Дороги шли через войну

Уйпешт можно сравнить с Красной Пресней в Москве, с Арсеналом в Киеве. Уйпешт — цитадель венгерского рабочего движения и революционных выступлений пролетариата. И когда советским туристам говорили, что во время второй мировой войны уйпештские партизаны с оружием в руках героически сражались против фашистов, Мурадян вспомнил Тоуда и почему-то думал, что он приезжал с фронта именно к ним, уйпештским партизанам.

Автобус остановился на мосту через Дунай. Туристы вышли из автобуса и залюбовались красотой реки и величественным мостом, на котором стояли. Все было красиво, великолепно, дух захватывало от высоты и безбрежности раскинувшейся панорамы Буды и Пешта. Мост, словно гигантская рука, соединил их в единый архитектурный ансамбль огромного города, представляющего собой одну из красивейших столиц Европы.

Один из вечеров Мурадян провел на квартире у Белы Иллеша. Гость из Советской Армении сидел в мягком кресле в рабочем кабинете писателя и с удовольствием слушал венгерского друга, просматривал его книги, разглядывал картины, настольные вещицы-сувениры. К удивлению гостя, хозяин извлек из ящика стола небольшую квадратную коробку и, передавая ее Мурадяну, сказал:

— Вот эту вещь храню с войны…

— А что здесь? — заинтересовался Мурадян.

— Открывай коробку и взгляни.

В коробке была ручная граната. Увидев некоторое замешательство гостя, Иллеш улыбнулся:

— Бери, не бойся: граната обезврежена, без запала. Занятная вещица. С ней в феврале сорок пятого вместе с вашими солдатами я вошел в Будапешт. Так что это — последняя граната второй мировой войны, которая была у меня в руках.

Мурадян с любопытством взял гранату, подержал ее на ладони. Это была знаменитая лимонка — незаменимое солдатское оружие ближнего боя.

— Да, знакомая штучка, — задумчиво сказал Мурадян, возвращая лимонку хозяину. — Не раз выручала в бою.

— А меня ее боевая сестрица выручила, можно сказать, на пороге дома…

Иллеш оживился при воспоминании, прошелся по кабинету, остановился у окна.

— Ваши солдаты штурмовали эту улицу, — продолжал он. — Я продвигался сзади штурмовых групп вместе с начальником штаба батальона. Неожиданно из подвала дома выскочили четверо гитлеровцев. Я их запомнил, словно сейчас вижу: они были в касках и длинных грязных шинелях: заросшие щетиной лица перекошены злобой и страхом. Увидели нас, вскинули автоматы. Все, подумал, конец… Правда, подумать-то не успел. Прыгнул в сторону, за угол дома. Выхватил гранату и бросил из-за стены в фашистов. После взрыва выглянул — три трупа лежали на мостовой, а четвертый гитлеровец, волоча раненую ногу, пытался укрыться в подвале. Да не успел: очередь подоспевшего советского офицера сразила врага на ступеньках подвала…

— Виктор, а что тебе подарить на память о нашей встрече? — спросил Бела.

— У нас в Армении говорят: «Лучший подарок гостю — горы. Бери любую, только Севан не трогай», — пошутил Мурадян.

— Я знаю: Севан — красивейшее озеро. Видел его: им я любовался в тысяча девятьсот тридцать девятом году, когда приезжал в Ереван на тысячелетие армянского национального эпоса «Давид Сасунский»… Так вот — об озерах. Наш Балатон тоже красив, но ваш Севан в горах просто великолепен. Так что возьмешь на память? Выбирай…

— Бела Иосифович! Лучший подарок — твоя книга с твоим автографом.

— Договорились. Сейчас подпишу.

Бела Иллеш подарил книги, переведенные на русский язык. И теперь, когда писателя нет в живых, его книги на русском и венгерском языках и его портрет напоминают Мурадяну о пламенном революционере-интернационалисте, мужественном антифашисте, большом друге нашей страны и талантливом писателе, с которым Виктора Мурадяна свели дороги войны.

В Душанбе, в квартире Бобаджановых, заботливая Сабохат собирала чемоданы в дорогу. Военкомат выделил ветерану войны две путевки в Гурзуф. А тут из Полтавы пришла встречная телеграмма: городской комитет партии и городской Совет приглашали Бобаджанова в Полтаву на празднование 40-летия освобождения города от фашистских захватчиков. Телеграмма была официальной, она пришла в ЦК Компартии Таджикистана.

