно колесные машины буксовали, туман, низкая облачность не позволяли авиации совершать боевые вылеты. И все же наши войска неудержимо шли вперед.

Чтобы увеличить темпы наступления, дивизии первого эшелона выделяли сильные передовые отряды с танками, артиллерией и саперами. Они с ходу захватывали важные рубежи, переправы, мосты, крупные населенные пункты и плацдармы на водных преградах, в скоротечных боях уничтожали части прикрытия и преследовали противника. В составе передовых отрядов действовали пулеметчики Юрия Дронова и Мирзо Бобаджанова.

17 января соединения 5-й гвардейской армии во взаимодействии с 31-м танковым корпусом овладели крупным промышленным центром и сильным узлом сопротивления противника — городом Ченстохов, пересекли границу Германии и начали продвижение в глубь Силезии.

Можно было понять, что переживали советские воины, вступив в пределы Германии. Наконец-то! Теперь уж недалек день окончательного разгрома фашистов в их собственном логове. Гвардии подполковник Мурадян, другие работники политотдела дивизии постоянно находились в полках. Командиры и политработники поддерживали боевой настрой гвардейцев, готовили их к решительному броску через Одер. В частях прошли митинги. В 294-м гвардейском стрелковом полку на митинге выступил комсорг 3-го батальона гвардии старший сержант Бобаджанов. Он высказал думы однополчан:

— Мы шли сюда долго, теряли дорогих людей, каждый километр стоил нам большой крови. И вот пришли! Впереди — логово смертельного врага. Пришла для фашистского зверя пора расплаты за все злодеяния. Но мы будем мстить только тем, кто будет оказывать сопротивление с оружием в руках. Геббельсовская пропаганда запугивает нами свой народ. Но правда возьмет свое. А правда в том, что советский воин видит разницу между гитлеровцами и немецкими рабочими и крестьянами, между фашистскими варварами и женщинами, детьми, стариками. Их кровь не прольется от этой руки, эта рука карает по закону, по справедливости…

С этими словами Мирзо поднял над головой правую руку. В шеренгах дружно захлопали, одобряя речь комсорга.

На своей территории фашисты дрались с отчаянием обреченных. Ожесточение боев нарастало и достигло наибольшего накала на одерском рубеже. Река Одер была серьезной водной преградой на пути к Берлину. Ломая сопротивление противника, полки дивизии вышли к Одеру 23 января 1945 года. Началось форсирование. Река здесь была покрыта тонким, ненадежным льдом. На отдельных участках шла шуга. Многие гвардейцы переправлялись на подручных средствах. И не одному десятку воинов пришлось искупаться в ледяной воде. Такая участь постигла и Юрия Дронова. Недалеко от берега взрывной волной опрокинуло плот, и воины шли по грудь в воде, неся на поднятых руках автоматы и станковый пулемет.

Пулеметный расчет гвардии старшего сержанта Бобаджанова форсировал Одер не со своей ротой. Накануне броска через водную преграду старшего сержанта вызвали в штаб батальона. Там он получил задачу: войти с расчетом в состав группы гвардии капитана Позднякова — заместителя командира батальона. На группу возлагалось особое задание: форсировать Одер южнее участка полка, закрепиться на западном берегу и отвлечь на себя внимание вражеских сил.

Поздняков тщательно отбирал людей. В группу автоматчиков решено было включить несколько бойцов полковой разведки. Для усиления придавался расчет станкового пулемета.

Группа Позднякова переправлялась через Одер в пять часов утра. В этот предрассветный час было мглисто, сыро, холодно. С реки дул колючий ветер, с неба сыпала мокрая снежная крупа. Плыли на плотах без шума, без разговоров. Враг, видно, не ждал здесь наших воинов, а когда, осветив ракетами реку, обнаружил на ней плоты, помешать им уже не смог. Гвардейцы переправились без потерь, с ходу захватили небольшой плацдарм, заняли оборону и начали закрепляться. Поздняков торопил бойцов: гитлеровцы могли в любую минуту атаковать.

Над Одером медленно растекалась мгла. Поздняков связался по рации с командиром батальона и доложил, что группа закрепилась и готова к отражению вражеских атак.

— А вы не ждите, когда вас атакуют. Начинайте сами. Открывайте огонь, отвлекайте на себя как можно больше сил противника, — приказал комбат.

Вражеские мины ложились все гуще на позиции воинов группы. Несколько бойцов было ранено. В пулеметном расчете Бобаджанова осколок мины сразил Василия Хорунжего. Мирзо бросился к нему, оттащил от пулемета, расстегнул шинель, хотел перевязать, но было уже поздно. Василий и слова не проронил. Боль не исказила его лица; казалось, он не испытал ни малейшего страдания, только губы побелели, словно покрылись легким ледяным налетом.

