«…Явись, осуществись, Россия!» Андрей Белый в поисках будущего

«Незнакомец с черными усиками, по-видимому, совершенно случайно попал на свою любимую тему; и, попав совершенно случайно на свою любимую тему, незнакомец с черными усиками позабыл о цели прихода, позабыл, вероятно, он и свой мокренький узелочек, даже позабыл количество истребляемых папирос, умноживших зловоние…» (81).

На спутанность мыслей, при видимой связности слов, которыми они выражены, может указывать и чрезмерная длина фразы: одно предложение занимает до 20 строчек (86–87). На этом фоне короткое простое предложение приобретает огромное значение. Таково, например, невинное на первый взгляд замечание: «По ночам иногда незнакомец сам с собой разговаривал» (81) – позже станет ясно, что речь идет о приступах бреда.

Таким образом, четкие, короткие фразы или части сложных предложений использованы в романе для обозначения поступков, совершенных в результате размышлений, или для воссоздания картины мира героя, воспринимающего действительность с позиций разума. Предложениями, в которых преобладают определения и дополнения, передан взгляд на мир героя, живущего чувствами.

Очевидно, что ни сухой деловой стиль повествования, которым описана служебная деятельность Аблеухова-старшего и теоретические занятия его сына, ни хаотичное нагромождение определений и слов одной части речи, характерное для фрагментов романа, рассказывающих о Дудкине, не отвечают представлениям писателя об идеальной лексико-синтаксической организации текста, как ни один из названных способов отношения к миру Белый не считает истинным. Автор романа заставляет героев пережить сильнейшие потрясения, следствием чего становится изменение их взгляда на мир. Все происходящие в мировоззрении персонажей перемены писатель выражает стилистически.

Поскольку, по мнению Белого, правильное отношение к миру возможно только при одинаковом развитии мыслительных способностей и чувств, организация текста, рассказывающего о потрясениях, которые привели к разрушению оков, надетых разумом на психику, в основе своей близкая деловому стилю речи, в то же время отличается от него усложненным строением предложений, появлением дополнительных эпитетов, сравнений, уточнений, повторов, более эмоциональной лексикой (см., например, описание бегства Аблеухова-младшего из дома Цукатовых; 169).

Книжные обороты, использованные для обозначения самых простых вещей, подчеркивают скованность героя, его стремление скрыть волнение: «Аполлон Аполлонович переменил положение тела…» – и даже: «Аполлон Аполлонович не раз менял положение совокупности сухожилий, кожи, костей, именуемых телом…» (182). На то, что сенатор нервничает, указывают многочисленные определения его действий: «с неумеренной нервностью потирал… ручки, подходил многократно к карточным столикам, обнаружив внезапно чрезвычайную вежливость, чрезвычайное любопытство относительно весьма разнообразных предметов…» (182). Сильная степень нервного возбуждения Аполлона Аполлоновича передана сравнениями («поразило, как громом»; «будто увидел, как режут лимон»), риторическими вопросами («уж родной ли ему его сын?»), вводными слова («вероятно»), повторами («гаденький», «гадкий», «изгадить»), определениями в превосходной степени, оценочными словами («настоящий ублюдок», «ужаснейший негодяй», «жидовская пресса»; 181–182).

Эмоциональная лексика в сочетании с приёмом синтаксического параллелизма:

«Сын его, Николай Аполлонович, ужаснейший негодяй, потому что только ужаснейший негодяй мог вести себя таким отвратительным образом: в продолжение нескольких дней надевать красное домино, в продолжение нескольких дней подвязывать маску, в продолжение нескольких дней волновать жидовскую прессу» (182) —

отражает стремление героя успокоиться, взять себя в руки.

Наконец, бессвязные предложения, пропуски слов, фиксация деталей посторонних предметов свидетельствуют о том, что герой пребывает в состоянии крайнего потрясения:

«…Вон – кариатида подъезда; ничего себе: кариатида. И – нет, нет! Не такая кариатида – ничего подобного во всю жизнь он не видел: виснет в тумане. Вон – бок дома; ничего себе бок: бок как бок – каменный. И – нет, нет: бок неспроста, как неспроста и всё: всё сместилось в нем, сорвалось; сам с себя он сорвался…» (191).

Стилистика частей романа, рассказывающих о переживаниях отца и сына Аблеуховых, изменяется в одном и том же направлении: фиксируются детали, появляются обрывы, обозначенные многоточием, множество тире, скобки, вопросы (235–237), – что свидетельствует о подобии самих переживаний.

Восприятие действительности Александром Ивановичем на протяжении романа не меняется: в шестой главе, как и в первой, в деталях обрисованы лестница дома, в котором проживал Дудкин; в подробностях описана одежда встреченного им Николая Аполлоновича (250–251); множество определений, сравнений, деталей отличает повествование о посещении Дудкиным Липпанченко, о его возвращении домой, о галлюцинациях, пережитых им в ту ночь.

Последнее появление Дудкина на страницах романа сопровождается детально проработанным пейзажем (385–386). Ветки и суки в восприятии героя превращаются в руки и головы, и из них складывается «тело, горящее фосфором». Из деталей вырастает целое, но целое превращается в деталь – «повелительно указывающую руку» (386). Возможно, это указание на то, что и от самого Дудкина осталась лишь часть – его тело: «– “Душа моя”, – встало из сердца: – “душа моя, – ты отошла от меня… Откликнись, душа моя: бедный я…”» (386).