— Надо лететь, уважить просьбу полтавчан, — посоветовали в ЦК.

— Так мы в санаторий опоздаем. В Полтаве надо быть двадцать второго сентября, а путевки с двадцать третьего.

— Понимаем, Мирзо Бобаджанович, однако лететь в Полтаву надо. А в Гурзуф дадим телеграмму, предупредим о вашей задержке, объясним причину.

И Мирзо вместе с Сабохат полетел в Полтаву. Самолет приземлился в Борисоглебском аэропорту. Подали трап, прилетевшие вышли из самолета, спустились вниз и очутились в живом коридоре встречавших полтавчан. Мирзо с Сабохат шли по этому тесному коридору, смущенные и ошеломленные такой неожиданной встречей. Пионеры бросали им под ноги цветы, кто-то выкрикивал приветствия…

По поручению городского комитета партии Бобаджановых встречал секретарь Ленинского районного комитета партии Полтавы Алексеев — приветливый, жизнерадостный человек средних лет. Он был в светлом костюме, без головного убора. День был солнечный, теплый — самый подходящий для праздника.

— Добро пожаловать! Ласкаво просимо! — приветствовал Алексеев гостей и после знакомства повез их в город.

На другой день, 23 сентября, Мирзо и Сабохат были приглашены на праздничные торжества. Они проходили в городском парке Победы, в областном театре, на многих улицах и площадях.

По случаю праздника Мирзо надел костюм с орденами и медалями. Вышли из гостиницы на улицу и окунулись в ликующую толпу полтавчан. Многочисленная колонна празднично одетых людей всех возрастов двигалась мимо гостиницы по направлению к парку. Над колонной развевались алые знамена, звучала музыка. В руках у многих идущих были яркие цветы. Вся улица украшена красными флажками, лозунгами, плакатами, огромными транспарантами. Из динамиков неслись слова приветствия и признательности: «Слава доблестным советским воинам — освободителям Полтавы!», «Героям, нашим спасителям, — ура!»…

Мирзо взял Сабохат под руку, они встали в колонну ветеранов войны и пошли. На тротуарах, возле домов, на балконах — всюду стояли радостные жители города и горячо приветствовали ветеранов — освободителей Полтавы. Какая-то девочка в школьной форме с пионерским галстуком на груди подбежала к Мирзо, взяла его за руку и пошла рядом.

— Девочка, как тебя звать? — спросила неожиданную попутчицу Сабохат.

— Меня зовут Оксаной, — бойко ответила девочка. — А вас, тетя, как зовут?

— Сабохат.

— Как, как? — переспросила Оксана. Она заглядывала в лицо идущей рядом женщины со смуглым, не похожим на здешние, лицом и удивлялась: у этой женщины были черные волосы и такие же брови и глаза.

— Какое у вас имя странное. Я никогда не слышала такого, — вслух размышляла девочка.

В разговор вступил Мирзо:

— «Сабохат» — это таджикское слово, — сказал он, поглаживая рукой светлые, выгоревшие на солнце волосы юной спутницы. — В переводе на русский язык «сабохат» означает «рассвет», «утренняя заря». Поняла, Оксаночка?

— Поняла, только не очень, — призналась она.

Оксана оказалась бойкой на язычок. Она рассказала о себе, о своей школе, о маме, которая не успела собраться, все «наглаживает новую блузку», которую ей купил папа. А он устал ждать маму и ушел на праздник раньше и сейчас идет где-то там, впереди, наверное, уже к парку подходит… Рассказала и о своем дедушке Грицко, который «тоже воевал и у которого тоже есть ордена и медали».

— А дедушка-то здоров? Сколько ему лет? — поинтересовался Мирзо.

Оксана призадумалась, посерьезнела и стала отвечать по порядку:

— Вообще-то дедушка не болеет, да только стал какой-то тихий. Жалуется: ноги болят. Вот и на праздник со мной не пошел. Я звала, а он говорит — по телевизору буду смотреть. А лет дедушке много — больше восьмидесяти.

Перед самым парком Оксана попросила дядю Мирзо отпустить ее руку, и она сразу растворилась в толпе.