— Эх, Вася, Вася… Как же так получилось?! — с тяжелым вздохом шептал Мирзо, прощаясь с боевым другом и помощником, отличным наводчиком.

Весь расчет тяжело переживал смерть Хорунжего. Однако на долгую печаль не было времени. Фашисты пошли в атаку. Мирзо лег за пулемет вместо Хорунжего.

— Приготовились… — предупредил старший сержант подчиненных. Он установил прицельное кольцо на нужное деление, совместил целик с мушкой, придал стволу нужное направление, наведя его на середину фашистской цепи. Крепко сжимая рукоятки затыльника, Мирзо хладнокровно выжидал, подпуская врагов на близкое расстояние. Казалось, в его груди все замерло, и только сердце стучало все сильней и сильней.

«Огонь!» — скомандовал себе Мирзо и нажал на спусковой рычаг. Он дал длинную очередь, отпустил гашетку, перевел ствол чуть вправо, уточнил наводку и снова нажал на спуск. И еще длинная очередь, и еще… Справа и сзади слышались автоматные очереди, более глухие и более короткие. Это вели огонь бойцы Позднякова. В прорезь прицела Мирзо видел, как падали солдаты противника, как редела цепь атакующих, как они остановились, залегли…

Гвардии капитан Поздняков дал команду прекратить огонь. Наступила передышка. Пошел снег — мелкий, колючий. Острые крупинки падали на лица, падали и на ствол пулемета. Мирзо видел, как они таяли, едва прикоснувшись к нагревшемуся металлу.

К пулеметчикам пришел капитан Поздняков — как всегда спокойный, подтянутый. Казалось, ничто не могло вывести его из равновесия. Капитан легко спрыгнул в окоп, огляделся.

— Значит, и у вас есть потери? — спросил он. — Как фамилия солдата?

Бобаджанов ответил:

— Хорунжий Василий. Осколок мины пробил шею под самой каской. Умер сразу.

Лицо Позднякова помрачнело. Он достал из полевой сумки небольшой лист бумаги, карандаш и занес Хорунжего в список погибших бойцов.

— Это уже шестой, — уловив вопрос Бобаджанова, сказал капитан. — К сожалению, без жертв не обойтись. А сражаемся мы здесь не зря. Южнее Олау начали форсирование главные силы нашего полка. Мы оттягиваем часть войск противника на себя. Одну атаку отбили. Но надо быть готовыми к следующим. Пока есть время, углубляйте окоп, оборудуйте запасную позицию вон там, у кустов, ближе к дороге, ведущей к Олау. На вас надеюсь.

— Не подведем, — ответил Мирзо и отдал нужные распоряжения.

Передышка длилась недолго. Внизу послышались крики, стрельба — гитлеровцы поднялись и вновь ринулись на наши позиции. Враг, видимо, получил подкрепление, и теперь ударит сильнее. Так и получилось. И снова заговорил «максим», застрочили ППШ, из окопов в наступающих полетели гранаты. Мирзо опять вел огонь сам, вместо наводчика. Быстро кончилась первая лента. Помощник наводчика Ощан достал из коробки новую, вставил наконечник в окно приемника и только стал протягивать ленту влево, как вражеская пуля ударила бойца в грудь. Ощан присел и замер навсегда…

— Гриша! — крикнул Мирзо, все еще не веря в случившееся.

Над безжизненным телом Ощана склонился Юлдашев. Приложив к груди ухо, он с минуту молчал, а потом сказал Бобаджанову:

— Все, командир. Отвоевался…

Боль за товарищей и злость на врага пронзили сердце старшего сержанта. Мирзо готов был заплакать, и он бы заплакал, если б мог. Уже двое погибли на этой высоте, на этом одерском пятачке, захваченном гвардейцами. Хорунжий и Ощан — какие были ребята! Прошли вместе почти всю Украину, Польшу. Осталось немного идти, и вот все, конец.

— Барот, ложись к пулемету. Будешь моим помощником, — с трудом сказал Мирзо и нажал на спуск. Видя, как падали фашисты, он приговаривал: — Это вам за Хорунжего! Это вам за Ощана!

И еще одну атаку отбили бойцы Позднякова. Передохнуть бы, оглядеться, затянуться самокруткой. Да где там… Внизу, на дороге, со стороны Олау появились четыре фашистских танка. Это уже страшнее… Развернувшись, танки ринулись вперед; прикрываясь броней, вражеские автоматчики побежали вслед за ними. Возле наших позиций стали рваться снаряды. Они ложились все гуще и ближе, ряды гвардейцев редели. Из тридцати шести человек в живых осталось двадцать два. Положение все более осложнялось. Но десантники не отступили.

— По танкам, гранатами — огонь! — скомандовал Поздняков.