В его последних впечатлениях мир всё больше распадается на части, которые, будучи описаны с множеством определений, как бы заменяют собой целое: «…Выглядывал женский нос…нос выглядывал робко; и – робко он прятался: нос – ястребиный; колыхалася на стене теневая женская голова… эта жалкая голова повисала на выгнутой шее» (387) и т. д.

Таково, по Белому, мировосприятие душевнобольных. Но человек с развитым сознанием может победить хаос, и это постепенное преодоление хаоса Аблеуховыми отражает стилистика романа.

Так, Николай Аполлонович, встретив после ночных потрясений Лихутина, отмечает про себя все детали его облика: «Вот так картузик! бежит себе на журавлиных ногах: пальтецо трепыхается, зонтик прорванный; и одна калоша не по ноге…» (325). При столкновении с Лихутиным нос к носу он увлекается ещё более мелкими деталями: отметив, что у Сергея Сергеевича перевязано горло, предполагает, что причиной тому – чирий, «чирий же, как известно, стесняя свободу движений…» (326) и т. д. Аналогичным образом не мог сопротивляться даже самой незначительной, появившейся в его голове мысли Дудкин. Однако Аблеухов смог четко определить причины своего «неузнания» Лихутина: «…во-первых, Лихутин облекся в партикулярное платье… во-вторых:…Лихутин был… выбрит…» (326).

Способ лексико-синтаксической организации текста, избранный писателем для описания встречи Аполлона Аполлоновича с женой, призван прежде всего подчеркнуть перемену в восприятии действительности Аблеуховым: «Первое, что бросилось на него, было… обстановкою… номерочка…» (398). Далее идет нагромождение существительных – описание увиденных героем вещей. Затем он видит Анну Петровну – следует подробное описание произошедших с её внешностью перемен, но из этого множества не ускользнувших от него деталей Аполлон Аполлонович выделяет главное – выражение глаз: «…Только два лазурью наполненных глаза… там блистали по-прежнему…» (399). Так Белый говорит об устанавливающемся в его герое равновесии между рассудком (умением отделить главное от второстепенного) и чувством (способностью видеть явление во всей полноте составляющих его деталей). О том же говорится и в Эпилоге.

Так стилистика способствует выражению одной из основных мыслей романа: найти свой истинный путь человек может, только исходя из равновесия разума и чувства.

* * *

Итак, типичный «русский европеец» в «Петербурге» живет идеей и вследствие того раздвоен. Как показывает Белый, никакая идея не может быть ведущим началом личности: идея разрушения общества путем отсечения от государственной машины различных её частей (революционный террор, Дудкин), как и идея защиты государственного порядка от любых посягательств (правительственные репрессии, Аблеухов-старший) разрушает личность. Так же воздействуют на человека отвлеченные философствования (Аблеухов-младший). Писатель убежден, что исключительно рассудочное восприятие мира вредит человеку и отказывается возводить в ранг религии и научные, и политические, и любые другие идеи. Попытка заменить религию идеей расценивается А. Белым как нарушение душевных законов, приводящее к “мозговым расстройствам”: ложная идея давит на человека, разрушая его сознание. Однако и жить не принимая никаких решений, полностью полагаясь на волю божию (Лихутин), неверно: бессознательная вера не дает спасения. Всё это, по Белому, односторонность, «Восток или Запад», а значит, ложь. Востоко-Западом, синтезом, рождающим новое качество, в это время становится для А. Белого антропософия.

Едва вступив на путь антропософского ученичества, Белый в письме А. Блоку, помимо подробного рассказа о разного рода странных событиях, которые непосредственно привели его к Штайнеру, объяснял свое решение тем, что и прежде, читая его в целом очень скучные книги, находил в них места, «сквозившие огромной близостью (так среди пустыни бывает иногда заброшен едва заметный прелестный цветочек)», по прочтении же фрагмента лекционного курса Штайнера почувствовал, что «голова… закружилась от бури света, от молнии какого-то ясновиденья; и всё написанное было каким-то нашим, родным». «С осени 1911 года, – пишет далее в том же письме Белый, – Штейнер заговорил изумительнейшие вещи о России, её будущем, душе народа и Вл. Соловьеве (в России он видит громадное и единственное будущее, Вл. Соловьева считает замечательнейшим человеком второй половины XIX века, монгольскую опасность знает, утверждает, что с 1900 года с землей совершилась громадная перемена и что закаты с этого года переменились: если бы это не был Штейнер, можно было бы иногда думать, что, говоря о России, он читал Александра Блока и “2-ую Симфонию”)».

Таким образом, первое, что привлекло Белого к Штайнеру, было ощущение какого-то глубокого внутреннего созвучия, которое он почувствовал между ним и собою, и интерес «доктора» к России, мысли о судьбе которой не оставляли писателя, жившего вдали от родины. При личной встрече Белого поразила сама фигура Штайнера, его глубокая, разносторонняя личность. Подход Штайнера к сверхчувственному, найденные им «методы познания внутренней жизни, аналогичные методам научным», тоже должны были внушить доверие А. Белому. Антропософия совпадала с «волимым» Белым духовным учением и в том, что результатом исполнения определенных упражнений провозглашала не только преображение души, но и изменение тела и далее, поскольку мир и человек развиваются в единстве, преображение мира.