А Мирзо и Сабохат продолжали идти в шеренге ветеранов войны, двигаясь к парку. Мирзо с интересом оглядывал улицу и дома, стараясь вспомнить уже виденное, встретить знакомый дом или перекресток и связать их с событиями тех военных сентябрьских дней…

Полтава находилась в полосе наступления 5-й гвардейской армии, в которую входила 97-я гвардейская стрелковая дивизия. Данные разведки подтверждали, что враг готовится упорно драться за город, надеясь задержать на этом рубеже, открывающем выход к Днепру, наши войска. Гарнизон Полтавы был увеличен вдвое, на правом берегу Ворсклы фашисты заранее подготовили и укрепили оборонительные позиции. На подступах к городу были оборудованы различные инженерные сооружения, в самой Полтаве каменные здания приспособлены к круговой обороне. Все мосты через реку враг взорвал. Словом, наши бойцы знали: в городе и его окрестностях был подготовлен мощный узел обороны.

События развивались так. Передовой отряд полковника Гаева вечером 21 сентября вышел к Ворскле, форсировал ее в районе населенного пункта Кротенково, захватил плацдарм и завязал бой с противником, оборонявшимся на западном берегу реки. Полк, в котором служил Мирзо Бобаджанов, с боями продвигался к Ворскле севернее Полтавы. Фашисты оказывали ожесточенное сопротивление, широко применяя танковые засады, неоднократно переходили в контратаки, упорно цепляясь за господствующие высоты, населенные пункты, дороги. 21 сентября полк вышел к восточному берегу Ворсклы и начал готовиться к форсированию…

Размышления о войне были прерваны звуками музыки. Оркестр стоял по обе стороны от входа в парк Победы, начищенные трубы ярко сверкали, музыканты исполняли «Марш победителей». Движение замедлилось — широкий людской поток тихо вливался в ворота. От густых аллей повеяло прохладой, солнечные лучи не пробивали кроны деревьев, лишь местами на аллею ложились светлые солнечные полосы.

Праздничное шествие направлялось к старинному памятнику, сооруженному в честь исторической победы русских воинов над шведами в знаменитой Полтавской битве. Мирзо с волнением подходил к памятнику, он издалека узнал его: над ним парил, расправив могучие крылья, орел. Он гордо реял, держа в клюве и когтях венок Славы — славы русского оружия, славы Петра, гениально воспетой Пушкиным.

Пройдя к памятнику, Мирзо глянул вверх на орла и, не отрывая взгляда, стал внимательно рассматривать лавровый венок. Вспомнился день 23 сентября 1943 года. Освободив Полтаву, выбив врага из города, советские воины пришли в городской парк к памятнику с орлом и венком Славы. Недалеко от него солдаты копали братскую могилу, чтобы здесь захоронить погибших в боях за Полтаву. Пришел сюда с товарищами и Бобаджанов. Погибших хоронили с воинскими почестями. Мирзо смотрел на гордо парящего орла и невольно обратил внимание на такую деталь: в одном месте венок был разорван. Видно, фашисты перед отступлением решили выместить злобу на старинном русском памятнике и отбили часть венка.

Теперь Мирзо с радостью видел: венок был цел! Ничто не властно над славой русского оружия, над гордым духом и силой русского воинства, наголову разбившего у стен Полтавы полчища шведов, посягнувших на нашу святую землю. Не вышло у шведского короля Карла, не вышло у Гитлера, не выйдет и у любого другого агрессора! Советская земля, Советская Родина дороже всего на свете. За нее шли в бой и те, кто пришел сюда на митинг, и те, кто пал в жестоком бою под Полтавой и в самой Полтаве. Вечная память павшим и слава живым!

Вечером в областном драматическом театре состоялось торжественное собрание. Мирзо Бобаджанов был приглашен в президиум, ему предоставили слово. Сдерживая волнение, он рассказал о боях за освобождение Полтавы, назвал имена солдат, сражавшихся на этой земле.

— Назову еще одно имя, — говорил он. — Ефим Щербаков. Это был рослый, крепкий молодой солдат. Мы вместе прибыли на фронт из пехотного училища. Родом он из Киева, жил у самого Днепра. Отец его погиб в сорок первом году, обороняя Киев. А сын спешил освободить столицу Украины. На пути к Днепру была Полтава, и Щербаков рвался в бой. Он был в числе первых освободителей вашего города. Потом были бои на подступах к Днепру. Там меня ранило, и дальнейшая судьба Щербакова мне не была известна, И вот неожиданно получил письмо от его сестры из Киева. Она случайно нашла меня и сообщила, что ее брат Ефим погиб при форсировании Днепра…

Бобаджанов пожелал полтавчанам успехов в труде и большого человеческого счастья — жить и радоваться солнцу, цветению весны, багрянцу осени и детским улыбкам.

