Помоги проекту - поделись книгой:
Пока самолет выезжает на взлетную полосу, смотрю в иллюминатор.
— С Богом, — доносится рядом, и меня слегка вжимает спинку сиденья, когда самолет набирает скорость.
— Можно открыть глаза. Мы уже в воздухе. — Касается моего уха.
— Д-да? Уже? — Высовываю взгляд в «окошечко». — Боже! — вылетает невольно, и я кошусь в сторону священнослужителя. — Извините.
— Не нужно извиняться. Ничего плохого в этом нет. Бог всегда с нами, — отвечает добродушно, и я немного выдыхаю.
Ну, если Бог рядом, то все же будет хорошо?
Глава 2
Глубоко вдыхаю и пытаюсь расслабиться. Смотрю вниз, прилипнув к иллюминатору. Вроде и высоко, а, оказывается, не так уж и страшно. Так сразу и не скажешь, что под тобой девять тысяч метров пустоты. Прислушиваюсь к своим ощущениям: сильной вибрации в салоне нет, звук немного приглушен, а в остальном, вроде бы, я чувствую себя как обычно. Мозг работает, сердце стучит, глаза видят. Живая!
Ловлю лукавый взгляд своего соседа, пожимаю плечами, что я не трусиха, но все равно боюсь, и отворачиваюсь к окошечку. Достаю телефон и делаю несколько снимков, чтобы потом отправить маме и Аличевой. Не зря же я отстаивала это место!
Несмотря на Данкины предсказания о «спящем царстве» во время полета, в салоне, наоборот, наблюдается небольшое движение. Пассажиры разговаривают, встают со своих мест, ходят куда-то (наверное, в туалет), в общем, ведут себя вполне свободно. Это я сижу, замерев, как первоклашка на первом уроке. Еще больше вжимаюсь в свое кресло. Нет, я точно не сдвинусь с места, пока шасси не опустятся на твердую землю.
Мои соседи тихо беседуют между собой. Из-за давления на уши я не слышу, о чем они говорят, да и мне, если честно, не особо интересно. Я снова утыкаюсь в окошечко. На обратной стороне стекла образовываются кристаллики льда, своими лучиками напоминающие трещинки. Невольно ежусь, не давая воображению разыграться, и смотрю на облака, которые закрывают собой вид. Все-таки ими любоваться лучше снизу, а не сверху.
Мы летим уже около часа, когда мое внимание привлекает темное скопление воздушных масс. Со своего ракурса мне хорошо видно, как в стороне образовывается и надвигается грозовая туча, а когда черноту разрезает световой луч, я, не желая того, ахаю, привлекая к себе внимание.
— Что там? — интересуется мой сосед и наклоняется, чтобы посмотреть. — У-у-у, — тянет. — Будем надеяться, что нас не зацепит.
Ровно в этот момент голос пилота предупреждает о входе в зону турбулентности и убедительно просит не вставать со своих мест.
— А если зацепит? — спрашиваю, испуганно глядя в лицо мужчины.
— Не зацепит. Пилотам запрещено вводить самолет в грозовой фронт, они просто обойдут его стороной, — отвечает уверенно. — Максимум, мы пройдем по самому краю.
— А если молния попадет в самолет?
— Это тоже исключено. На каждом самолете есть электростатические разрядники. Они обычно располагаются на концах крыльев. И если в самолет попадает молния, они отводят электричество в воздух. Оно словно стекает по корпусу, а сам корпус остается нейтрально заряженным. — Получаю короткий ликбез.
— А оборудование? — напираю я, потому что в глазах стоит картинка, где приборы искрят, и самолет теряет управление.
— Оно тоже защищено специальным экраном. — Мужской голос звучит спокойно и убедительно, а я ловлю себя на том, что бесцеремонно разглядываю мужчину. — Самое страшное, что может случиться, это немного потрясет. Но турбулентность бывает и при чистом небе. Все зависит от воздушных потоков.