Антропософия, в понимании Белого, «культура», нечто целое, «что неразложимо на философию, этику и эстетику»; антропософия «не была для него «определенным учением» – она влекла его к себе как раз тем, что обещала если не мир, то примирение между Кантом и Софией, индивидуализмом и соборностью, актом и созерцанием, Западом и Востоком»,[102] разумом и чувством. На синтезирующем характере антропософии А. Белый и делает акцент в «Петербурге».

Ариман и Люцифер

Антропософия утверждает, что сокровенная сущность человека находится в духовном мире, следовательно, преобразить себя человек может, только сознательно вступив в этот мир, для чего необходимо развить в себе способность к мышлению и чувствованию (сочувствию).

Разрушающее воздействие на личность ложных теорий, согласно антропософии, также устранимо путем проникновения в духовный мир, поскольку образ мыслей человека во многом зависит от духовных существ разного рода, в том числе и отставших на определенных этапах развития мира: люциферических и ариманических. Антропософы считают, что эти существа благотворно влияют на человека, если уравновешиваются друг другом. Вместе с тем «чрезмерное напряжение люциферических сил в душах становится источником всяких мечтательностей и спутанностей»[103], а ариманические духи, не встречая противодействия, ограничивают силу человеческого мышления чувственным миром. Одержимые Люцифером обожествляют себя, одержимые Ариманом утверждают, что нет ни Бога, ни души, что человек – только тело, плоть, а единственный существующий мир – мир физический. Люциферики слишком оторваны от реальности, для них идея значит больше, чем окружающий мир. В противоположность им ариманики не признают ничего, что существовало бы дольше земной человеческой жизни, для них важнее всего то, что ведет к благоустройству быта.

Ариманик в романе А. Белого – Аблеухов-старший. На подверженность сенатора влиянию ариманических сил намекают сравнения Аполлона Аполлоновича с камнем, трупом, смертью и т. п. (13, 15, 20, 30 и др.) Этим силам, овладевшим душой Аблеухова пятьдесят лет назад, когда «по глупой случайности он едва не замерз», в романе соответствует образ ледяной руки:

«В этот час своего одинокого замерзания будто чьи-то холодные пальцы, бессердечно ему просунувшись в грудь, жестко погладили сердце: ледяная рука повела за собой; за ледяною рукой он шел по ступеням карьеры…» (77).

По Штайнеру, «когда человек переживает необычный испуг или нечто подобное, то для значительной части тела на очень короткое время может наступить отделение эфирного тела[104]. Это случается, когда человек видит себя по какой-нибудь причине неожиданно близким к смерти». С отделением эфирного тела человек становится способным созерцать духовные миры, но они открываются неподготовленной душе как нечто ей совершенно чуждое. «Душа может почувствовать себя как бы смотрящей в бесконечную пустую, безжизненную пропасть». По прошествии этого момента ошеломленная душа начинает искать «доводов для возражения», «доказательств» против существования других миров, и это происходит оттого, что «душа ищет, чем бы оглушить себя, чтоб спастись от этого чувства». В такой ситуации она оказывается очень уязвимой для ариманических сил, так как её поиск идет в одном направлении с их деятельностью[105].

Переживание, подобное описанному Штайнером, и имеет в виду А. Белый, упоминая о старом происшествии с Аполлоном Аполлоновичем. Вся последующая умственная деятельность Аблеухова-старшего: изучение позитивистской философии,[106] сосредоточенность на карьере, земной жизни, отрицание всяких других жизней – может, таким образом, интерпретироваться как продолжающийся года поиск «доводов для возражения».

Люцифериков среди главных героев «Петербурга» двое: Александр Иванович Дудкин и Николай Аполлонович Аблеухов. Оба верят в сверхчувственное, не веря в Бога. Оба жизни предпочитают теорию.

Те из героев, кому удается избавиться от давления неправильно развитых духовных существ, отказываются от прежних убеждений, осознав их ошибочность. Так, о том, что Аблеухов-старший в конце романа обрел свободу от чрезмерного влияния Аримана, свидетельствует его отношение к жизни как к «мороку» (358), осознание им того, что есть нечто более ценное, чем жизнь, – чистая совесть. Об избавлении от люциферических иллюзий Николая Аполлоновича можно говорить в связи с его признанием, что события, происходящие с человеком во время земной жизни, способны повлиять на будущность его бессмертного «Я».

Антропософия. Путь преодоления двойничества

Для сознательной жизни в духовном мире человеку, согласно антропософии, прежде всего необходимо развить способность мыслить. Но этого недостаточно: «Доступ в духовный мир… может остаться закрытым для самого острого мышления, для самой совершенной научности, если душа ничего не приносит навстречу духовным фактам, готовым нахлынуть на нее, или сообщению о них».[107] Средством подготовки человека к сознательной жизни в сверхчувственных мирах духовная наука считает также «истинную способность к любви, наклонность к подлинному человеческому благоволению и сочувствию»[108] поскольку жизнь в элементарном мире – первой области сверхчувственного – характеризуется Штайнером как «вчувствование в других существ». В физическом мире к этому состоянию ближе всего любовь. Поэтому у Белого те герои, чьи способность и склонность к строгому мышлению всячески подчеркнуты, попадают в сверхчувственный мир лишь в результате сильнейшего эмоционального потрясения.