А после к Мирзо пробрался сидевший в зале пожилой мужчина в сером костюме, со многими боевыми наградами на груди.

— Мирзо! — крикнул он.

Услышав свое имя, Мирзо остановился, повернул голову на крик. Что-то знакомое послышалось в голосе, увиделось в лице. В памяти возникла фигура человека в солдатской каске… Да это же Попенко. Иван Попенко!

— Иван!

— Мирзо!

Они узнали друг друга после многих лет, прошедших с войны. Не виделись со времени боев на Днестре, с марта 1944 года. И вот случайная встреча в Полтаве. Бывает же так! Надо поговорить, посмотреть друг на друга, вспомнить… Попенко сказал:

— Тут и думать нечего. Едем ко мне, и все дела. У меня и переночуешь. Жена будет рада. А ты здесь один?

— С женой. Она сейчас подойдет.

Так Мирзо и Сабохат оказались в гостях у фронтового друга Ивана Александровича Попенко. Засиделись, проговорили, как бывает в таких случаях, далеко за полночь. Уже и гимн проиграли по радио и динамик смолк, словно ушел на покой, и Сабохат затихла, уложенная хозяйкой в постель, а они все сидели. Выходили подымить (курил, правда, один Попенко), снова садились и продолжали свое: «А помнишь?..»

— Если лейтенант Дронов помнит меня, то это приятно, — говорил Иван Александрович. — Вот ты, Мирзо, назвал его фамилию, и мне сразу вспомнилось его красивое и нежное, как у девушки, лицо.

— Ты прав, Иван. Лейтенант и на фронте не огрубел, следил за собой, как бы ни была тяжела обстановка.

— Ну, а сам-то как воевал, что с тобой было после того, как нас перевели в разные полки? — спросил Мирзо Ивана.

— Рассказ будет долгий, — ответил Попенко и стал вспоминать. В тот поздний час он поведал фронтовому другу то, о чем Мирзо не знал. Из учебного батальона Ивана перевели в 289-й гвардейский стрелковый полк. Это было после форсирования Днестра, когда дивизию перебросили в район Тернополя, для участия в Львовско-Сандомирской наступательной операции.

В августе 1944 года гвардии сержант Попенко попросился во взвод полковой разведки. Взводом тогда командовал гвардии старшина Александр Виноградов. Кто не мечтал послужить у прославленного разведчика Виноградова! Грудь старшины украшали три ордена Славы. Отважному разведчику посвящались листовки, его портрет был помещен на обложке журнала «Красноармеец». Короче, геройская слава о гвардии старшине Виноградове гремела по всему фронту.

Чтобы попасть к Виноградову, Попенко стал готовить себя к службе в разведке. Однажды — это было вскоре после освобождения Новоукраинки — Иван спросил у Дронова разрешения пойти в ночной поиск за «языком». Командир пулеметного взвода вначале и слышать не хотел. Отличного пулеметчика, командира расчета и — за «языком»… А если неудача и вместо фашиста принесут на плащ-палатке Попенко? «Не принесут, товарищ гвардии лейтенант, — доказывал Иван. — А немца точно притащим. Вот увидите…»

Попенко долго просил Дронова, горячо убеждал, что ему надо испытать себя в разведке, рассчитаться с фашистами за оккупацию Полтавы, за угон его, Ивана Попенко, на каторжные работы, за зверские издевательства после неудачного побега и за многое другое, что перенес, натерпелся. И Дронов наконец сдался, доложил о просьбе сержанта комбату и сам пошел к командиру разведки просить за Попенко.

Старшим группы был гвардии сержант Полозов. Кроме него и Попенко в ночной поиск пошли еще три солдата-разведчика. С наступлением темноты бесшумно перешли нейтральную полосу, обошли стороной вражеские траншеи и углубились в тыл врага. Через час вышли на опушку леса — в расположение артиллерийской батареи противника. Притаились в кустах, пригляделись. За орудиями светлела большая палатка. Там, судя по всему, отдыхали фашисты. Батарею охранял часовой. Все рассчитав и выждав подходящий момент, Полозов пополз к орудиям. Попенко и еще один разведчик ползли в пяти шагах сзади. Полозов подкрался к часовому, кинулся на него кошкой, зажал рот, свалил на землю. Подоспевшие разведчики засунули часовому кляп в рот, связали и повели «языка» к своим.