Его уверенность передается мне и успокаивает. Но я снова залипаю, рассматривая, как меняются вдалеке оттенки неба от темно-синего до графитового. И каждый раз, когда сверкает молния, рефлекторно вздрагиваю.
Стюардессы, проверив у каждого пассажира ремни безопасности, тоже садятся в кресла, по крайней мере по салону больше никто не ходит. Достаточно ощутимая вибрация заставляет меня выпрямиться и вжаться в спинку кресла. Разговоры в салоне стихают, и становятся отчетливее слышны гул двигателей и другие механические звуки.
Мой сосед через меня смотрит в иллюминатор. Его взгляд сосредоточен, а губы сжаты, он так близко, что я могу видеть каждую ресничку, но меня настораживают сдвинутые брови.
— Все плохо, да? — спрашиваю, замерев в ожидании ответа.
Мужчина отмирает, и его мимика меняется с напряженной на более расслабленную.
— Да, почему? Это всего лишь дождь. — На стекле иллюминатора появляются расплющенные капли.
Я кошусь на священнослужителя, и по его сложенным в молитвенном жесте рукам и движущимся губам догадываюсь, что тот читает молитву. Так некстати вспоминается мамин страх, что я могу пострадать во время полета. Судорожно сглатываю. Умоляюще смотрю на своего соседа и испуганно даже не прошу, а требую:
— Скажите, что все будет хорошо.
— Все. Будет. Хорошо, — отвечает, глядя в мои глаза, и накрывает мою руку своей.
Хватаюсь за чужую руку, как за спасательный круг, и снова поворачиваюсь к окну. На этот раз молния сверкает совсем близко, и я от испуга зажмуриваюсь, крепче вцепившись в точку опоры.
— Вам, может, лучше закрыть иллюминатор?
— Нет. — Бросаю категорично и открываю глаза. — Я должна видеть, что там происходит.
В мужских глазах мелькает удивление и интерес, заставляя меня смутиться от такого внимания. Опускаю взгляд и замечаю, что вместо подлокотника до сих пор сжимаю чужую руку. Разжимаю пальцы и виновато смотрю на бедного мужчину, которому досталось от моих ногтей.
— Извините, — мямлю, не зная куда деть глаза, и снова отворачиваюсь к иллюминатору. Даже делаю несколько снимков на камеру телефона, стараясь поймать вспышку молнии.
Снова начинает трясти, и жуткий звук, как будто по корпусу провели металлическим предметом, и самолет разваливается на части, режет слух.
— Что это? — спрашиваю чуть ли не с ужасом в глазах.
— Это нормально.
Самолет наклоняет вправо, и я невольно падаю на сидящего рядом мужчину. Он стойко держит мой вес, а я отчетливо слышу слова:
— Отче наш, Иже еси на небесех…
Впиваюсь взглядом в своего соседа. Быстро и часто дышу, чтобы хоть немного успокоиться. Неужели нагаданное маме предсказание сбудется?
Смотрю в чистые, ясные, но такие напуганные глаза, и понимаю, что готов смотреть в них бесконечно долго. Моя очаровательная незнакомка глядит на меня с такой надеждой, что, наверное, любой мужчина, оказавшись на моем месте, скрутил бы все молнии и развел тучи голыми руками. Но не я. Потому что тогда она опять отвернется, а я хочу, чтобы она на меня смотрела. Вот так, как сейчас. Словно я что-то для нее значу, и от моего ответа зависит, как будут развиваться события дальше. Нет, у меня нет желания быть богом, играя в судьбы людей, но хочется передать этой девушке свою уверенность и веру.
— Мы разобьемся? — спрашивает надтреснутым голосом.
— Нет, — отвечаю со всей убежденностью и беру тонкие холодные пальчики в свою руку. Не хочу, чтобы она меня отпускала.