Роль чувства. Аблеуховы

Переживание сильнейшего стресса может выбросить человека из физического тела, тогда начинает казаться, что «имеешь перед собой не чувственный внешний мир, что ты находишься не в нем, но в то же время – и не в себе, как это бывает в обыкновенной душевной жизни»[109]. Николаю Аполлоновичу, прочитавшему записку с приказанием убить отца, всё вокруг показалось незнакомым:

«Вон – кариатида подъезда… И – нет, нет! Не такая кариатида – ничего подобного он никогда не видал: виснет над пламенем. А вон – домик: ничего себе – черный домик.

Нет, нет, нет!

Домик неспроста, как неспроста и всё: всё сместилось в нем, сорвалось; сам с себя он сорвался; и откуда-то (неизвестно откуда), где он не был ещё никогда, он глядит!» (191).

Необычность образа, использованного для выражения переживаний («кариатида… виснет над пламенем»), объяснима тем, что «при сверхчувственном переживании освобождение от чувственного тела не бывает полным. Последнее всё ещё продолжает жить вместе со стихийным телом и переводит сверхчувственное переживание в чувственную форму. И описание какого-нибудь стихийного существа… оказывается… фантастическим сочетанием впечатлений внешних чувств. Но… бывает верной передачей пережитого»[110].

Странные ощущения сенатора, узнавшего о готовящемся на него покушении: «…Все предметы вокруг вдруг как будто принизились… и казались ближе, чем следует; господин же Морковин как будто принизился тоже, показался ближе, чем следует: показался старинным и каким-то знакомым…» (191), – объяснимы тем, что в элементарном мире, куда душа попадает сразу по выходе из тела, нет такого, как в физическом мире, отделения своего существа от других: «В такие моменты чувствуешь себя связанным со всем, что можно назвать внешним миром. Всё окружающее чувствуешь связанным с собой, как в жизни внешних чувств – свою руку…Ощущаешь себя как бы сросшимся или сплетенным с тем, что можешь назвать миром»[111]. Поэтому само пребывание в душевном мире способствует изживанию из души эгоизма и антипатий, что и происходит в романе «Петербург» с Аблеуховым-старшим.

Побывав в ином мире, Аполлон Аполлонович «восчувствовал интерес» к обывателю (201), потому что понял, как тесно связан с теми, кого привык считать точками на небосводе, отделенными от него самого миллиардами верст. Человеческие чувства, много лет сдерживаемые ледяной рукой, прорвались наружу: неожиданно для себя Аполлон Аполлонович предлагает помощь встреченной ночью на улице девушке. Для нее он «не злодей, не сенатор: просто так себе – неизвестный добрый старик» (203).

Аблеухов действительно изменился. Решая следующим утром государственные дела, Аполлон Аполлонович, который прежде всегда «боялся выказать слабость: при исполнении служебных обязанностей» (47) и, слушая доклады, не позволял себе даже кивать, «взволнованно он теперь перевязывал кисти халата с гневно дрожащею челюстью» (356). Его отказ подписать бумагу, вероятно, предписывающую принять «печальные меры» к забастовщикам, объясним не только нежеланием нарушать законный порядок, но и тем, что люди для него перестали быть «обывателями», потому что накануне ночью он сам пережил состояние жертвы на пороге смерти. Аполлон Аполлонович соединил в себе обывателя и государственного человека: принял решение государственной важности, руководствуясь человеческими чувствами. Это решение было его последним делом: Аполлон Аполлонович уходит в отставку, но не из страха «пасть под бомбою» – его он уже пережил, а потому что он нынешний не мог продолжать службу, не изменив самому себе.

Переживания привели к укреплению души Аблеухова-старшего, который теперь при мысли о несчастье, грозящем другому, незнакомому человеку, испытывал такое же живое чувство, как при собственной своей неудаче. Задумавшись о своей обывательской жизни, Аполлон Аполлонович вдруг понял, что сам приготовил все события своей судьбы, сам виноват в том, что это была обывательская, а не человеческая жизнь, именно он, а не Анна Петровна и не Николай Аполлонович. Он простил их обоих («не ведают, что творят»), потому что осознал свою вину перед ними.

Это признание своей вины стало возможным только вследствие пережитых потрясений, вновь, спустя пятьдесят лет, открывших для него иной мир, откуда он смог посмотреть на себя в буквальном смысле слова со стороны.[112]

Сильнейшее потрясение дало шанс восстановить целостность собственной личности и Сергею Сергеевичу Лихутину. Два его главных жизненных интереса: любовь к Софье Петровне и соблюдение чести офицера – пересеклись. Он «вслух, при жене, дал свое офицерское честное слово, что к себе добровольно жену он не пустит» (195), но жену он любил «всею силой души» (62). Сергей Сергеевич не смог выбрать между офицерской честью и любовью, службой и частной жизнью и предпочел смерть.

Попытка уйти из жизни окончилась неудачей, но нахождение между жизнью и смертью повлияло на Лихутина. Незаметно для себя Сергей Сергеевич подменяет понятия («офицерское честное слово» превращается в слово, данное жене) и тем самым выбирает любовь. Лихутин, думая, что идет мириться с женой ради спасения чести мундира, на самом деле просто жалеет её, да и себя: он её любит, а она знает его не только как подпоручика, но и как человека.