Вражеского артиллериста доставили благополучно. В штабе его допросили, и «язык» сообщил ценные сведения. За успешное проведение ночного поиска командир полка всей группе Полозова объявил благодарность. Утром, когда Попенко вернулся в свой взвод, гвардии лейтенант Дронов поздравил сержанта с поощрением, но тут же сказал, что больше за «языком» его не пустит.

А Попенко «заболел» разведкой, хождением по тылам врага, добыванием нужных командованию разведданных, захватом «языков». И как ни удерживал его Дронов, командир полка по просьбе гвардии сержанта Попенко перевел его во взвод гвардии старшины Александра Виноградова. Так Иван стал разведчиком. И все последующие дни и ночи войны были связаны у него с этой опасной, полной смертельного риска работой.

Однажды в ночном поиске разведчики нарвались на вражескую засаду. Гвардии старшина Виноградов получил смертельную рану и, не приходя в сознание, скончался. Группу возглавил Попенко. Фашисты били по вспышкам наших автоматов, забрасывали разведчиков гранатами. Одна из них разорвалась у ног Попенко. Осколки изрешетили Ивана, но он остался жив. Товарищи перевязали его, положили на плащ-палатку и вынесли в расположение полка. Принесли и мертвого гвардии старшину Виноградова.

Для Попенко настало время мучительной, отчаянной борьбы за жизнь. Врачи вырвали его из лап смерти, хотя Иван надолго прописался в госпитальных палатах. Из них он вышел в канун Дня Победы инвалидом войны.

Вот что рассказал о себе Иван Александрович Попенко своему фронтовому другу при встрече в Полтаве. На другой день они простились. Мирзо с Сабохат остались в Полтаве еще на день. Секретарь райкома партии Алексеев пригласил гостей из Душанбе за город. Была суббота, и день выдался жаркий. «Волга» катила не спеша то полем, то мелколесьем. И вот она остановилась в лесу. Алексеев и Мирзо вышли из машины и дальше пошли пешком. Через несколько минут лес расступился и они оказались на берегу реки. Это была Ворскла. Мирзо узнал ее. Взволнованный, он огляделся по сторонам и воскликнул:

— Так это ж то место, где мы форсировали реку двадцать второго сентября сорок третьего года! Как вы узнали, что именно здесь я был? Спасибо, что привезли сюда…

Мирзо и не думал, что когда-нибудь доведется ему побывать в столь памятных и дорогих для него местах. Опять нахлынули воспоминания. Сюда полк пришел вечером 21 сентября и стал готовиться к форсированию Ворсклы. Полтава была южнее, она ждала советских воинов. И они спешили к ней на выручку.

От реки веяло прохладой. Прикрытые от врага сосняком, воины готовили переправочные средства. Брали все, что было под рукой: доски, жерди, бревна. Эти средства так и назывались, — «подручные». Мирзо с товарищами по расчету углубился в лес, оттуда возвратились с охапками сосновых веток. Из них пулеметчики связали плот для «максима». С наступлением темноты подтянули его к самому берегу.

Оставшиеся часы до рассвета каждый коротал как мог. Редко кому удалось уснуть. Мирзо прилег под старой толстой сосной, сделав ложе из хвои и шинели. Со стороны реки слышались пулеметные и автоматные очереди, рядом кто-то тяжело дышал во сне. Мирзо думал о матери, которая ждет не дождется весточки от сына.