Это неправильно. Но я ничего не могу с собой поделать. Я ничего о ней не знаю. Как и она обо мне. Между нами нет ничего общего кроме того, что мы оказались в одном месте в одно и то же время. Но меня не покидает чувство, что все правильно, и именно так должно быть.
Ее я заметил еще в аэропорту, и каждый раз, когда объявляли посадку на какой-то рейс, мое сердце замирало, что она сейчас улетит, и я ее больше не увижу. Я не знаю, что меня так привлекло в ней. Ведь после Снежаны ни одна не трогала моего сердца. Даже с Дарьей у нас больше деловое соглашение, чем отношения по любви. А тут, меня словно переклинило. Нет, незнакомка совершенно не похожа на ту, что я любил больше жизни, но что-то неуловимое все-таки было. Наклон головы, взгляд. То, как она убирает непослушную прядь за ухо, и то, как скользнув по мне взглядом, даже на мгновение не задержала его, а продолжила смотреть дальше.
Когда объявили посадку на мой рейс, я разочарованно взглянул в последний раз в ее сторону. Вот и все. Но когда она, сверив надпись на электронном табло со своим посадочным талоном, взялась за ручку своего чемоданчика, я остолбенел.
Неужели она летит этим же рейсом?
Ведь таких совпадений не бывает. Или судьба решила, что я уже достаточно заплатил за свои грехи, и дала даже не шанс, а крошечную надежду, что у жизни может снова появиться вкус?
Мое промедление стоило мне того, что незнакомка ушла вперед. Но она задержалась возле автобуса, разглядывая небо.
— Мне страшно, — произносит безмолвно. Читаю по ее губам.
И все: паника в салоне, надрывный плач ребенка, бубнящее бормотание молитвы рядом — все уходит на задний план. Все перестает быть важным. Остается только напуганная возможностью авиакатастрофы молодая девушка, которая, вцепившись в мою руку, жадно ловит каждое мое слово.
— Не бойся, — перехожу на ты, хотя мы даже не знакомы. — Все будет хорошо. Потерпи немного…
— Ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки…
— Аминь, — подхватываю чужую молитву. Из моих уст это звучит кощунственно, потому что я столько раз проклинал никому невидимого бога за то, что он забрал у меня Снежану.
Ремни безопасности и подлокотник между нами ужасно мешают, но она все равно прячет свое лицо, уткнувшись мне в плечо. Плачет?
Женских слез я видел достаточно. И они никогда меня не трогали. Но сейчас каждая слезинка обжигает мое сердце, и я готов продать свою душу, лишь бы незнакомка не дрожала так от страха.
Несмело, ведь я не имею на это никакого права, касаюсь гладкого шелка русых волос. Провожу по ним рукой. Успокаиваю.
— Не бойся. Мы скоро выйдем из грозового фронта, и все пройдет. Слышишь?
Кивает, не поднимая лица.
Как бы мне не хотелось отпускать ее, но я прошу:
— Сядь ровно и дыши. Слышишь? Дыши. Глубоко.
Поднимает на меня заплаканное лицо и снова кивает. Сглатывает и облизывает приоткрытые губы, но беспрекословно садится прямо. Моя послушная девочка. Такая смелая. Сам нахожу ее руку, и она переплетает наши пальцы, простым движением выкидывая меня за черту, из-за которой нет возврата. Только Снежана так держала меня за руку. И на долю секунды я чувствую ее близость… Ту самую, которой не чувствовал уже столько лет. Но на меня смотрят совсем другие глаза, и я ловлю себя на том, что теперь не смогу без этих глаз.
Вибрация усиливается. Мы «прыгаем» по воздушным ямам, моя соседка зажмуривается, с силой сжимая мою руку. Свет моргает, и с каждой новой вспышкой молнии за стеклом иллюминатора паника в салоне становится больше. А потом все резко стихает. Сглатываю, чтобы снять давление со слуха, но в салоне и правда становится тише.