Помирившийся с женой Сергей Сергеевич стремится предотвратить возложенное на Николая Аполлоновича отцеубийство, считая эту историю делом, «где каждый порядочный человек… должен вмешаться, пренебрегая приличием, общественным положением» (372). Речь идет уже не о чести мундира, а о человеческой порядочности вопреки мундиру и офицерскому слову. Сергей Сергеевич выходит в отставку: «Я службу бросаю… По причинам приватным, касающимся лично меня…» (327). Приватная эта причина – восстановление отношений с женой: теперь нет необходимости в ежедневных бегствах на службу. Но позже Лихутин говорит, что оставляет службу «благодаря» Аблеухову-младшему (361). И это тоже правда: Сергей Сергеевич должен уйти ещё и потому, что, оставшись офицером, он был бы обязан донести о готовящемся на государственного человека покушении.

Хотя Лихутину не удается соединить в себе офицера и мужа, как примирил в себе две половинки Аблеухов-старший (это обусловлено по многом рангом чина: глава Учреждения, в отличие от младшего офицера, сам принимает решения), но, с точки зрения А. Белого, поступок Сергея Сергеевича (отставка) тоже правильно найденный выход: герой освобождается от оков, наложенных на него должностью.

Кроме того, события, изображенные в романе, свидетельствуют о том, что при случайном попадании человека в иной мир его привычка к строгому, систематическому мышлению чрезвычайно важна. Различие между ситуациями, в которых в конце романа оказываются Аблеухов-старший и Лихутин (первый сохраняет здравый рассудок, тогда как у второго начинаются приступы «мозговой болезни», на которую Белый указывает определением «выглядел совершеннейшим идиотом»), обусловлено тем, что первый в полной мере обладает названной способностью, а второй – нет.

Сумасшествие. Роль мышления

Исследователи отмечают, что в творчестве Белого 1900-х годов безумие – «одно из средств познания запредельного», «формула духовного богатства». Не случайно возвращение к вечности Хандрикова, в имени которого, как отмечалось, скрыт намек на Ницше, происходит в клинике для душевнобольных. Однако в том же «Возврате» есть и другая трактовка безумия: страшный колпачник, приплывший к ребенку на огромной змее, этот «убийца, способный на все», тоже душевнобольной. Он «повторяется» в Ценхе, и эта характеристика его повторяется тоже: и Ценх «был душевно болен когда-то». Таким образом, уже в «Третьей симфонии» Белого безумие не только способ постижения Бога и Вечности, но и путь в руки дьявола.

Подобное отношение к «мозговым болезням» сохранилось у писателя и в 1910-е годы, и теперь А. Белый подчеркивает двойственность в положении душевнобольного. В «Петербурге» психически не совсем здоровые персонажи описаны по ассоциации то с Печальным и Длинным (неназванным Христом), то с Медным Всадником.

Многие черты Печального и Длинного Белого Домино: «костенеющие пальцы», «деревянная рука», борода, «будто связка спелых колосьев», «рваное пальтецо», «картузик»; молчаливость, особые жесты, А. Белый повторяет при описании Лихутина (324,360). Но в сцене объяснения с Аблеуховым проявляющий «откровенно сатанинскую радость» (365) Сергей Сергеевич становится похожим на Медного Всадника. Ср.: Дудкину «на плечо… упала дробящая камни рука и сломала ключицу, раскаляяся докрасна» (311) – и Николай Аполлонович «успел разглядеть… пятипалую руку, готовую упасть на плечо… Пятипалая не рука, а громадная лапа непременно упала бы Аблеухову на плечо, изломавши плечо; но он вовремя перепрыгнул через кресло» (371).

Двоится и образ Дудкина. В начале романа он выглядит как одержимый бесами: «… вы такие бы точно глаза встретили ночью в московской часовне Великомученика Пантелеймона, что у Никольских ворот: – часовня прославлена исцелением бесноватых…» (30). В середине произведения он напоминает Печального и Длинного: Он «поднял глаза, и – ну, вот: что-то печальное, что бывает во снах, – невыразимое что-то, без слов понятное всем, тут пахнуло внезапно от его чела, от его костенеющих пальцев.… Александр Иванович Дудкин, приложивши палец к губам, продолжал качать головой и молчать: незримое что-то, но понятное в снах, от него проструилось незримо – от чела его, от его костенеющих пальцев» (257). А в последнем описании ассоциируется с Медным Всадником: «…мужчина на мертвеца сел верхом; он сжимал в руке ножницы; руку эту простер он…» (393).

Именно этот акцент на двойственности положения душевнобольного позволяет говорить о том, что в 1910-е годы сумасшествие в оценке писателя определенно не является наградой: душа сумасшедшего разорвана на части, которые разведены слишком далеко друг от друга (Бог и дьявол – вот два полюса их притяжения), чтобы было возможно восстановить её целостность. Эта перемена в мыслях Белого обусловлена изучением антропософии, согласно которой способность строго и непредвзято мыслить является основным условием успешного ученичества.[113]

Мысли, которым предавались Николай Аполлонович и его отец, не были жизненными и потому не открывали им пути в иной мир, но потрясение, переполнившее содержанием пустые прежде души, превратило умственный процесс в правильную внутреннюю деятельность. Лихутин же, не обладавший «отчетливо развитым умственным аппаратом», с потрясением не справился. Впервые он был охвачен желанием понять суть произошедшего, осознать, что случилось, но не смог, а мозговое напряжение не прошло бесследно:

«…При малейшем житейском толчке обыденные люди лишаются разумения; нет, безумцы не ведают стольких опасностей повреждения мозга: их мозги, верно, сотканы из легчайшего эфирного вещества. Для простодушного мозга непроницаемо вовсе всё то, что эти мозги проницают: простодушному мозгу остается разбиться; и он – разбивается» (194).