Может, на час и забылся во сне Мирзо. Чуть забрезжил рассвет, слегка просветлело между деревьями, лес ожил. Бойцы молча, сосредоточенно готовили себя и оружие к переправе. Мирзо с товарищами перенесли «максим» и сделанный из хвои плот к реке, осторожно спустили на воду, установили пулемет. И тут началась артподготовка. Орудия всех калибров, минометы, танки, «катюши» открыли такой огонь, что земля задрожала, как в судорогах, заходила ходуном, а прибрежные кусты запрыгали, будто ошалелые. От орудийной пальбы, визга, шипения снарядов, проносившихся над головой, от их грохота нельзя было уловить никакие другие звуки. Они тонули в адском шуме. В ушах стояло такое, что даже не было слышно, как рвались вражеские мины и снаряды…

Более двадцати минут наша артиллерия обрабатывала вражеский берег. Его скрывали дым и молочный туман, переливавшиеся над течением реки. Это было на руку бойцам, изготовившимся к прыжку через Ворсклу. И вот они вошли в воду. Песчаное дно опускалось все глубже, люди уходили все дальше от своего берега. Мирзо шел рядом с плотом, рукой придерживая пулемет. Потом, когда под ногами исчезло дно, он поплыл, толкая рукой намокший и отяжелевший плот.

Где-то на середине реки их накрыли огнем. Фонтанчики воды запрыгали от свинцового дождя. Теперь только вперед и как можно быстрее — в этом было спасение. Вперед, на тот берег, на врага, к Полтаве! Плывший рядом боец попал под град пуль, его голова тут же скрылась под водой. Мирзо придерживал пулемет, не мог бросить плот. Он крикнул командиру расчета:

— Товарищ сержант, Костин тонет!

Сержант плыл впереди. Он греб левой рукой, а правой держал над водой автомат. Услышав крик, обернулся:

— Бобаджанов, ты что?

— Костин утоп, его убило!

Сержант зло выругался и крикнул Мирзо:

— Вперед, к берегу! У пулемета заменишь Костина!

Через две-три минуты ноги почувствовали дно. Берег был в нескольких метрах. Упершись ногами в песок, Мирзо изо всех сил толкнул плот к берегу. Там был враг, там был бой — беспощадный, с кровью и смертью, но там была Полтава, и эта мысль вытесняла все…

Вот что вспомнилось и словно опять увиделось Мирзо Бобаджанову, когда он вместе с Алексеевым вышел на берег Ворсклы.

На другой день Бобаджановы простились с Полтавой и улетели в Крым на отдых. Покупались в теплом, ласковом море, съездили на экскурсию в Севастополь, отдохнули, подлечились.

Домой вернулись к началу уборки хлопка. Бобаджанов собрал секцию ветеранов войны, предложил организовать бригаду для сбора хлопка. Его охотно поддержали. Первым вызвался идти в поле майор в отставке Шайдуров — активист секции. Война искалечила его тело, отняла руку, но не убила могучий дух воина-коммуниста, не сломила волю фронтовика.

Примеру Шайдурова последовали подполковник в отставке Макеевский, а потом и другие.

Ветераны войны во главе с Мирзо Бобаджановым выехали в колхоз имени Ленина Ленинабадской области. Колхоз знаменит на всю республику. Руководит им участник войны, знатный хлопкороб дважды Герой Социалистического Труда Абдилзафар Саматов. В среднем за год колхоз собирает по 32 тонны первосортного хлопка-сырца. Это больше, чем выращивалось во всем Таджикистане до Советской власти.

Председатель Саматов сам встретил ветеранов, поклонился им в пояс:

— Большая честь принимать вас в колхозе. Ваши награды сияют ярче солнца, ваши глаза блестят, как у молодых джигитов. Да не устанут ваши руки, не ослабнут в биении ваши храбрые сердца…

В тот же день бригада Бобаджанова вышла в поле. К поясам подвязали мешки-фартуки, и пошли ветераны на хлопок, рассыпавшись в цепь, как в атаку. Согнувшись в пояс, обливаясь потом под палящим солнцем, они долгими часами собирали щедрый дар земли. Раскрытые звездчатые коробочки с хлопком манили к себе, завораживали ослепительной белизной. Но взять содержимое коробочек было нелегко. Высохшие на солнце, твердые и острые, они царапали до крови ладони, словно не хотели отдавать драгоценное содержимое…

Мирзо оказался наиболее крепким и выносливым. Он подбадривал товарищей, шутил, предлагал передохнуть.

— Рановато еще, командир, — отмахивались ветераны. — Мешки еще не полные.

Набрав полные мешки, сборщики относили их к тележкам, взвешивали хлопок и высыпали на тележки. С пустыми мешками шли назад и снова склонялись над кустами. Каждый собрал за день по нескольку десятков килограммов хлопка. Шайдуров с одной рукой не намного отстал от остальных.