Наклоняюсь к иллюминатору и смотрю, что там. Грозовой фронт остался позади. А впереди синеет небо с белоснежными облаками, словно там и не ведают, что творится совсем рядом.
— Мы выбрались, да? — Теплое дыхание касается моего уха, заставив пульс биться чаще.
— Да. — Поворачиваюсь и смотрю в блестящие, чуть покрасневшие глаза. На дрожащих ресницах заметны следы от слез.
Наши лица так близко, что я ловлю легкий, почти невесомый аромат парфюма. Вдыхаю глубже и дурею от этого запаха. Такого нежного и такого дурманящего. Жадно вглядываюсь в каждую черточку ее лица, и у меня такое чувство, что мы знакомы уже давно, а я даже не знаю ее имени!
— Правда? — выдыхает мне в лицо. Взгляд горит надеждой, а губ едва касается робкая улыбка.
— Правда, — отвечаю. Стираю рукой мокрую дорожку и ловлю в плен дрожащие губы.
Глава 3
Я не ощущаю вибрации. Совсем. Даже внутренности перестали прыгать вверх-вниз. Сижу и боюсь дышать. А вдруг… это уже все? Но нет. Я слышу голоса, могу пошевелить пальцами на руках и осторожно пытаюсь ногой нащупать свои туфли, которые сняла, когда мы взлетели. Кажется, они куда-то сдвинулись, когда самолет сильно накренило. Но искать свою обувь по салону самолета — самое меньшее, что меня сейчас волнует. Делаю вдох и чувствую запах мужского парфюма. Свежий, морской и такой… будоражащий. Приоткрываю глаза и вижу своего соседа, наклонившегося через меня. Как же обалденно от него пахнет, что я украдкой вдыхаю еще раз, чтобы насладиться сполна.
— Мы выбрались, да? — спрашиваю. И, вместо того чтобы выглянуть самой в иллюминатор, как завороженная, рассматриваю мужчину.
— Да, — отвечает, и мой взгляд сцепляется с бархатом его глаз.
— Правда? — Мне хочется сказать что-то другое, но от радости, что все позади, не могу выразить словами то, что чувствую сейчас. Облегчение, радость — это лишь песчинка того, что творится в моей душе. От понимания, что нагаданное предсказание, которым пугали меня всю мою жизнь, не сбудется, слезы счастья сами текут по щекам. Губы дрожат, пытаясь изобразить улыбку, но выходит криво. На самом деле мне хочется разрыдаться, выпустить эмоции, но приходится сдерживать их, чтобы не выглядеть совсем уж истеричкой в глазах этого мужчины.
— Правда… — Музыкой звенит в моих ушах его голос.
Он проводит большим пальцем по моей щеке и мягко стирает следы от недавних слез. Это так трогательно и чувственно, что я опять забываю дышать. От почти невесомого прикосновения чувства затопляют сильнее, эмоции переполняют, и мне просто необходимо их разделить с кем-то, иначе сама я не справлюсь. А когда моих губ касаются мягкие, теплые и такие нежные губы, я с радостью отдаю все то, что творится в моей душе. Со всей горячностью делюсь своими, вырвавшимися из-под контроля эмоциями, и с упоением ловлю новые, совершенно незнакомые мне ощущения, находясь на грани умиротворения и эйфории.
Наверное, целоваться с первым встречным, не самый разумный поступок. Но этот совершенно незнакомый мужчина, державший меня за руку в самые страшные в моей жизни минуты, намного ближе, чем это есть на самом деле. То недолгое время, проведенное вместе, сблизило нас настолько, словно мы знакомы много-много лет. Хотя я даже не знаю, как его зовут. Ситуация настолько абсурдна, что не укладывается в голове, и я совсем не уверена, что хочу сейчас об этом думать. Главное, что мы живы, а гроза осталась позади. А еще, это самый необыкновенный поцелуй, который я не смогу забыть. Как и свой первый полет.