Роль физического тела. Судьба Дудкина

Но и привычка к размышлениям, и ярко выраженная способность к сочувствию ещё не гарантируют беспрепятственного вступления в духовный мир: на дух и душу человека влияет состояние его телесного организма. Эту мысль в романе выражают образ и судьба Дудкина.

Александр Иванович Дудкин – человек далеко не бесчувственный, он готов многое стерпеть ради облегчения страданий другого (вспомним визит к Липпанченко по делу Аблеухова). Кроме того, он, ницшеанец, не чужд философии. Всё это плюс интерес к сверхчувственному привело его к порогу духовного мира. Но алкоголь, разрушая его физический организм, лишает героя способности к логическим рассуждениям; более того, время от времени Дудкин переживает периоды острого помешательства, которые объясняются «изношенностью» его «телесного состава»: «не курить бы, не пить: органы чувств снова будут служить!» (308). Приход Медного Гостя, крушащего лестницу, дверь и мебель, означает окончательный распад тела Александра Ивановича, неспособного более удерживать в себе душу.

Итак, в «Петербурге» Белый говорит о взаимосвязи всех трех частей человеческого организма: тела, души (чувства) и духа (мышления), о том, что к сознательной жизни в сверхчувственных мирах способен лишь человек, эти три сущности которого находятся в полном порядке, на надлежащем уровне развития[114].

Страж порога

В связи с образом Дудкина в «Петербурге» говорится ещё об одном важном событии, переживаемом учеником в процессе духовнонаучного обучения, – о моменте самопознания, называемом в антропософии встречей со стражем порога духовного мира. Страж порога – своеобразный двойник человека, существо, облик которого отражает духовные результаты его деятельности. В романе Дудкин своим «стражем порога» называет Липпанченко, который, благодаря целому ряду общих с ним черт, также может считаться его двойником.

Так, оба персонажа, кроме «поддельного» имени, имеют ещё и партийную кличку, одинаково несущую в себе отрицание: Неуловимый – Неизвестный.

Оба они провокаторы, Липпанченко – политический, Дудкин – духовный:

«“Так вы, стало быть, провокатор. Вы не обижайтесь: я говорю о чисто идейной провокации”. – “Я. Да, да, да. Я – провокатор”» (90).

Оба называют себя артистами.

Дудкин:

«Я спортсмен из чистой любви к искусству: и потому я – артист» (84).

Липпанченко:

«Я служу не за жалованье: я артист, понимаете ли, – артист!» (34).

Используют в речи близкие сравнения.

Дудкин:

«…Для нас, ницшеанцев, агитационно настроенная… масса… превращается в исполнительный аппарат… где люди… – клавиатура, на которой пальцы пьяниста (заметьте: это выраженье мое) летают свободно… и пока какой-нибудь партерный слюнтяй под концертной эстрадой внимает божественным звукам Бетховена, для артиста да и для Бетховена – суть не в звуках, а в каком – нибудь септаккорде» (84).

Липпанченко:

«Души настроены, как инструменты: и составляют концерт… Дирижеру из-за кулис остается взмахивать палочкой… Словом: концертное трио, где Россия – партер» (34).

Обоих по ночам преследуют видения: Дудкину мерещится на обоях лицо монгола, похожего на Липпанченко, а тому в складках одежды всё видятся чьи-то глаза (392).

По словам Р. Штайнера, страж «возвещает о своем значении приблизительно в следующих словах: “…Теперь для тебя самого должны быть открыты все добрые и все худые стороны твоих прошедших жизней. До сих пор…они были в тебе, и ты не мог их видеть… Теперь… они… принимают самостоятельный образ, который ты можешь видеть… И вот я сам – то существо, которое соткало себе тело из твоих благородных и твоих худых дел”»[115]. Применяя это определение к героям романа А. Белого, можно сказать, что Липпанченко – страж порога Александра Ивановича, существо беспринципное, провокатор, предатель – есть, по сути, выражение авторского отношения к деятельности Дудкина. Всё, что последний проповедовал, вобрал в себя Липпанченко. Суть дудкинской теории безобразна, отвратительна, как Липпанченко.

Антропософы считают, что именно при встрече со стражем порога духовного мира душа получает истинное знание о самой себе. Вид стража потрясает душу, так как человеку свойственно заблуждаться на свой счёт. Ужас, вызванный созерцанием стража, может привести к совершению ошибок, последствием которых станет гибель души. Эти ошибки: испугавшись стража, повернуть вспять или вступить с ним в борьбу – поочередно допускает Дудкин.

Боязнь признаться себе в предательстве Липпанченко (308), усиленное общение с ним с целью рассеять подозрения, наконец, пристрастие к алкоголю как средству на время преодолеть внутренний разлад, разрешить проблему ножниц: «алкогольные напитки… есть coincidentia oppositorum (совпадение противоположностей)» – всё это сродни бегству от стража. В этом одна из причин сумасшествия Дудкина.

Вторая ошибка при встрече со стражем порога – это борьба с ним. Борьба – это соединение, то есть шаг назад. В припадке помешательства Дудкину решение всех проблем видится в убийстве Липпанченко: «…Под ударом металла, дробящего камни, разлетится Липпанченко, чердак рухнет и разрушится Петербург; кариатида разрушится под ударом металла; и голая голова Аблеухова от удара Липпанченке рассядется надвое» (311). Однако убийство оказывается тем «экстравагантным поступочком», о котором Шишнарфнэ говорит Дудкину как об «окончательном пакте для получения паспорта» (303) в аду. Белый в этой ситуации не просто сторонник христианской заповеди «не убий», но и убежденный антропософ: в книге Р. Штайнера страж порога говорит следующее: «Мне надлежит стать совершенным в самом себе, прекрасным существом, или же – погибнуть. И если бы совершилось последнее, я увлек бы за собой и тебя вниз, в темный, погибший мир».[116] В романе убийство приводит к окончательному соединению Александра Ивановича с Липпанченко: в финале седьмой главы Дудкин сидит верхом на трупе своей жертвы. При этом не сказано, раскрыты ли ножницы, зажатые героем в простертой руке, то есть решена ли мучившая героя проблема, так как если она и решена, то неверно. Убив своего стража, Дудкин и сам «погиб без возврата».

Истинный путь преодоления стража порога, исправления его ужасного облика – развитие в себе положительных черт, отказ от злых мыслей и поступков,[117] оставаясь вне пределов романа, утверждается по принципу «от противного».

Антропософия как христианство

Для автора «Петербурга» антропософия – научно понятое христианство. С целью показать это писатель воссоздает в романе основанную на антропософских положениях и соотносимую с христианскими представлениями символическую картину событий, происходящих с человеком после смерти. Такое значение имеет происходящее с Николаем Аполлоновичем с момента получения роковой записки до встречи с матерью.

В первые мгновения Аблеухова «охватил невыразимый испуг», «тьма объяла его… и тут, в темноте, в месте сердца вспыхнула искорка… искорка с бешеной быстротой превратилась в багровый шар: шар – ширился, ширился, ширился; и шар лопнул: лопнуло всё…» (187).

Это состояние по своему описанию похоже на обморок или на смерть (ср. С. 243). Предположить, что Николай Аполлонович впервые пережил здесь нечто подобное смерти можно на том основании, что практически сразу после этого он попадает в ад – один из тех адских кабачков, что основал когда-то Летучий Голландец.

Ад, или преисподняя, по-русски – «нижнее место»; писатель подчеркивает нахождение героя внизу: во время разговора с Морковиным Аблеухов «невольно свой взгляд, полный пытки, бросил… в потолок» (211), – и движение вниз: в кабачок просто вошли, но, выходя, спустились по лестнице (216). В самом же низу, как и подобает сатане, стояла «каменная громада» – Медный Всадник.

С адом связывается представление об огне и ледяном холоде. Писатель несколько раз упоминает о подобных ощущениях Николая Аполлоновича: «леденящим обжогом в ладонь упал номерок» (208); «петербургская улица начинала теперь, в помещении, едко печь лихорадкой» (208); «раскаленный добела мозг» (212). Описывая кабачок, Белый использует и другие признаки ада: кровь (210), дым (209,210), грязь (210), яд (210). Посетители кабачка, как и обитатели ада, «ни люди, ни тени».

В антропософии место, куда душа попадает непосредственно после смерти, называется душевным миром[118]. Целый ряд приведенных Белым признаков позволяет сделать вывод о его намерении изобразить в сценах в кабачке то, что происходит с человеком в душевном мире.

«Сверхчувственное наблюдение говорит, что этот мир… населен существами, вид которых для духовного взора ужасен и причиняет страдание; их наслаждение состоит, по-видимому, в уничтожении, а страсть их направляется на зло, по сравнению с которым зло чувственного мира кажется незначительным»[119]. Одним из таких существ можно считать Морковина. Этот мучитель Аблеухова напоминает то «трупного червяка» (212), то «просто чудовище», совмещающего в себе признаки пса, крысы и паука (215).

В душевном мире происходит в первую очередь избавление от низших чувственных порывов, себялюбивых инстинктов, а также от чувства антипатии вообще. Пребывание в областях душевного мира тем дольше и мучительнее для души, чем больше она во время физической жизни отдавалась удовольствиям чувственного характера. Мучения, которые испытывает при общении с Морковиным Николай Аполлонович («губы его неестественно растянулись в улыбке и, натянуто прыгая, задрожали (неестественно прыгают так лапки терзаемых лягушат, когда лапок этих коснутся концы электрических проволок)» (211); «волосы встали дыбом» (212); «пальцы его выражали томление смерти» (213); «пытка его перешла все границы» (215), он выглядел «как оскаленный зверь, затравленный гончими» (216) и др.), описаны на пяти страницах.

Пребывание в душевном мире не проходит для героя даром. Встретившись наутро с отцом, Аблеухов осознает, что ненависть к нему искусственна (221). В отце Николай Аполлонович впервые видит не абстрактное «я» и бренную оболочку, а существо, наделенное чувствами, и от этого в нём самом просыпается неведомое прежде чувство: «Николай Аполлонович затрепетал от взгляда сенатора… и странное дело: он почувствовал неожиданный прилив… любви к этому старому деспоту…» (235).

Вернувшись домой после проведенной в кабачке ночи, Аблеухов засыпает, и уже не повинующиеся ему, сами собой возникающие мысли оказываются мыслями о религии, о Боге. Белый пишет, что в моменты засыпания герой ощущал то же невыразимое чувство, что нападало на него время от времени «между двух подъездных дверей» (238). Это чувство в начале романа сравнивалось с первым загробным переживанием: «…Подъездная дверь звуком ударилась в спину; тьма объяла его; точно всё за ним отвалилось (так, вероятно, бывает в первый миг после смерти, как с души в бездну тления рухнет храм тела)…» (50). Этим образом писатель сообщает о втором переживании Николаем Аполлоновичем подобного смерти состояния.

Золотые граммофонные трубы, «уши рвущими звуками» сопровождавшие ресторанные мучения Николая Аполлоновича, в сознании засыпающего трансформируются в золотую архангелову трубу, возвещающую о начале Страшного суда. Состояния, пережитые Аблеуховым в кабачке, продолжаются над бомбой с введенным в действие механизмом. Ср. их описание, приведенное выше, с рассказом Николая Аполлоновича Дудкину: «…Все тело было, как волосы, – дыбом… будто садишься в нарзанную холодную ванну и углекислота пузырьками по коже – щекочет, пульсирует, бегает…» (264). Александр Иванович называет это состояние «переживанием… умирающего Диониса» (265), «первым переживанием загробным» (269).

Содержание сна позволяет говорить о более глубоком проникновении Аблеухова в сверхчувственные миры. На этот раз он оказывается в духовном мире, где ему открывается правда о его прежних воплощениях. Судьей выступает отец, принявший образ древнего бога Сатурна[120]. Согласно антропософии, Сатурн – первое воплощение нашей планеты, именно на Сатурне появились впервые зачатки человеческих существ. Фраза: «Все падает на Сатурн» – означает и смерть Николая Аполлоновича и уничтожение человечества. «Ужасное содержание души» Аблеухова разорвало «логику», и он лопнул: «С того места, где только что возникало из кресла подобие Николая Аполлоновича и где теперь виднелась какая-то дрянная разбитая скорлупа (вроде яичной), бросился молниеносный зигзаг, ниспадая в черные, эонные волны…» (243).

Это ощущение, напоминающее взрыв, есть, согласно антропософии, вживание человека в астральное тело. Р. Штайнер так описывает этот процесс: «Все, что ни есть в душе, стремится наружу из нее, порывается к чему-то иному…Чувствуешь в душе некий мир, но чувствуешь так, как если бы этот мир не хотел оставаться в твоей душе. Это вызывает чувство, как если бы каждая частность этого мира разрывала себя. Можно дойти до того, что эти частности начнут сами высвобождаться, что они как бы раздерут что-то похожее на душевную оболочку и покинут душу»[121]. Штайнер пишет также, что одновременно с этим переживанием (а герой Белого ещё дважды проходит через подобное ощущение разрыва сковывавших его оболочек; 320, 321) может начаться ещё иное, суть которого «состоит в том, что всё, бывшее у тебя раньше на душе, ты можешь ощущать как своего рода воспоминание, и тогда относишься к своему “Я”, каким оно было раньше, как относятся в чувственном мире к воспоминаниям…Отныне знаешь, что бывшее доселе “Я” ты несешь в себе как что-то иное, отличное от того, что ты есть в действительности»[122].

В «Петербурге» Николай Аполлонович, в очередной раз переживший разрыв в душе, тоже обращается к воспоминаниям: «…что-то в нём лопнуло, разлетелось; и – встал кусок детства» (321). Отрывки баллады «Лесной царь» не случайно звучат в этих воспоминаниях: мертвый младенец не столько сын сенатора Николенька Аблеухов (как полагает он сам), сколько божественное начало в душе Николая Аполлоновича, которое, казалось, погибло, но в действительности было не погублено, а лишь пленено люциферическими существами. Теперь начиналось освобождение: «Сердце его, разогретое всем, бывшим с ним, стало медленно плавиться: ледяной сердечный комок – стал-таки сердцем; прежде билось оно неосмысленно; теперь оно билось со смыслом; и бились в нём чувства; эти чувства нечаянно дрогнули; сотрясения эти теперь – потрясли, перевернули всю душу» (321).

Воспоминания Николая Аполлоновича о детстве разъясняют и значение такой несоответствующей его остальному облику черты внешности, как «светом стоящие волосы», и ещё более странного уточнения: «трудно было встретить волосы такого оттенка у взрослого человека; часто встречается этот редкий для взрослых оттенок у крестьянских младенцев…» (41). Вот она, сущность Николая Аполлоновича – в его волосах, он и сам «понял: он – малый ребенок» (322). «Надо было всё, всё – отрясти, позабыть, надо было – всему, всему – опять научиться, как учатся в детстве…» (322). Обращение героя к воспоминаниям означает переход к переживанию им своего «Я», освободившегося от астрального тела.

Следующее событие, встреча Аблеухова с Печальным и Длинным, неназванным Христом («Будто кто-то печальный, кого Николай Аполлонович ещё ни разу не видывал, вкруг души его очертил благой проницающий круг и вступил в его душу… раздалось что-то, бывшее в душе его сжатым…»; 323), – показывает, что произошло соединение «Я» с Божественным, с Духом, так как «подлинная сущность “Я” независима от всего внешнего… Ничто внешнее не имеет доступа к той части человеческой души, которая имеется здесь в виду. Здесь – “сокровенная святыня” души. Только существо, с которым душа однородна, может проникнуть сюда… “Я”…одинакового рода и существа с Божественным»[123].

После пребывания в высших областях духовного мира, куда и уносится «Я» для соединения с Божественным, становится возможным начало новой жизни в физическом мире. Но если человек в предыдущей жизни причинил кому-нибудь страдание, в будущей ему предстоит это страдание искупить. Роль искупительных для Аблеухова играют в романе события в доме Лихутиных.