Чувствую легкое разочарование, когда его губы отпускают мои, и поднимаю затуманенный, просящий взгляд. Это невозможно объяснить, но я сама тянусь и слышу собственный стон, когда он снова припадает к моим губам. Я готова умереть от этого поцелуя, лишь бы он не прекращался.
Мы оба отстраняемся, когда начинает не хватать воздуха. Жадно и рвано дышим почти в унисон. Поза жутко неудобная, а еще мы не одни. Но почему-то об этом я совершенно забываю. Сердце бьется как птица в клетке. Ему тесно в груди, и меня опять переполняют эмоции через край. Мы молчим. Оба. Слова излишни.
— Да пребудет с вами счастье, — раздается рядом. — Отныне и вовеки веков. Пред Богом открылись ваши души, и сами небеса дали вам свое благословение…
— Смотрите! Радуга! — раздается громко детский голос, и мы, не сговариваясь, устремляем свой взгляд на это чудо.
Радуга огромна. Такой, я никогда раньше не видела, и это поистине завораживающее зрелище. Здесь, на такой высоте, когда ты абсолютно беззащитен, все воспринимается совсем по-другому. Ярче, глубже, сильнее. Я не знаю, почему Дана называла перелеты самым мучительным временем. Это невероятно, когда смотришь на то, чему не можешь найти никакого объяснения. С точки зрения физики они, конечно, есть. Но сейчас я готова верить в чудо, а не в какие-то там физические процессы.
— Повенчанные небесами, — произносит кто-то сзади. — Это так романтично…
Не уверена, что эти слова сказаны в наш адрес, но мой незнакомец сжимает мои пальцы, давая понять, что тоже их слышал. Становится неловко, но почему-то это совершенно неважно. Я смотрю в бархатные глаза и улыбаюсь. Мужчина притягивает меня за плечи и прижимает к своей груди.
— Я же говорил, что все будет хорошо, — произносит проникновенно, затрагивая самые дальние уголки души, и я уверена, что теперь все будет хорошо.
— Спасибо, — шепчу чуть слышно, и закрываю глаза, слушая, как бьется чужое сердце.
Мне нужно время, чтобы прийти в себя, но пока я не хочу этого. Мне хорошо и тепло в этих объятиях. А еще, мне нужно найти свои туфли.
Теплое дыхание незнакомки касается моей груди, проникает внутрь и разжигает там настоящий пожар. Мое сердце щемит и разрывает на части. Вдыхаю пьянящий запах волос и совершенно не хочу думать о том, что скоро этот краткий миг, подаренный судьбой, исчезнет как наша радуга.
Через динамики доносится объявление, что полет подходит к концу, и мы приближаемся к конечному пункту нашего назначения. В салоне все оживает. Народ делится своими впечатлениями и эмоциями, выражает восхищение и благодарность стюардессам и экипажу, слышится много добрых слов. Я же дышу через раз, держу в объятиях затихшую незнакомку. Спина затекла, но я боюсь пошевелиться, чтобы только продлить этот сладкий миг.
— Задремала? — спрашивает священник.
Просто киваю, но этого оказывается достаточно, чтобы разбудить мою спутницу.
— Ой. Прости…те, — шепчет смущенно и садится прямо. Выглядывает в иллюминатор. — Мы уже близко?
— Да, — вынужден признать. А сам чувствую такое безнадежное разочарование, словно, отстранившись, она забрала часть меня.
Почему? Почему мы не встретились раньше? Почему она не появилась, когда я ненавидел весь этот мир и умирал от одиночества, и когда от полной безысходности дал слово другой… Как бы я хотел повернуть время вспять, не давать неискренних обещаний, не связывать себя по рукам вынужденными обязательствами.
Самолет идет на снижение, неумолимо приближая начало конца. Рейс прибывает строго по расписанию, не задерживаясь ни на минуту. И я впервые этому не рад. Потому что
Поделиться книгой: